Театр масок

Вязкая и липкая, ещё горячая кровь остаётся на руках и стекает на белый снег. Тело, несколько раз дёрнувшись, замирает, с губ срывается последний вздох, а глаза, распахнувшиеся от ужаса, вглядываются в голубое чистое небо. Грязно. Хочется схватить пригоршню снега и растирать его меж пальцев до тех пор, пока ладони не окажутся чистыми. Лезвие ножа лежит рядом, отражая падающие солнечные лучи. Альхен не делает и шаг назад, потому что она расценит это, как трусость. Трусом ему показаться никак нельзя. — Ты молодец, — в её голосе слышна искренняя гордость. — Ты не перестаёшь меня удивлять. Смелый и сильный мальчик. Лучший из всех, кто со мной был. Альфард стоит позади, прямо за спиной, приблизившись совсем неслышно. Она прижимается грудью к чужой спине, переплетает их пальцы, растирая уже засыхающую кровь на своих ладонях, и выдыхает, горячим дыханием опаляя затылок. — Ты будешь убивать всех, кто мешает мне, — продолжает она. — Будешь ведь, правда? Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то из них навредил мне? — Буду, — соглашается Альхен, не сомневаясь. — Не хочу, чтобы тебе было плохо. Альфард разворачивает его к себе, пальцами обхватывает сигарету, зажатую в зубах, и позволяет Альхену сделать единственную затяжку. Она откидывает остаток сигареты на снег рядом с трупом, тянет Альхена за собой, совершенно не замечая того, что он едва передвигает ногами, и небрежно бросает толпе, окружившей их: — Уберите здесь всё. Очередное отвратительное, мерзкое, запомнившееся в самых подробных деталях воспоминание, раз за разом воспроизводимое мозгом во сне. Даже смешно, что Альхен сейчас хочет убить ту, ради которой ещё десять лет назад готов был на всё, вплоть до того, чтобы прыгнуть под поезд, если только ей захочется. Сейчас не так. Сейчас Альхен, очнувшись ото сна и не в силах избавиться от мыслей о том, что уже давно прошло, пустым взглядом ищет что-то на потолке. Что-то, что поможет ему увести мысли в другую сторону. Нужно покурить. Выйти на балкон, чтобы ночной ветер освежил разум, затянуться едким дымом и увидеть с огромной высоты, что есть жизнь и за пределами этой комнаты, квартиры и даже страны. Что так было всегда. Что его существование не должно сводиться к тому, чтобы думать о ней. Альхен садится в кровати, на ощупь находит телефон и, щурясь, смотрит на цифры, показывающие время. Четыре часа. На горизонте уже появляется полоска света. Ещё немного, и встанет солнце. Тогда должно стать легче. Всегда становилось легче, когда заканчивалась ночь. С ней уже точно. Альхен уже порывается встать с кровати, как его останавливает сонный и потому очень ленивый голос: — Ты куда? И мгновенно не нужны ни сигареты, ни ночная свежесть, ни даже восход солнца. Альхен, погрязнув в мрачных мыслях, и не думает о том, что его спасение лежит в той же кровати, что он сам. Несколько раз звучит тихий стук ладони по полке, будто кто-то вслепую ищет предмет и промахивается, но очередная попытка удаётся, потому что мягко загорается свет ночника. Альхен, обернувшись, рассматривает заспанное лицо, которое всем своим видом показывает, что Алькор находится ещё где-то на границе сна и реальности. Он, полулёжа, щурится, зевает и ждёт ответа. — Курить, — негромко, не желая нарушать ночной тишины, произносит Альхен, и Алькор, будто поддерживая его желание, так же тихо предлагает: — О, я с тобой. И даже не спрашивает, можно ли. Это не грубость или желание навязаться, это именно осознание того, что Альхену сейчас очень нужна чья-то компания. Компания человека, который не полезет глубже необходимого, но и не оставит в одиночестве. Холодный ветер не проникает под тонкую ткань брюк, но касается оголённых плеч. Альхен вдыхает дым, задерживает его внутри, надеясь, что тот успеет вобрать в себя все мрачные мысли, и пустым взглядом осматривает огромный город, раскинувшийся внизу. Он совершенно не ждёт чужого тепла, хотя нуждается в нём так сильно, что остальное не кажется хоть сколько-то важным. Мимо плывёт облачко дыма — Алькор курит свои сигареты, они тяжелее, чем те, которые есть у Альхена. Он только хочет обернуться и придумать любую тему для разговора, лишь бы не ощущать, как ночь давит на плечи, как чувствует, что Алькор, прижавшись грудью