40 : love

0 («лав», Love) — ситуация, когда игрок не выиграл ни одного очка в гейме.

Открытый чемпионат Японии, Токио, конец сентября 2024 Всё утро Ацуму дуется на Саму, закидывая его сообщениями о том, как неустанно безвозвратно он собирается игнорировать его до конца жизни. Мудак не приедет на его финал! В Токио. Не в Нью-Йорк, не в Париж, не в грёбаный Сидней. В Токио. [Вы, 10:34: я тут зашёл в кафешку «предатели не сдерживающие своих обещаний» и там все тебя знают] [Вы, 10:34: странно да?] [Ctrl + V, 10:36: хз мб это потому что я у них в чёрном списке?] [Вы, 10:37: ты обещал приехать и ПРЕДАЛ МЕНЯ] [Ctrl + V, 10:40: когда я это обещал? я прямым текстом сказал тебе ЧТО НЕ ПРИЕДУ] [Вы, 10:41: ты сказал: я не приеду 😉😉😉] [Вы, 10:41: потому что имел в виду: я приеду и сделаю тебе сюрприз 😉😉😉] [Вы, 10:42: НО НЕ СДЕЛАЛ] [Ctrl + V, 10:43: всё пока мне работать надо] [Вы, 10:44: я больше никогда тебе не напишу] [Вы, 10:45: ни слова] [Вы, 10:47: встречу на улице — и пройду мимо] [Вы, 10:50: ты будешь умолять ацуму ацуму поговори со мной пожалуйста дай хоть разок услышать твой звонкий голосочек] [Вы, 10:51: но лишь молчание будет тебе ответом……] [Вы, 10:55: ауууу] [Вы, 10:57: хорош игнорировать меня] [Вы, 10:59: это Я тебя игнорирую!!!] [Вы, 11:03: саму] [Вы, 11:06: БЛЯТЬ САМУ ТУТ ТАКОЕ СЛУЧИЛОСЬ] [Вы, 11:07: САМУ СРОЧНО] [Вы, 11:07: саму я серьёзно] [Вы, 11:11: меня сбила машина] [Вы, 11:16: саму я буквально в скорой меня везут в больницу] [Вы, 11:21: врач сказал нужна операция шансы выжить пять процентов] [Вы, 11:27: Осаму, здравствуйте, это врач.] [Вы, 11:28: Мы собираемся оперировать вашего брата, всё очень серьёзно.] [Вы, 11:31: Ацуму умер: (] [Вы, 11:35: ладно саму мне правда помощь нужна] [Вы, 11:36: я не знаю как играть с оми] [Вы, 11:36: вспоминаю РГ 5 лет назад и меня клинит] [Вы, 11:37: я не могу снова проиграть ему] [Вы, 11:37: лучше уж сразу бросить теннис] [Ctrl + V, 11: 39: наберу?] [Вы, 11:40: я с тобой не разговариваю отстань] Ацуму победно ухмыляется и прячет телефон в сумку, переодеваясь в свежую форму. Чёрные футболка и шорты — спонсоры у него мелкие, но это пока: пиарщик уже работает над новым контрактом, который, по его словам, отправит детей Ацуму в Гарвард, а его собственным, Куроо, отпрыскам поставит брекеты. Цуму пропустил момент, когда они оба обзавелись потомством, но, хэй, по крайней мере его детям достался ум, а не кривые зубы. Он шнурует свои любимые розовые кроссовки, подтягивает носки. Проверяет, всё ли на месте: ракетки, полотенце, батончики, вода, электролиты, птеродактиль… Цуму проводит пальцами по единственному оставшемуся крылу, улыбаясь. Он готов. Он готов, так? Вся эта чушь, что он написал Саму, чтобы привлечь его внимание, не имеет ничего общего с реальностью. Так? Он не боится играть с Оми. Он ждал этого полгода. Ты избегал этого полгода. Вообще-то, нет, ты избегал этого пять лет. И всё это время Сакуса Киёми упорно тренировался и играл в одиночках, пока ты перекраивал свой стиль под парную игру. Он первая ракетка мира, а ты даже не в десятке. «Заткнись», — думает Цуму, решительно хватая ремешок сумки, и отправляется разминаться.

