40 : love

Спин — вращение мяча во время полёта, которое влияет на его траекторию и отскок.

Открытый чемпионат Японии, Токио, конец сентября 2024 Внизу хлопает дверь: Ацуму ушёл. Ацуму ушёл — и плечи Киёми облегчённо опускаются. Черный шум внутри слегка редеет. Он был плотным, таким плотным с той секунды, как Оми увидел отца в дверях, что с трудом удавалось услышать за ним свои мысли. Они всегда были с ним, сколько он себя помнит: эти шуршащие, звенящие каракули, клубящиеся внутри, будто кто-то в приступе безумия заполнил всю страницу беспорядочными ломанными линиями, которые никуда не ведут. Нигде не начинаются. Никогда не заканчиваются. Их статический рой — свидетельство о поломке, неверной радиочастоте, сбое в системе. Что бы он ни делал, как бы ни пытался, ему не удаётся переключить этот канал, перевернуть эту замаранную страницу, но иногда… Иногда черный шум внутри становится тише, светлее — почти серым. Никогда — белым. Иногда он не мешает ему дышать. Киёми смотрит на свою левую руку: пальцы свербят от чужих прикосновений. Ноют до самой кости. Тепло Ацуму разъедает кожу серной кислотой, и Оми лихорадочно вспоминает, чего он касался. Перил? Ручки двери? Своей сумки, но позже… Когда Киёми в последний раз протирал перила? Давно, слишком давно. Он должен обработать руки. Флакон с антисептиком дрожит в пальцах, и холодный гель смывает с кожи Ацуму вместе с его заботой. Почему?.. Почему он взял его за руку, несмотря на всё, что Киёми сказал и сделал?.. Но он ушёл. Слава богу, он ушёл. Оми боялся, что он заупрямится или выкинет что-то… ацумовское. Что он полезет к отцу, не понимая, что делает и чего это может ему стоить — с тем же беспечным импульсом, бездумной бравадой, с которой он погнался за вором в Нью-Йорке. Киёми до сих пор вздрагивает, вспоминая ту грязную подворотню, и чужие слова паникой звенят в голове: «У меня нож!» «Правда? Круто. А у меня ракетка». Идиот. Какой же он невозможный идиот. Слава богу он ушёл. Ему нельзя быть с этим человеком в одной комнате: Ацуму понятия не имеет, на что он способен. Сколько у него денег, и власти, и возможностей разрушить его жизнь по щелчку пальцев. Киёми считает от нуля до десяти, от десяти до нуля, пытаясь выровнять дыхание, как учил терапевт в детстве, пока отец не уволил его со словами: «Только зря тратим время. Тебе уже ничто не поможет». Мозг упрямо стопорится на шестой секунде, циклится. Шесть, потому что суббота. Отказывается считать дальше. Мизинец метрономом отмеряет секунды, стучась кончиком о ладонь. «Семь», — думает Киёми, и черный шум растёт. «Восемь», — и каракули мечутся. «Д…» «Де…» Он сдаётся и идёт вниз, и перила на лестнице сверкают зловеще и громко. Когда он протирал их в последний раз? Он останавливается на каждой шестой ступени, потому что каракули говорят: «Ацуму бросит тебя, если ты не сделаешь этого». Сегодня суббота, суббота — шесть, и Ацуму бросит тебя, если ты не сделаешь этого. Отец орёт на него, но Киёми почти ничего не слышит из-за чёрного шума внутри. Вставляет короткое: «Да, отец», надеясь, что к месту. Он всегда орёт — это неважно. Легче просто делать, что он говорит. — Если я замечу завтра, что ты ему поддаёшься, что не играешь в полную силу или что он отвлекает тебя… Ты слушаешь меня?! В глаза смотри! — Да, отец. — Жалкое ничтожество. Возьми себя в руки! — он указывает на его левую руку, вздрагивающую от нервного тика, и Киёми послушно перехватывает запястье, прижимая к телу. — Да, отец. — Ты не проиграешь этому гомику, ты понял?! — Да, от… — Каждый мяч, что ты пропустишь от него, будешь должен отработать сотней забитых мне на спарринге, — говорит он, и Киёми хмурится, зная, что последует за этим: — Иначе заболеешь СПИДом и сдохнешь. И педик твой сдохнет, — с явным удовольствием добавляет он. Всегда… Всегда это делает. Использует чёрный шум, чтобы посеять в его голове один из своих извращённых сценариев — каждый раз новый. «Опоздаешь на тренировку — переломаешь хребет и всю оставшуюся жизнь проведёшь в кресле». «Проиграешь турнир — я умру от рака желудка. Буду харкать