к его спине, одной рукой обнимает его. Пальцами второй он цепляет сигарету, уводит её в сторону, зная, что та достаточно быстрее стлеет, и после лбом утыкается в чужой затылок. Эти странные объятия ощущаются слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но Альхен попросту не вынесет, если это рассеется и окажется сном. Теперь разговаривать не нужно вообще. Разговор на пустые темы только всё испортит. Алькор шершавыми губами касается плеча, на котором в полутьме виднеется рисунок, ведёт по нему безымянным пальцем, потому что меж указательным и средним зажата сигарета, и интересуется: — Почему именно это? — Потому что это клеймо, — правильно понимает вопрос Альхен. Алькор разворачивает его к себе, тянется к пепельнице и, там оставив сигарету медленно угасать, обхватывает ладонями чужое лицо. Он прижимается губами к чужим, целует осторожно, не для того, чтобы ощутить, как возбуждение волнами проносится по телу, а только для того, чтобы поделиться теплом. И, отодвинувшись, мягко, но уверенно произносит: — Ты не принадлежишь никому из них, чтобы носить на себе их клеймо. Ответ, который просится наружу, не срывается с губ. Альхен не умеет любить. Он умеет привязываться, концентрироваться на одном человеке, делать всем миром только его, забывать о том, что существует что-то кроме. Он умеет зависеть от того, чей образ отпечатывается в сознании. Эта любовь больная, требующая лечения, та любовь, которую нужно уничтожить, чтобы в её пепле возрастить новую. Но Альхен так не хочет. Он не хочет избавляться от того, что чувствует. — Спасибо, — только откликается он, и Алькор понимает, за что. До восхода уснуть не выходит, а потом ложиться смысла уже нет. Алькор рассчитывает заехать домой, и Альхен напрашивается с ним то ли из нежелания приступать к работе, то ли надеясь на то, что ранним утром он сможет застать Альшам дома. В любом случае, его планам суждено сбыться — работать он действительно не начинает, потому что делать это в машине проблематично, а в доме, судя по тишине, все ещё спят, и вряд ли одна Альшам решила, проснувшись раньше остальных, сбежать. Алькор проходит на кухню, включает кофемашину и, открыв холодильник, бегло осматривает скудные запасы. Вид его не радует. Альхен углубляется в бесконечное количество сообщений — большинство старых и новых знакомых знают, что нет смысла звонить ему, и просто оставляют текст. Ничего важного там нет. Именно поэтому он и не любит звонки. Бессмысленная трата времени, которое можно использовать на то, чтобы наблюдать за Алькором, перемещающимся по комнате. И даже так всё против того, чтобы позволить Альхену этим заниматься. Саиф неслышно перешагивает через порог, абсолютно игнорируя чужое присутствие, приближается к полке с посудой и достаёт свою чашку, на которой изображён какой-то рисунок — Альхен не успевает рассмотреть. Парень молча наливает воду из фильтра, выпивает всё до последней капли и, сполоснув чашку, убирает её назад, ничуть не обеспокоенный тем, что вокруг повисает напрягающая тишина. Всё это должно ощущаться как-то неловко, но Алькор устал, Альхену безразлично, а Саиф — не зритель. Когда он уже почти уходит обратно, так и не взглянувший в сторону старших, его останавливает равнодушный голос Альхена, который нисколько не оскорблён его поведением: — У меня есть для тебя работа. Саиф замирает на пороге, даёт себе две секунды на то, чтобы приготовиться к неприятному разговору, и оборачивается. Он старается звучать столь же холодно, но выходит слишком саркастично: — Желаете мне что-то приказать, господин управляющий? — Нет, что ты, какие приказы? — удивляется Альхен, мгновенно выбирая тактику разговора, к которому даже не готовился. — Ты можешь отказаться, но с осознанием того, что ваша семья существует благодаря тому, что вы работаете, — он делает паузу, — сейчас — на меня. Алькор не вмешивается, а Саиф едва удерживается, чтобы не вмешать его насильно. Потому что так его обида будет слишком очевидна, а ревность — едкий, концентрированный страх потерять часть семьи и единственного, кто держит их вместе — слишком прозрачная. И ему приходится проглотить всё то, что есть внутри. — Я боюсь, что Вам могут не понравиться мои методы работы, — хмыкает Саиф. — Нравится, когда тебя