***

Трибуны заполнены. Японский чемпионат — и два японца в финале. Конечно, они заполнены. Ацуму встречают на корте куда с меньшим ажиотажем, чем Сакусу, но он всё равно раскланивается перед толпой. Ловит подбадривающую улыбку Мартана, который показывает ему два больших пальца. — Вижу, ты всерьёз подошёл к своему новому тренерскому образу, — говорит ему Цуму, пальцем проводя над верхней губой: Бонна решил отрастить усы. — Нравится? — смеётся тот. — Жуть, — улыбается Ацуму. — А ты знал, что усы придумало правительство во время войны, чтобы женщинам было не так грустно отпускать своих мужчин на верную смерть? — Эй! Моя девушка в восторге! — Она или врёт, или встречается с тобой ради денег, или… — он забывает, что хотел сказать, потому что Киёми подходит к своей скамейке и начинает раскладывать вещи. — Пс-с, — зовёт Цуму. — Оми! Сакуса скашивает на него раздражённый взгляд: о, он терпеть не может, когда ему мешают сосредоточиться перед игрой. Но Ацуму просто не может удержаться. После стольких лет они снова на одном корте, в одном финале. — Оми! — Что, — огрызается он, расставляя бутылки по ровной линии. Делает два глотка из первой. Ставит её на сантиметр дальше от остальных. — Дай попить. — У тебя своя вода есть. — У меня невкусная, — жалуется Цуму. — Ну дай. Тебе жалко, что ли? Киёми переводит взгляд на отца, нервно поправляет бутылки с водой, снова косится на Ацуму и… Он кидает ему бутылку. По трибунам прокатывается удивлённый шорох. Ацуму в шоке смотрит на воду в своих руках. Он ведь пошутил. Да ему даже пить не хочется. «Охренеть», — тупо думает он. Это что за чудеса щедрости? Привилегии бойфренда? Необратимые изменения в химии головного мозга? Это оно, то самое? То, что толкает людей на безумства вроде: «Оу, Мартан, милый, тебе так идут эти жиденькие усишки!» Вроде игрушечного мотоцикла в блендере. Вроде прокалывания члена. Вроде… вроде они по-настоящему вместе, да? Ацуму рассеянно откручивает пробку, делает глоток, и, твою мать, вода Оми действительно вкуснее. Судья зовёт их на жеребьёвку, и монетка падает орлом: Сакуса выигрывает право выбора первой подачи. Разумеется, он берёт её себе. Иначе Цуму бы заподозрил неладное, но… «Я не буду поддаваться тебе только потому, что ты мой парень». …Оми верен своему слову. Ацуму предпочитает хранить верность телу Оми, а не своим словам, но у каждого свои тараканы в голове, так? Или пауки. Да, определенно какие-то членистоногие. С чудесными несъёмными панцирями. — Ну что, два сета, а? — подмигивает Ацуму и прокручивает ракетку в руке. — А то у меня планы на вечер, не хочу задерживаться. Глаза Оми вспыхивают узнаванием, и губы вздрагивают намёком на улыбку. И это не просто дань прошлому. Это — согласие на свидание: «Значит, у меня тоже планы». — Как скажешь, — отвечает он, направляясь к своей половине корта. — Два сета. Бол-бой кидает ему мячики. Киёми отбивает их о землю, примеряясь. Два идут в карман, один он взвешивает в ладони. Мяч пружинит между кортом и ракеткой ровно пять раз перед подачей, потом Оми дёргает свою жёлто-зелёную футболку. Выравнивает мяч по центру ракетки. Замахивается. И подаёт. — Пятнадцать — лав. Какого?.. Ацуму не успевает добежать до него — никто бы не успел. Слишком сильный удар, слишком точный: прямо в угол, ровно по линии. Ладно. Допустим. Ему просто надо собраться, надо… — Тридцать — лав. — Сука, — выдыхает Ацуму, подпрыгивая раз, другой, встряхивая тело. Оно подводит его из-за сна на неудобном диване Суны. Из-за ноющего плеча — нет ничего удивительного в том, что оно болит, стреляет от шеи до лопатки. В конце концов, туда за последние сутки всадили не один нож. Всё это вина Киёми, который выгнал его из дома, и Осаму, который не явился на его матч. Следующую подачу Сакусы Ацуму берёт, но мяч улетает в аут. — Сорок — лав. Да что с ним не так?! Окей. Спокойно. Сейчас он… — Гейм. Сакуса Киёми. Лицо разрезает оскал, и Ацуму выдыхает зло и резко, убирая со лба волосы. Бонна что-то кричит ему, но Цуму машет рукой в его сторону: заткнись, заткнись, заткнись. У него всё под контролем. Так глубоко под контролем, что можно весь день разгребать землю лопатой, весь год, можно обогнуть раскалённое ядро Земли, докопаться до дна Тихого океана где-то в районе Уругвая и нахер захлебнуться. Но он не захлёбывается. У него всё прекрасно, всё чудесно, спасибо, что пришли, а теперь проваливайте к чёрту, заткнитесь, заткнитесь… — Заткнитесь! — орёт он трибунам, и получает выговор от судьи. Болл-бой кидает ему мячики, и Ацуму примеряется к ним слишком долго, тянет время. Просто подай, блять. Просто сделай это, как обычно. Четыре эйса — и гейм твой. Легче лёгкого, а? Мяч летит в аут. Он подаёт снова — и снова в аут. Судья засчитывает двойную ошибку и… — Лав — пятнадцать. Сакуса смотрит на него с другого конца корта. Хмуро, сосредоточенно, холодно. Нахуй эйсы. Он подаст аккуратно. Он подаст в безопасную зону — Сакуса отобьёт, он примет, игра завяжется, встанет на рельсы, возьмёт разгон. Ацуму запрыгнет в вагон, пробежится вдоль поезда, вломится в кабину машиниста и сядет за пульт управления. И не будет думать о том, что путь