кровью, пока весь не иссохну. Хочешь этого, а?» Всегда выбирает что-то конкретное, яркое, цепкое, что точно запутается в каракулях. — Да, отец, — кивает Киёми. Слушает о том, какой он бесполезный, больной урод. О том, как никогда не искупит вину за смерть матери. О том, как ей повезло, что она не видит, каким он вырос. Снова, и снова, и снова. Педантично продавив все больные места, отец наконец замолкает и идёт к двери. — Сделай так, чтобы мне больше не приходилось переступать порог этого безобразного дома, — говорит он, брезгливо окидывая взглядом обои с тигровым принтом. Оми невольно вспоминает день, когда риелтор привёл его в особняк: «Дом, может, и слегка экстравагантен, но…» Киёми не дал ему закончить, коротко бросив: «Я беру его». Он уже осмотрел корты, и остальное мало его заботило. Остальное было ярким, странным, не вписывающимся само в себя. Было нелепым, бредовым, калейдоскопным. Было чересчур, через-два-чура, через-сотню. Какофония светомузыки. Мишура в мясорубке. Фейерверк, разрывающий свалку. Всё казалось совершенно Оми неподходящим. Всё казалось неподходящим — и совершенным. Конечно, отец возненавидел этот дом с первой секунды. Он редко бывает здесь, почти никогда — Киёми сам виноват, что сегодня он пришёл. Не стоило пропускать тренировки. — Больше не придётся, — отвечает он и медлит, собираясь силами, чтобы выдавить из себя следующие слова: — Я не заставлю тебя снова приходить сюда. Ты… Ты можешь отдать ключи? — Зачем? — голос отца сух, размерен. Он больше не злится: уже высказал всё, что хотел. Киёми не даёт себе раздумывать над ответом. Помнит: «Если соврёшь мне хоть раз — покроешься гнойными язвами». — Мне стыдно, — отвечает он. — За свою личную жизнь. — И правильно, тебе должно быть стыдно, — давит отец. — Это извращение. — Я знаю, — кивает Киёми. — Оно неизлечимо. «Только зря тратим время. Тебе уже ничто не поможет». — Я не хочу, — с трудом продолжает он, — лишний раз напоминать тебе о своих… неудачах. И если ты отдашь ключи… Отец фыркает, доставая из кармана ключи и небрежно швыряя на пол. — Думаешь, я горю желанием смотреть на твой позор? Врываться сюда, застукивать единственного сына за педерастией? — Нет, отец. — Закрывай шторы, — с отвращением бросает он. — Если уж не можешь держать член в штанах. И уходит. В тишине пустой прихожей чёрный шум медленно набирает громкость. Амплитуда ломанных линий растёт, и Киёми чувствует, как они секут его мозг розгами, ускоряясь, запутываясь всё сильнее. Он выгнал Ацуму. Он выгнал Ацуму. «Ты понимаешь, что делаешь мне больно?» Паника адреналином разгоняет сердце. Каракули вьются в лёгких, стягивают их колючей проволокой. Он должен всё исправить. Как ему это исправить? И как давно ты протирал перила? Оми идёт в кладовку, берёт чистящее средство и распаковывает новую тряпку, новые резиновые перчатки. Пальцы дрожат. Он не простит тебя за это. Ты облажался, ты снова облажался, ты снова оттолкнул его — правильно, нечего ему делать здесь, с тобой, в этом доме, ты не заслужил его прощения, даже не смей пытаться что-то исправить, как давно ты протирал перила? Шесть ступенек, пауза. Сегодня суббота. Он бросит тебя. Он бросит тебя. Ничтожество. Грязное ничтожество. Ты убьёшь его, как убил свою мать. Ты знал, что в апреле нельзя надевать синие кроссовки, но ты надел их, и поэтому заболел, и она заразилась, и теперь она мертва, и это ты убил её, и как давно ты, чёрт возьми, протирал перила? Он трёт их, и трёт, и трёт, пока чёрный шум не становится серым. Никогда — белым. Но с серым он может дышать. Нужно написать Ацуму. Нет, нет… Нельзя писать ему. Ты выгнал его. Половина девятого, время пробежки. Если ты не пробежишь шесть километров шестьсот шестьдесят шесть метров, то Ацуму бросит тебя. Он бежит. Если ты не пройдёшь шесть уровней Royal Match, Ацуму бросит тебя. Он проходит. Если ты не… Этот вечер, этот бесконечный вечер никогда не кончится. Ацуму бросит его в любом случае — рано или поздно. Он поймёт, что ошибся, осознает наконец, что Киёми не может дать ему ничего, ради чего стоило бы терпеть всю его поломанность, всю его убогость. Снова возненавидит его, прямо как в детстве, прямо как когда…