уговаривают? Я прекрасно изучил то, как ты работаешь, — парирует Альхен. — И более того — мне абсолютно безразлично, какими средствами ты будешь добиваться своего. Мне нужен результат. Если мы всё обсудили, я попрошу Альшам передать тебе подробности. Или есть ещё какие-то моменты? Саиф ни за что не признает, но внутренне он поражается чужому самообладанию. Потому что Альхен не просто пытается скрыть возможное раздражение — он правда абсолютно спокоен. Если бы только Саиф умел придавать меньшее значение всему, что происходит. — Больше ничего, господин управляющий, — не упускает случая уколоть парень. — Тогда ещё одно замечание от меня, — продолжает Альхен. — На «ты» и по имени будет вполне достаточно, не нужно уважительных обращений. Тем более, что ты их всерьёз не воспринимаешь. На лице Саифа так и отображается желание выдать нечто вроде «как скажете, господин управляющий», но он натыкается на хмурый взгляд Алькора, и слова застревают в горле, даже не коснувшись губ. Начинать очередное утро с ссоры — вообще не то, чего хочется им обоим. — Договорились, — кивает Саиф. — Значит, буду ждать Альшам. — Саиф, — мягко зовёт его Алькор, пресекая очередную попытку уйти, — мы с тобой так и не закончили тогда. — Ой, будто мы скажем друг другу что-то новое, — Саиф мгновенно забывает о том, что Альхен тоже здесь, и светло улыбается — трудно представить, что он так может. — Я всё знаю, и ты тоже. — Но злишься ведь. — Злюсь и буду злиться, но это не твоя проблема. Ждать Альшам не приходится — она врывается на кухню, заслышав знакомый голос ещё с лестницы, хотя и не разобрав речи, огибает Саифа, застывшего у входа, целует Алькора в щёку и только после этого тормозит перед Альхеном. Её голос звучит так радостно, что трудно поверить в то, что она произносит, когда в воздухе повисает вопрос: — Что, правда едем на похороны? — и продолжает: — Обожаю похороны, там бесплатно кормят. — Вот бы вы скатались на мои похороны, — тихо усмехается Саиф, но в голосе уже нет прежнего напряжения. Девушка утаскивает Альхена за собой, не дав ему даже перекинуться словом с остальными, что-то настойчиво объясняя, словно неразумному ребёнку. Саиф отодвигается, боясь, что энергичная девушка попросту снесёт его и не заметит, и очень хочет сбежать следом, потому что оставаться наедине с Алькором для него порой сложно. Но сейчас особенно. Сейчас одна неверная фраза, и последствия будут катастрофическими. — Будь добр, — просит Алькор, — не подведи его, меня и себя. — Я не умею работать плохо! — возмущается Саиф, напоминая мокрого и злобного котёнка. — А кто-то просто ничего не умеет, — Алькор замечает оставленную с вечера чашку, в которой уже давно остыл чай, и Саиф, проследив за его взглядом, убирает посуду за Шутом. — Но я знаю, что ты молодец. Правда. И правда тебя люблю. — Фу, я тебя нет, — морщится Саиф, вызывая этим смех у них обоих. Альшам заглядывает внутрь кухни, сообщает, что они с Альхеном уезжают, и вновь исчезает. Он уже ждёт девушку в машине. Она, выглядящая ничуть не хуже, чем тогда в казино, садится на переднее сидение, проверяет макияж, который наносит перед выходом, и подкрашивает губы, с которых сама же съедает всю помаду. Вместо вечернего платья на ней чёрный костюм, призванный выражать скорбь по погибшему торговцу оружием, известному в городе бизнесмену и одному из самых богатых людей страны. В прошлом. Ещё два дня назад. На город обрушиваются дожди, и Альшам даже шутит, что это Альхен привозит их с собой — прежде настолько часто осадки здесь не выпадали. Кладбище перекрыто, длинный кортеж тянется на несколько километров, потому что сотни людей обязаны проводить в последний путь того, с кем делили бизнес и деньги. Среди них и Мирцам — она, едва завидев Альшам, улыбается ей, но потом вновь принимает скорбный вид, и Альшам даже верит её скорби — настолько та натурально играет. С ней нужно быть осторожнее, Альхен об этом говорит не зря. Гроб опускается в землю, а люди даже в первых рядах негромко переговариваются о чём-то, заинтересованные в новых партнёрах гораздо больше, чем в том, чтобы наблюдать, как исчезает под слоями земли старый. Альшам даже становится грустно — не от того, что ей жалко конкретно этого человека, имени которого она не помнит