скоростных поездов проложен заранее и что место назначения не изменить. Он подаёт — аут. Подаёт — сетка. Подаёт — аут. — Лав — тридцать. Ацуму швыряет ракетку о пол. Судья что-то вякает о дисквалификации, если он продолжит. Может, так будет лучше. Может, Ацуму стоит запустить следующий мяч ему в башку. Он ошибается снова. И снова. И снова. Он отдаёт свой гейм из-за двойных ошибок, и тишина на трибунах становится осязаемой, густой. «Так вообще бывает? — молчит каждый на корте. — Он вдруг разучился играть?» Сакуса берёт свой гейм за пару минут. Злится. Ацуму видит это в его сжатой челюсти, напряжённых плечах. В том, с какой досадой он дёргает головой, когда очередной мяч Ацуму врезается в сетку. Он ходит по корту раздражённым зверем, акулой, в чей аквариум вместо сочного, кровавого куска мяса бросили кочан капусты. Недовольство рычит в нём двигателем Феррари, простаивающей в начале гоночной трассе, потому что оппонент прикатил к старту на трёхколёсном велосипеде. С пробитыми шинами. Без руля. Ацуму проигрывает первый сет с позорным, о, таким позорным и таким знакомым счётом: шесть — ноль. Он идёт к скамейке, не зная, за что взяться. Полотенце? Он даже не вспотел. Бутылки с водой? Ему не хочется пить. Птеродактиль? Пошёл нахуй. Он был уверен, что в этот раз всё будет иначе. Что случившееся пять лет назад — идиотский баг, который исправили в обновлении. Что он стал лучше. Что Оми стал… ближе. Но он всё так же невозможно, недосягаемо далеко. Цуму не может — почему-то просто не может — играть против него. Матч между ними не клеится точно так же, как не клеятся их… — Мия! — в который раз окликает его Мартан, но Ацуму не хочет выслушивать его нотации. Надо уволить его после матча: это не работает. Вообще не надо было его нанимать. И возвращаться в одиночку тоже — зачем? Зачем он из раза в раз наступает на эти грабли? Что за форма мазохизма? Что за… — Мия! — Да что?! — рявкает он, подходя к надрывающемуся Бонне. — Я снимаю тебя с матча. — Что? Ты не можешь, — огрызается Ацуму. Что он к нему пристал? Он мешает сосредоточиться: ему ещё сет проигрывать, ага? И вообще, тренер не может… — Погоди. Не можешь ведь, да? — Матч уже проигран, — пожимает плечами Мартан. — Сакуса сейчас в лучшей форме. Даже если ты перестанешь лажать так, будто тебе платят за ошибки, он всё равно возьмёт второй сет. — Эй! Ты охренел?! Тренер не должен… — Я снимаю тебя с матча, — повторяет Бонна, кидая быстрый взгляд на таймер: от перерыва осталось полминуты. — А теперь иди, сыграй в теннис со своим парнем. Он говорит это приглушённо, чтобы никто не услышал, но Ацуму всё равно оглядывается. Киёми ясно дал понять, что их отношения не подлежат огласке. Откуда вообще Бонна узнал об этом? Цуму никогда не говорил ему. — Он не… — Мия, — обрывает его Мартан. — Да мне вообще плевать. Но ты уже играл с ним. Было весело, так? Он об их шутливом матче после того ужина с Иглесиасом? Они играли в парах, и Ацуму шлёпал Оми по заднице ракеткой, и звал «деткой», и Сакуса улыбался, и Цуму остался у него дома, когда все разошлись, и… Окей, теперь понятно, как Бонна сложил два и два и получил в ответ: «Оу. Геи». Но он всё ещё не понимает. — Я не играл против него. — Так и не играй против, — просто говорит Мартан. — Играй с ним. Судья объявляет конец перерыва, и Ацуму возвращается на корт, через плечо оглядываясь на тренера. Бонна кивает, с лёгкой улыбкой откидываясь на сиденье — расслабленный, но не спокойный, не хладнокровный, а будто… Будто он просто пришёл посмотреть матч. Полюбоваться игрой, которой посвятил всю свою жизнь лишь потому, что влюбился в неё с первой подачи. «Вы не на войне, господи. Играй в игру, Цуму». «Играй со своим парнем в теннис, который вы оба так любите». «Веселись». Ацуму кивает ему в ответ. Кроссовки пружинят о хардовое покрытие — такое послушное, такое щедрое, всегда готовое воплотить любое его желание. Ни трава Уимблдона, ни рыжая пыль Ролан Гарроса не идёт ни в какое сравнение с родным хардом, дешёвым и доступным, застилающим каждый корт в детстве Ацуму, вырастившим их с Саму. У них не было родителей, не было няни, но был дядюшка хард и тётушка сетка, и бабушка работала не покладая рук, чтобы близнецы могли видеться с ними почаще. Он любит это покрытие. Он любит эту игру. Цуму смотрит на Оми по ту сторону сетки. На его жёлто-зелёную футболку, которую он ритуально одёргивает перед подачей. «Фрик», — думает Ацуму и улыбается. Он красивый, неприлично красивый в своей форме, со своими кудряшками, которые Ацуму — ах, какое упущение, — не удосужился пока растрепать. Без маски. Открытый, доступный, уверенный в себе. Ацуму хочет его. А ещё — хочет заставить его побегать по корту. Хочет увидеть его потным, раскрасневшимся, горящим. Хочет бросить ему вызов. Застать его врасплох. Удивить. Хочет поговорить, нет, пофлиртовать с ним на языке, которым они оба так давно и так умело владеют — языке форхендов, дропшотов и эйсов. Твинеров и спинов. Мячей и ракеток. Он любит эту игру. Он любит этого фрика. Цуму встречается с Сакусой взглядами и подмигивает. Брови Оми чуть вздрагивают. Он дёргает головой, стряхивая улыбку. И подаёт.