***

Когда Киёми впервые увидел Ацуму Мию, им было по десять лет. Юниорский турнир, первый отборочный тур. Оми никогда не играл с ним раньше. Никогда даже не слышал о нём. Мия разгромил его в двух сетах. Сакуса знал, что это значит для него: каждый день турнира, в котором он должен был играть, но выбыл, отец превратит в ад на тренировках. Он знал это, но под конец матча забыл. Под конец матча в его голове был только смех Ацуму, его непонятная, нелогичная игра. Он играл неправильно. Не так, как учат. Красовался твинерами, будто подражая Иглесиасу, то и дело пытался подрезать дропшоты, хотя явно не владел этой техникой. Свободно жертвовал очками ради того, чтобы попробовать новое, будто это тренировка, а не турнир. И он всё равно выиграл. Он был хорош, слишком хорош, так естественно, интуитивно. Будто в нём было всё то, что отец годами пытался вбить в Оми тренировками. В нём были инстинкты, и задатки, и потенциал. Что-то яркое-яркое, большое, пульсирующее. Талант. Киёми знал, что в нём самом этого нет. «Поэтому тебе надо работать в десять раз усерднее других. Потому что ты бездарность. Ты понял меня?» Ацуму подошёл к нему после того матча. Сказал: «Блин, ты клёво играешь! Но я всё равно тебя круче! Можем затусить как-нибудь, если хочешь. Я тут с братом, нас все путают… Можешь дружить с нами обоими, а можешь только со мной! Было бы прикольно, если бы ты был только моим другом». Протянул ему ладонь. Потную и грязную, и Оми знал, что грязь означает болезнь, а болезнь — смерть. Его мама умерла прошлым летом, и это было его виной. Он попросил Ацуму помыть руки, и тот… Тот сказал, что это «полная тупость». Сказал: «Эй, пацаны! Оми-кун боится заразится от меня моей крутостью!» Сказал: «Понятно, почему у тебя нет друзей». И возненавидел его с тех пор. Всякий раз, когда они встречались на юниорских чемпионатах или в тренировочных лагерях, Ацуму делал всё, чтобы Оми знал, как сильно его бесит. Постоянные оскорбления, дурацкие розыгрыши, насмешки… Казалось, Мия видит его насквозь. Пока спортивные журналы писали о выдающемся вундеркинде, теннисном принце, наследнике Сакусы Томои, почему-то не в силах разглядеть его обман, Ацуму знал правду. Он видел Киёми таким, каким он был на самом деле: жалким фриком. И он хотел, чтобы Киёми знал, что он знает. Чтобы видел, что он видит. Вынести это было бы намного проще, если бы Ацуму и сам был… хотя бы немного, хотя бы самую малость таким же жалким фриком. Но он был талантливым, и весёлым, и все хотели дружить с ним и Осаму. Хотели участвовать в его глупых шутках, играть с ним, играть против него. Они взрослели — и Ацуму менялся, но, в отличие от Киёми, эти перемены не пугали его. Он отпускал сальные комментарии в раздевалках, гордился своей вульгарностью, держался так непринуждённо и открыто… Когда Киёми впервые понял, что Ацуму, возможно, тоже нравятся парни… Когда заметил его взгляды в общих раздевалках… Когда стал вслушиваться в его пошлые шутки… Когда Киёми осознал, что у них в конце концов всё же есть что-то общее: эта поломка, этот сбой, эта болезнь, — ненадолго ему показалось, что он победил. Он не знал, в чём именно, но чувствовал эту победу жаром в животе, искрами перед глазами. Но шли годы, и он понял, что даже единственное общее между ними — разное. Каким-то образом сексуальная ориентация не делала Ацуму поломанным, не делала неправильным или больным. Он был целым — может, даже более целым, — с ней. Почему-то он всё ещё был целым, и Киёми не мог ему этого простить. Он злился на Ацуму за то, что у него есть всё, чего ему самому не доставало: талант, друзья, поддержка семьи, смелость. О, сколько смелости в нём было. Сколько лёгкости. И сколько всякой дряни. И сколько бреда, всегда — бреда, всегда — отборного бреда. Он был таким… ярким. Таким странным. Не вписывающимся само в себя. Был нелепым, калейдоскопным. Был чересчур, через-два-чура, через-сотню. Какофония светомузыки. Мишура в мясорубке. Фейерверк, разрывающий свалку. Всё в нём было совершенно Оми неподходящим. Всё было неподходящим — и совершенным. А потом Ацуму ушёл из одиночного тенниса и бросил Киёми одного. И этого он тоже не мог ему простить. Пять лет. Пять лет он смотрел на него издалека. На то, как Ацуму тратит свой талант на парные турниры. Как несёт невозможную, отборную чушь в интервью. Как влипает в скандалы. Встречается с моделями, актёрами, барменами — с кем угодно, правда. Без разбора. Закончились оскорбления, розыгрыши и насмешки: Сакуса больше не был ему интересен. Нет, если бы так, Ацуму просто перестал бы его замечать. Но он избегал его. Выбирал турниры, где его нет. На больших чемпионатах игнорировал, если случалось пересечься. Маленький тесный мир большого тенниса разрезало на две части. Они играли в одну игру, но больше не существовали в одной плоскости. Не стояли рядом в одной турнирной таблице. И всё потому что Киёми, что? Выиграл у него? Это казалось несусветной глупостью, ошибкой. Мия не мог испугаться и сбежать. Он был смелым. И всё же он ушёл. Не смог смириться с поражением — и ушёл. Из-за него, Киёми. А он ведь так хотел выиграть этот матч. Впечатлить Ацуму тем, как вырос с последней встречи. Поставить его на место. Доказать, что чего-то стоит. Что хоть в чём-то он лучше, и, быть может, это крошечное «лучше» приблизит его к нему?.. Вместо этого оно лишь отдалило их сильнее. Пять лет. Пять лет Ацуму даже не разговаривал с ним, чтобы потом вдруг… заговорить. В мае, на Ролан Гарросе, до нелепости случайно оказавшись в том же отеле, что и Оми. В том же спортзале. И он всё так же его ненавидел. Подошёл к нему только для того, чтобы поиздеваться над видео, которые Сакуса смотрел. Влез в его личное пространство, зная, как жутко это бесит. Нёс какой-то бред, всегда — бред, всегда — отборный бред, за которым мысли Киёми не могли угнаться. И когда Оми — боже, как это было глупо, — с вызовом спросил: «Ты что, гей?», чтобы задеть в ответ, чтобы показать: я тоже вижу тебя насквозь… Ацуму тыкнул его лицом в свою гомосексуальность, будто хвастался тем, что хватает духа открыться миру. А ещё он говорил о минетах и был в одном только полотенце, а потом — и вовсе без него, и Киёми не хотел об этом думать, но не мог перестать. Никогда не мог. Ацуму Мия с десяти лет жил в нём вместе с чёрным шумом, вместе с каракулями. Такой же навязчивый, компульсивный и неизлечимый. Точно так же усложняющий ему жизнь. После случая в тренажёрном зале Ацуму стал приходить на его матчи и кричать ему с трибун, чтобы выбить из равновесия, залезть под кожу. За компанию с Киёми он ненавидел и его отца, и… Это было странно. То, как его громкий голос заглушал наставления, и Оми был уверен: в этом и была цель Мии. Помешать тренерским советам и добиться проигрыша Киёми. Он гадал, что бы сделал Ацуму, если бы понял, что невольно помогает ему? Его издевательские кричалки: «Вперёд, Оми! Красавчик!», — были абсурдно подбадривающими, специально, чтобы подчеркнуть невозможность их правдивости. Но в запале матча было так легко игнорировать их тайный смысл: «Провались. Проиграй. Неудачник», и просто… Просто слушать задор его голоса. Его тепло, хоть и не было искренним, грело так же, как настоящее. Ацуму снялся со своего следующего матча, которые они должны были играть друг против друга, перед этим заявив в интервью, что они друзья. Киёми прекрасно понимал, зачем он сделал последнее. Уколоть Оми, напомнить о прошлом. О: «Понятно, почему у тебя нет друзей». Ему всё ещё не было ясно, зачем Ацуму снялся. Так сильно не хотел делить с ним корт? Предпочёл потерять очки и деньги, лишь бы оставить Киёми с мерзким чувством незаслуженной победы? Что ж, ему удалось. Ацуму продолжал выводить его из себя и дальше: фарсом с парной игрой на Олимпиаде, сливами матчей, что должны были свести их в турнирной сетке, миллионом идиотских сообщений (бред, всегда — бред, всегда — отборнейший бред), шантажом… Он заставил его притащиться на корт в Лондоне, сам себя пригласил в его машину, отказывался покидать её до самого отеля, и… Там был паук. А насекомые означали грязь, а грязь — болезнь, а болезнь — смерть. Чёрный шум рос, каракули множились, и Оми нужно было… К чёрту. Он хотел этого. Он хотел, чтобы Ацуму вернулся. Вместе со своим бредом, всегда — бредом, всегда — отборнейшим бредом, который перекрикивал всё внутри, как тогда, на трибунах — его отца. Как теперь — тошнотворные мысли о волосах в сливе своими яркими образами, такими знакомыми, привычными, общими: тренировка, трава, мячи… Он безжалостно убил паука, с которым был мил минуту назад. Ему ничего не стоило ни то, ни другое. Залез в его джакузи. Флиртовал с ним. Шутил. Рассказал о родителях. Он генерировал столько… шума. И его шум, господи, его шум был таким красочным. Таким не-чёрным. Его новые интервью, его сообщения и фотографии, его пирсинг, его матчи, его победы и проигрыши — всё больше, и больше, и больше места занимали в голове Киёми, пока Ацуму Мия не стал его самой навязчивой мыслью. Но он всё ещё ненавидел Оми, ведь так? Ацуму доставал его, чтобы вывести из себя. Киёми был уверен в этом — ровно до тех пор, пока вдруг больше… не был. Завтрак в Нью-Йорке и его глупое, неловкое признание: «Я знал, что ты будешь расстроен». Украденный телефон и грязная подворотня, которая ещё долго будет сниться ему в кошмарах: «У меня нож!» Прогулка по Центральному парку, мечущиеся в голове мысли: что ему нужно от меня? «Всего лишь одно свидание!» Американский музей естественной истории. Его Уилламетт, который Ацуму облизал. Которого он заставил Оми коснуться. «И как? Преисполнился?» «Ты всё испортил». Он не хотел касаться его. Не потому, что это было его мечтой — что за чушь? Он надеялся, впрочем, что она прозвучала вполне убедительною. Он не мог сказать Ацуму правду. Метеорит означал грязь, грязь — болезнь, болезнь — смерть. Но Ацуму поставил условие: «Если ты коснёшься, я отдам тебе телефон». Он использовал ту же формулу, что и отец. Он использовал каракули. Это разозлило Оми так сильно, что весь следующий день он не мог сосредоточиться. За два сета в первом матче турнира он взял только одно очко. Отец орал, чёрный шум рос, и он попросил тайм-аут на перерыве, и… Ацуму сделал ему минет в общественном туалете. Он сказал ему выиграть — и Киёми проиграл. Ему снова начало казаться, что всё это злая шутка. Мог ли Ацуму ненавидеть его так сильно, чтобы пойти на подобное? Мог ли ненавидеть так сильно, чтобы взломать его почту, узнать номер рейса, пробраться на самолёт и занять сидение рядом? Чтобы… пересесть, когда чёрный шум едва не довёл его до панической атаки? Чтобы придумать Саймона? Гулять с ним по Ханчжоу? Это не имело абсолютно никакого смысла. Какую игру он вёл? Вёл ли вообще? Сакуса не понимал его. Всё происходило слишком быстро, слишком непоследовательно. Только ему удавалось убедить себя, что Ацуму действительно, искренне хочет с ним общаться, как иллюзия рушилась. Мия выпрашивал у него новый минет, а потом пропускал назначенное время встречи, будто издеваясь. А потом приходил, и снова, снова заглушал всё вокруг одним своим присутствием. Умолял подрочить ему — и сваливал, как только Киёми собирался сделать это. Снимался с турнира без всякой на то причины, вынуждая лететь за ним в Кобе и… Только тогда, в свежей, хрустящей тишине холодильника, сомнения начали отступать. Оми позволил себе поверить, что Ацуму пытался. Честно, упрямо пытался узнать Киёми, понять его, найти общий язык — так же, как пытался сам Оми. Почему? Он не стоил стольких усилий. Он был сложным, и сломанным, и жалким фриком, и: «Мы зря тратим время. Тебе уже ничто не поможет». Но Ацуму рисовал узоры на его спине, пока Оми говорил с отцом, — каракули, обычные каракули от лопаток до поясницы. Щекотные, нежные. Ацуму провёл для него стрим с лотерейными билетами и таблицей выигрышей и трат. Ацуму продолжал пытаться, и терпеть его, и мириться с тем, что Сакусе нечего, совершенно нечего было дать ему в ответ. Он даже минет ему не смог вернуть, чёрт возьми. И он выгнал его из дома. После самых счастливых, самых невероятных дней в своей жизни, когда единственный шум в его голове был красочным… он выгнал его из дома.