***

Ацуму проигрывает в двух сетах. Шесть — ноль. Семь — шесть. Второй он дотянул до тай-брейка, но Оми опередил его на два очка, обыграв у сетки: красиво и безжалостно. Но что это был за сет… Никогда ещё игра не заводила Ацуму так сильно. Вдруг вспомнив о зрителях и камерах в конце матча, он обвёл их совершенно пьяным, осоловелым взглядом и подумал: «Вам вообще нормально было коллективно смотреть гей-порно?» Как там на трибунах? Ряды не слиплись? Потому что то, что происходило на корте, назвать иначе как сексом у Ацуму бы не повернулся язык, а уж его язык ворочается как надо. Всё началось с подачи Сакусы — сильной и хлёсткой, — которую Цуму отбил плавной, томной свечой: не так быстро, милый. Сбавляй-ка темп, мне нужна прелюдия. Оми играл резко, нетерпеливо, гонял его по корту, выбивая из груди несдержанные стоны. Ацуму отвечал ему подкрученными слайсами, заставляя мяч лететь низко и медленно, скользко. Заставляя Киёми подходить ближе, и ближе, чтобы потом послать его в дальний угол — так толкают открытой ладонью в грудь, роняя на кровать. Каждый мяч они разыгрывали как решающий, размазывая дразнящее удовольствие, чтобы плясать потом на дьюсах: сорок — сорок, ни туда ни сюда. «Больше» у Цуму, «больше» у Сакусы, «больше» у Цуму… Очко гейма становилось высшей точкой наслаждения, которое они оттягивали, то приближаясь к разрядке, то отступая на шаг: ещё рано, пусть дозреет. В какой-то момент стоны Ацуму стали настолько неприличными, что Сакуса Киёми — безукоризненно вежливый отличник большого тенниса — рявкнул судье: «Попросите его заткнуться!» Цуму рассмеялся, и Оми, о, Оми покачал головой, смеясь в ответ. Его шея и щёки горели, кудряшки взмокли, прилипнув ко лбу. Ацуму знал, что и сам выглядел не хуже. Вульгарно и жарко. Растрёпанно. Растраханно. Когда Киёми выиграл, Ацуму взвыл от досады, закрывая лицо локтем, чувствуя соль на губах, лаву в мышцах, пожар — в лёгких. Проигрыш ничего не значил, но он так не хотел заканчивать игру. Оми протянул ему руку через сетку, и Цуму сжал его в разгорячённых, потных объятиях. Сквозь мокрые футболки он чувствовал, как вздымается грудь Киёми, как загнанно он дышит, и как восторженно бьётся его сердце. Он хотел шепнуть ему что-то дерзкое или смешное. Обескуражить или бросить вызов. Но он смог только сбивчиво выдохнуть: — Я хочу тебя. И Оми на секунду стиснул пальцы на его загривке, неразборчиво пробормотав: «Тоже». И теперь они расходятся по скамейкам, и Цуму выдувает две бутылки воды, прежде чем его ловят журналисты, расспрашивая о первой половине матча, о новом тренере, о том, что такого сказал ему Бонна на перерыве. — Пообещал сбрить свои усы, если я выиграю, — отвечает Ацуму, и этого хватает, чтобы журналисты переключились на Мартана. На церемонии награждения Сакуса зачитывает банальнейшую из речей о том, как он был рад играть на домашнем чемпионате, как благодарен публике, своей команде и прочее, прочее из методички: «Что говорить, когда выиграл турнир». Цуму в своей речи пользуется другой умной книжкой: «Что говорить не нужно, когда проиграл в финале». — За проигрыш я в первую очередь хочу поблагодарить своего брата-близнеца Осаму, — говорит он, отступая на шаг от представителя Теннисной ассоциации Японии, вручающего награды, чтобы и не думал раньше времени забирать у него микрофон. — Саму, если ты это смотришь, знай, что я всё ещё с тобой не разговариваю. Во вторую очередь в моих неудачах виноват мой новый тренер, Мартан Бонна, который вместе с Давидом Иглесиасом… Кстати, привет, зай! Я всё ещё люблю тебя! Если бросишь жену, мы сможем быть вместе! — он машет в камеру, посылая ей воздушные поцелуи. — Так вот, Мартан и Давид накануне разгромили нас с Оми-куном в парном матче, тем самым подорвав мою уверенность в себе. Поступают ли так хорошие тренеры? Вам судить. В-третьих, поблагодарить за своё поражение я хочу, конечно же, Сакусу Киёми, который перед матчем коварно подсунул мне отравленную воду и… Эй. Эй, я ещё не догово… Микрофон у него всё же забирают с натянутой улыбкой и, после непродолжительной церемонии и очередного круга интервью и автографов, отпускают в раздевалку. Цуму знает, что ждать Оми со всеми его плановыми осмотрами и дебрифами бесполезно, но ехать после такого матча к Суне кажется немыслимым — это убьёт всю магию, как если бы фанатичный христианин сразу после Второго Пришествия зашёл в комнату к атеистам. «Люди, возрадуйтесь! Иисус вернулся!» «Это тот чувак с бородой? А он куда-то уходил?» Цуму понятия не имеет, куда себя деть. В нём всё ещё полыхает топливо, и лишняя энергия начинает прожигать кожу изнутри. Ему хочется только одного: Киёми. Киёми на корте. Киёми в постели. Киёми в душе. В сауне. В БДСМ-нише. Киёми, Киёми, Киёми. В любом виде, с любым вкусом, «Теперь в экологичной упаковке!» — Похуй, — выдыхает Цуму, доставая телефон и запуская руку в шорты. Запись их игры уже в Интернете, и самое время прислушаться к Оми и начать пересматривать матчи. Однако, от пусть не самой больной, но явно самой болельщицкой дрочки в жизни Ацуму отвлекает новое сообщение: [Сакуса Киёми, 16: 04: Приезжай ко мне домой.] Свежая трещина на экране рассекает приглашение пополам. Что-то внутри Цуму трескается так же восхитительно: корочка льда под ботинками, чистейшее наслаждение от первобытного акта разрушения. Оми ломает привычную рутину. Из-за него, Цуму, ломает. [Вы, 16:05: реванш?] [Сакуса Киёми, 16: 07: А тебе он нужен? Я думал, ты специально уложился в два сета из-за «планов на вечер».] Цуму представляет, как он делает пальцами свои дурацкие воздушные кавычки, и ему до дрожи хочется эти пальцы облизать. Почувствовать внутри себя. [Вы, 16:07: ты — мои планы на вечер] [Сакуса Киёми, 16: 08: Не Иглесиас?] Оми ревнует, и это слишком горячо, чтобы не подразнить его ещё немного. [Вы, 16:08: развод дело небыстрое. ему нужно время чтобы оформить бумаги. мой сладкий пупсик хочет сделать всё правильно…] [Сакуса Киёми, 16: 10: Я стою на парковке у выхода С.] Пальцы Цуму застывают над клавиатурой. Он ведь… Он ведь не о том, о чём думает Ацуму? Нет, не может быть, он написал: «Приезжай ко мне домой». Он имел в виду такси, так? Он всегда отправляет его на такси. Почему он стоит на парковке? Не может печатать за рулём? Просит Цуму перестать писать ему и поторапливаться? [Сакуса Киёми, 16: 14: Северная сторона, последний ряд, под билбордом.] [Вы, 16:15: погоди. ты МЕНЯ ждёшь???] [Сакуса Киёми, 16: 15: …] Ацуму уверен, что побивает какой-нибудь рекорд скорости на коротких дистанциях, пока несётся к выходу «С». Тяжёлая сумка ритмично бьёт по спине, подгоняя. Северная сторона… Да где она? Кто вообще ориентируется в пространстве по сторонам света?! Что ему, муравейники на парковке искать? Мох на камнях? Он привстаёт на цыпочки, оглядывая парковку: почти все болельщики разъехались, но машин всё ещё много. Бентли нигде не видно, и Цуму раздражённо цыкает, набирая Оми. Своего парня. Своего сексуального, богатого, талантливого парня, который преданно ждёт его после матча и которого Цуму так трепетно и нежно… — Ты где припарковался, фрик конченый? — Я же написал. Северная сторона, последний… — Да не знаю я, где твой север! — Там же, где и твой: в другой стороне от юга. — А, ну тогда всё понятно, сейчас найду. — Отлично. — Блять, Оми! Это был сарказм. — Я понял, — фыркает он. — И я тебя вижу. Развернись и иди налево. Другое лево. Всё ещё дру… Бестолочь, — вздыхает он — и по парковке проносится протяжный гудок. Ацуму бросает трубку и бежит на звук, расплываясь в улыбке, когда замечает Киёми в машине: козырёк кепки сдвинут на глаза, маска закрывает лицо. Капюшон ещё напялил, вот же придурок. — Бу! — Цуму хлопает ладонями по окну со стороны водителя и прижимается к стеклу носом. — Прекрати, — скорее читает по губам, чем слышит. — Садись в машину. Ацуму подмигивает и чувственно, эротично облизывает стекло, которое начинает съезжать под его языком вниз. — Ты идиот? — шипит Оми. — Садись в машину, пока нас не заметили! — С радостью, — соглашается Цуму и начинает лезть в окно. Сакуса сопротивляется, выпихивая его обратно. — Мия! — его терпение быстро кончается — и Киёми резко открывает дверь, выбивая из груди Ацуму сдавленный выдох и роняя его задницей на асфальт. — Что ты творишь?! — Сажусь в машину, как ты и просил, — улыбается Цуму и бодро вскакивает на ноги, чтобы с новыми силами броситься уже в открытую дверь. Попытки Киёми вытолкнуть его наружу успехом не увенчиваются, и Ацуму залезает к нему на колени, откуда его тут же стряхивают на пассажирское сиденье лицом вперёд. — Ай! Не трогай там, щекотно! — Убери свои ноги от моего лица! — Оми, нежнее, ты сейчас оторвёшь мне… — Гх… Это был мой… — Прости, прости, дай