***

Киёми не знает, что делать. Как ему всё исправить? Имеет ли он право пытаться? На часах полночь, давно пора спать, но он лежит в кровати и пялится в глаза игрушечному пауку. Ацуму называет её Моникой. Оми не знает, почему, как не знает и почему забрал её тогда из отеля. Его ничто не заставило это сделать, не было никакой компульсии: «Если ты оставишь её здесь, в твоей подушке дома заведутся настоящие пауки». Нет, каракули молчали — говорило что-то другое. То же, что сказало ему принять приглашение на завтрак в Нью-Йорке. Согласиться на свидание в Ханчжоу. Сорваться посреди чемпионата в Кобе. Всё это он сделал не из-за чёрного шума, не из-за навязчивых мыслей: «Если ты не проведёшь время с Ацуму, ты умрёшь». Это был выбор — его собственный выбор, бредовый и красочный. Ему просто так хотелось… Так хочется быть с ним. «Не бросай меня», — думает Оми, сглатывая. Повторяет семь раз, потому что уже воскресенье. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я больше никогда, никогда не попрошу тебя уйти. Я буду стараться сильнее. Я стану лучше. И, быть может, это крошечное «лучше» приблизит его к нему?.. Если только он его не бросит… Если даст им ещё один шанс… Оми научиться быть с ним. Просто это так сложно, когда ты бездарность. Когда тебе надо тренироваться в десять раз усерднее, чтобы добиться того, что у других получается естественно и непринуждённо. Инстинктивно. Касания. Объятия. Близость. Слова, так много правильных слов вместо защитных реакций: оттолкнуть, задеть, не дать ему увидеть твоей убогости. Просто это так сложно. Касания, объятия, близость. Он проводит пальцем по плюшевой лапе, сжимая зубы: жалкий фрик. Обнимает дурацкую игрушку, потому что ему надо тренироваться в десять раз усерднее. Ацуму любит объятия. Оми… хочет их полюбить. Не думать о том, что чужая одежда грязная, а грязь означает болезнь, а болезнь — смерть. Прижимая к себе Ацуму, не считать секунды порциями по четыре — если четверг, порциями по пять — если пятница. С сексом всё куда проще: физическое удовольствие ярче чёрного шума, заглушает его. Объятия… тише. Но ему нравится касаться Ацуму. Он ненавидит это, но ему так сильно нравится. Его жёсткие волосы. Тёплые руки. Крепкие, твёрдые мышцы под мягкой кожей. Если бы только Ацуму дал ему шанс привыкнуть. Научиться. Если бы был способ попросить его об этом, не раскрывая своей никчёмности. Дать ему понять, что некоторым надо тренироваться в десять раз усерднее. Доказать: «Мы не зря тратим время. Что-то мне да поможет». Ты мне поможешь? Пожалуйста, помоги мне. Я так сильно тебя… Телефон вибрирует новым сообщением. [Ацуму Мия, 00:14: ты знал что пэрис хилтон клонировала свою собаку?] Оми молча смотрит, как новые и новые глупости появляются на экране. Ацуму опять несёт бред, всегда — бред, всегда — отборный бред. Перекрикивая чёрный шум. Выводя каракули дрожью на его спине. Щекотные. Нежные.