поцелую, чтоб не болело! — Мия! — Оми, — Цуму наконец распрямляется в кресле и заталкивает ногу в слетевший во время всей этой возни кроссовок. Одёргивает куртку. Подтягивает шорты. Улыбается, довольный и взъерошенный. Сакуса, красный и злой как чёрт, хлопает дверью и заводит машину. — Что это было? — подрыкивает он двигателю, дрожа от ярости, но Бентли разворачивает аккуратно и плавно. — Ты сказал, что кругом враги, срочно в укрытие! У меня не было времени обходить твою альфавозку — и я решился на единственно верный шаг… — Во-первых, бред, — отрезает Оми. — Во-вторых, я о первом сете. — А что с первым сетом? — невинно уточняет Цуму, по-хозяйски открывая бардачок. Сакуса уж было тянется захлопнуть его — и по возможности оставить Ацуму без пальцев, — но замечает, как тот достаёт антисептик, щёлкает колпачком. Оми медленно и настороженно возвращает руку на руль. Цуму вздёргивает брови, мол, что? Чему ты так удивляешься? Я способен на цивилизованные поступки. Ну, вроде того. Он демонстративно дезинфицирует каждый сантиметр кожи от кончиков пальцев до локтей. Приподнимается к зеркалу заднего вида, втирает воняющий спиртом антисептик в щёки, старательно размазывает, словно солнцезащитный крем, и… — Ай…. Ай. Ай! Мои глаза! Жжётся! — Ты идиот, — констатирует Сакуса. — Возьми влажные салфетки, они без… — Я ослеп! Я безвозвратно ослеп! Я… Так что там с первым сетом? Блин, как же мне всё-таки идут слёзы. Оближешь моё лицо? Или можешь сесть на него — оно теперь чистое. Меня устроят оба варианта в любой последовательности. Надо отдать Оми должное: за последнюю неделю непрерывного живого общения с Цуму он здорово поднаторел в отсеивании лишней информации. К сожалению, его определение понятия «лишний» расходится с определением Ацуму настолько, насколько это вообще возможно. Поэтому вместо того, чтобы остановить машину и начать вылизывать его лицо с энтузиазмом золотистого ретривера, Сакуса говорит: — Ты слил его. Первый сет. Слил?.. Так он это видит? То есть, пока Ацуму на корте сражался за свою жизнь, пропуская мячи чаще, чем протагонисты тупых боевиков — пули за час до финала, Киёми думал: «Ацуму Мия, коварный ублюдок… Он делает это специально». Но Цуму не из тех, кто смотрит дарёным коням в зубы (или выдуманным детям — этим грешит только его пиар-агент). Нет, Цуму предпочитает дарёных коней седлать. Особенно, если они белые и отлично дополняют его сияющие доспехи. — Ага, я благородно хотел дать тебе фору, — говорит он. — Я первая ракетка мира, мне не нужна… — Ладно, окей, ты раскусил меня, — перебивает Цуму. — Это был хитроумный план, призванный заставить тебя расслабиться и потерять бдительность. Оми скашивает на него подозрительный взгляд, перехватывает руль, сдвигая пальцы в положение из влажных фантазий инструкторов по вождению: на десять и на два часа. О, наверняка они обожали Киёми — все его учителя и менторы. Цуму уверен, что он был тем самым идеальным мальчиком, которого ставят в пример всем непослушным детишкам и школьным клоунам: «Осаму, Ацуму, ну почему вы не можете быть как Оми-чан?» — Правда? — уточняет Киёми недоверчиво. — Конечно, — врёт Цуму. — Я думал… Что? Что он думал? Что Ацуму даже близко не так хорош, как выглядит со стороны? Что все его выигранные до этого матчи — череда нелепых случайностей? Что ему никогда не сравниться с Киёми? Никогда не выйти на его уровень? Что он слабый? Предсказуемый? Скучный? — Я думал, — Оми отворачивается, хмуро буравя взглядом светофор, — ты наказываешь меня за вчерашнее. Тем, что позволяет выиграть?.. — У тебя извращённое представление о наказаниях, знаешь? — фыркает Цуму. — Если бы я хотел тебя наказать, я бы перекинул тебя через сетку и отшлёпал бы ракеткой. И тебе бы понравилось, а, развратник? Твоя чудная задница стала бы похожа на вафлю. Две идеальные пухленькие вафли в мелкую сеточку… Я бы полил их сиропом и украсил взбитыми сливками, прежде чем вгрызться в самый лакомый кусочек… — Ты голоден? — Как зверь. — Можем заказать доставку. — Ты такой умный. Какой у тебя IQ? Сорок тысяч? Пятьдесят? Ученые были в шоке, когда обнаружили, что среднестатистический показатель интеллекта в Японии равен сотне только благодаря выдающемуся уму Сакусы Киёми. Без него страна восходящего солнца оказалась бы на последнем месте по вине… Сакусы Томои и Осаму Мия, чей суммарный IQ равняется минус триста миллионов восемьсот тысяч двенадцать! — Как ты закончил начальную школу с такой математикой? — бормочет Оми. — И что тебе сделал Осаму? — Кто? Не знаю такого. Может, если бы он пришёл на сегодняшний матч, мы могли бы познакомиться, но он упустил свой шанс. Жаль его. Уверен, иначе мы бы с ним поладили, стали бы близки — почти как братья… Посмотрим, кто будет смеяться последним, когда я не приду на его свадьбу с ИГИЛ. — Они женятся? — хмурится Оми. — Наверняка. Они же натуралы: им нельзя трахаться до свадьбы, это грех. Поэтому Осаму всё ещё девственник. — Я в этом сомневаюсь. — Никогда не сомневайся, Оми. Жизнь слишком коротка для сомнений. Откройся для нового опыта, позволь уверенности заполнить своё тело, визуализируй своё идеальное будущее, закажи вафли на ужин, трахни меня на заднем сиденье Бентли, построй фонтан в гостиной, трахни меня в фонтане… О, кстати. Ты уже бронировал отель в Шанхае? Давай снимем президентский люкс на двоих. Чур платишь ты. — Мы не будем жить в одном номере. — Ладно, два соседних люкса, — легко соглашается Цуму, — но платишь всё ещё ты. — Ты в состоянии заплатить за отель. — Да, но в чём смысл иметь богатого парня, если он не хочет платить за твой пентхаус с джакузи на крыше? — Ты только что получил четверть миллиона долларов призовых! — А ты — полмиллиона! Хватит быть таким мелочным. Мне ещё Бонне зарплату платить, ты вообще видел его усы? Этот человек в отчаянии, Оми! У него нет денег даже на бритву. А детям моего пиарщика нужны брекеты. Вот, кто пострадает от твоей жадности, Сакуса Киёми: ни в чём не повинные кривозубые карлики! Тебе должно быть стыдно. На твоём месте я бы сквозь землю провалился, нет, на твоём месте я бы забронировал нам пентхаус с джакузи на крыше. Ради детей, Оми. — Бред, — лаконично отзывается он. «Бред, бред, бред», — говорит всю дорогу до Особняка Разврата, пока Ацуму выдувает излишки энергии в фигурно-стеклянную чепуху, которая тут же разбивается осколками под тяжёлым взглядом Оми — к счастью. Они не заказывают доставку. Не бегут к двери, стоит выйти из машины, хотя после матча обещали друг другу: «Хочу». Они переглядываются и негласно делают шаг в сторону корта, на ходу расчехляя ракетки, доставая мячи. Они играют до заката, до изнеможения, до пьяного звона в крови. Они играют, пока Цуму не запутывается в ногах и не валится на корт, раскидывая руки в стороны и смеясь ночному небу. Пот щиплет глаза, и ни одна из звёзд, что он видит перед собой, не принадлежит космосу: они пляшут только для него, мелькают, загораются и тут же гаснут — для него. Цуму слышит скрип чужих кроссовок сквозь гул в ушах и обессиленно поворачивает голову, одурело улыбаясь. Оми протягивает ему руку: поднимайся. Ацуму хватает его за запястье и дёргает на себя. Сдавленный вдох, глухой удар о рёбра. Сакуса неловко валится на него, утыкаясь лицом куда-то в плечо. Цуму запускает пальцы в насквозь промокшие кудряшки. От Оми радиатором, радиацией исходит жар. Ацуму понятия не имеет, кто выиграл: он перестал считать очки час назад. «Поцелуй меня», — думает он, хоть и знает: слишком рано. Не для поцелуя, боже, нет, они знакомы половину жизни, полгода ходят по минно-минетному полю, встречаются неделю, целую неделю — и это на месяц больше, чем он обычно бы ждал поцелуя. Но рано, всё ещё слишком рано. Для очередного отказа — рано. Он не вынесет его сейчас: не зажило, не срослось. Никто не отправляется играть на Большом шлеме со свежим переломом. Никто не бросается на корт с травмой, если не хочет попрощаться с карьерой, и Цуму не хочет, так не хочет прощаться… «Поцелуй меня», — мысленно заклинает он Вселенную. Закрывает глаза, представляя, как Оми приподнимается — тяжело и медленно. Смотрит на его губы. И касается их своими. Разве не это он советовал Сакусе сегодня в машине? Визуализация желаний. Программирование реальности. Когда им с Саму было тринадцать, они сняли видео на убогую телефонную камеру с разрешением в половину мегапикселя, и послали его на официальный имейл Adidas с просьбой спонсировать будущих звёзд большого тенниса на юниорском чемпионате. «Я возглавлю рейтинг ITF, — заявлял Цуму, — и выиграю Les Petits As, мне нужны только ваши деньги, потому что своих у меня нет, а все матчи проходят в других странах. Так что давайте так: вы оплачиваете взносы для меня и брата, билеты для нас троих — без бабушки нас никуда не пустят, окей? — и всякие отели, еду и… О! Ещё Ба придётся взять отпуск, типа, на год, его вам тоже надо оплатить. Но я выиграю. Каждый матч, клянусь. Сейчас будет доказательство… Саму, подавай». Они разбили окно в гостиной. Никто им, конечно же, не ответил. Но через десять лет они возглавили рейтинг ATP в парном разряде, и Adidas два года спонсировал их на каждом турнире, и… это ведь то же самое, правда. Визуализация желаний. «Поцелуй меня, — думает Цуму, наматывая мокрые кудряшки на палец, — хоть когда-нибудь». Оми приподнимается — тяжело и медленно. Смотрит на его губы. И отводит взгляд. Это не отказ, потому что Цуму ни о чём не просил. Не перелом, не вывих, не трещина. Оно молчит в нём нетреснутым льдом, ненадломанной рутиной. Что-то между ними становится крепче — и Ацуму не уверен, что это лучший исход, но он привык работать и с меньшим. Визуализация желаний — не единственный козырь в его рукаве. Он вырвался на мировую арену без спонсоров — он сможет быть с Оми без поцелуев. Потому что он любит эту дурацкую игру. Он любит этого конченного фрика. И этого достаточно. Здесь, сейчас — этого достаточно. Как буддийский монах, он будет довольствоваться малым. Он найдёт красоту в узоре крыльев стрекоз, и блеск росы по утрам заменит ему бриллианты, и тело его очистится от яда амбиций, а разум освободится от бремени жадности, и… Аскетичного запала хватает на сотню метров от корта до особняка, за порогом которого просветление покидает его тело, уступая место гордыне и похоти. Он хочет выиграть Мастерс в Шанхае, о чём сообщает Киёми в душе под визг мартышек и крики попугаев. Он хочет джакузи на крыше, и пусть заполнят его шампанским, и да, это достаточно важно, чтобы прерывать ради этого минет. Он хочет целовать Оми, и спать с ним в одной кровати, и сыграть с ним в паре на Кубке Дэвиса, чтобы в интервью после неминуемого поражения заявить, что они встречаются, так что кто здесь настоящий победитель — ещё большой вопрос (Сакуса Киёми, очевидно, ведь именно ему достался самый горячий и талантливый парень в мире). Он хочет на каждый турнир летать вместе, чтобы играть в «деда» до взлёта и закидывать на Оми ноги, даже если это частный джет и все остальные места свободны. Он хочет познакомить Киёми с бабушкой, притащить его как «плюс один» на свадьбу Саму, и чтобы брат выдал ему фартук и кепку «Онигири Мия». Он хочет останавливаться в одних отелях, в одних номерах, и в свободные дни гулять по избитым туристическим маршрутам. Пробовать уличную еду и записывать Саму гастрономические обзоры, и чтобы на каждом видео Оми мелькал где-то рядом, всегда — рядом. Спасать его от пауков в Австралии. Выиграть United Cup для Японии. Фоткаться с фанатами на улицах, а вечером находить эти снимки в Инсте и Твиттере и доводить поклонников до сердечного приступа репостами. Тренироваться вместе, встречаться в финалах на каждом турнире, надоесть друг другу до тошноты, но всё равно быть вместе. Он хочет… Он так многого хочет. И он знает, что в своих желаниях прав. Какие-то из них непременно сбудутся: может, не так, как он представляет, и может, не сразу. Может, Оми поцелует его — и убежит промывать рот в ванную, и они никогда не будут делать этого снова, но они попробуют, потому что оба обещали — оба решили — стараться. И если Киёми найдёт в себе смелость для первого поцелуя, Ацуму найдёт в себе силы смириться с тем, что он станет последним. Может, Цуму никогда не обойдёт его по очкам в рейтинговой таблице, но их имена будут стоять рядом в турнирной сетке до заката карьеры — ещё лет десять у них точно есть. Цуму будет играть, пока ему весело, а там… Как знать? Никогда не поздно выучить испанский и написать мемуары в вилле на Майорке. Может, Киёми не пойдёт против отца и не обнимет Цуму перед камерами, но когда-нибудь журналисты выловят интимный момент из их жизней, и им придётся разбираться с последствиями. Может, это будет совсем не так страшно, как Оми себе напридумывал. Может, пустой револьвер однажды всё же выстрелит — и, может, патроны в нём окажутся холостыми. Шаг вперёд — два назад, и, может, у них сложится неплохая партия. Гейм за Оми, гейм за Ацуму — кто-то из них всегда будет впереди, а кому-то придётся уступать. Но, может, не так уж и страшно уступить и остаться с нулём. Не зря же этот ноль называется «love».