так же, как и лица, а от того, что человеческая жизнь так мало значит для каждого, присутствующего здесь. В том числе для неё самой. Она обязана отнимать эти жизни по одному только желанию, и сейчас это желание должно исходить от Альхена. У машины Альхена, куда за ними увязывается Мирцам, они втроём замечают Велиал. Она переговаривается со своим советником, который держит над ней раскрытый зонт, и лениво, словно кошка, осматривает всех тех, кто покидает территорию кладбища. Альхен жестом предупреждает девушек держаться позади и сам шагает вперёд. У него от будущего разговора неприятное предчувствие. — Я не люблю самодеятельность, — отмечает Велиал, даже не смотря в сторону Альхена. — Не понимаю, о чём Вы, — качает он головой. — Могу попросить, чтобы Вы объяснили? — Если не понимаешь, значит, я зря жду от тебя хороших результатов, — жёстко отзывается она. — Мирцам оставь себе, это я прощаю, но канал сбыта оружия, который ты получил, ты отдашь мне. — Поделитесь своими планами? — просит Альхен учтиво. — Хочу знать, что с ним произойдёт дальше. Велиал наконец обращает взгляд к нему. Смотрит чуть надменно, холодно, но без очевидной злости — хотя недовольство в глазах видно очень ярко. Так смотрят уставшие родители на непослушных детей — несерьёзная проблема, которую можно решить одним правильным шагом. — Поделюсь, конечно, как я могу не поделиться? — нарочито мягко улыбается Велиал. — Я отдам то, что ты получил, Альфард. Она точно знает, как наказывать за непослушание, за то, что Альхен посмел пойти на серьёзный шаг без её ведома, за то, что захотел больше, чем она готова ему позволить. Альхен внешне не меняется в лице. Он кивает и негромко роняет: — На всё Ваша воля, госпожа. Отвратительно думать о том, что его заслуженный канал уйдёт Альфард. Это риск, это потери огромных сумм, но всё это волнует не так сильно, как то, что в выигрыше останется именно она. И ещё более отвратительно то, что Велиал прекрасно понимает, что именно ей нужно сделать, чтобы вывести Альхена из себя. Такая мелочь, а он уже ощущает подступающее бешенство. Велиал, не попрощавшись, садится в машину, и та сливается с десятками других. Мирцам оказывается за спиной, долго смотрит вслед Велиал, раздумывая о том, что услышала, и молчит. Ждёт. Альхен тоже молчит, чтобы не сказать ничего лишнего. Тогда первой нарушает тишину Альшам: — Сочувствую, — искренне вздыхает она. Альхен, отмерев, разворачивается к ней, и девушка видит, как в его глазах плещется злость, которая вот-вот перельётся через край и затопит собой всё вокруг. Альхен опускает взгляд в землю, достаёт из кармана сигареты, закуривает и, стараясь отвлечься на горький аромат, жёстко произносит: — Она могла бы отдать канал кому угодно. Ладно, Мирцам выпадает, потому что со мной, но кроме нас троих есть ещё Шеат! А эта... Он замолкает, потому что последующие речи будут слишком уж непочтительны, но Альшам ободряюще усмехается: — Я ничего не слышу и никому не расскажу, — убедительно произносит она. — ... сука, — раздражённо продолжает Альхен, — выбрала самый ублюдочный вариант. Я бы проглотил свои обиды, если бы был хоть сколько-то уверен, что Альфард нормально распорядится тем, что ей досталось, но мы прекрасно знаем, что она всё испортит. Мирцам, поджав губы, молчит, но в душе она готова подписаться под каждым словом. Из четырёх ветвей Велиал Альхен — самая последняя, он получил своё место всего несколько месяцев назад, но он задолго до этого успел сделать себе имя. Альхен ненасытен и до ужаса ленив, но он и умён — и именно его пороки вместе с его умом становятся для него двигателем, который не прекращает проталкивать его вперёд. Альхен — единственный возможный вариант для сотрудничества. Альфард уже давно потеряла жажду к битвам, а Шеат ни за что не захочет делиться. Разве что, единственное, что радует — никто из них не обременён слепой преданностью Велиал. — Что мы будем делать дальше? — интересуется Мирцам, не замечая, как естественно слетает с губ «мы». — Создавать иллюзию того, что нас нисколько не зацепило случившееся, — небрежно бросает Альхен после короткого раздумья. — Нельзя сейчас её провоцировать. Саиф уберёт пару людей, которые ей мешают, я протолкну на рынок ещё несколько партий, а вы продолжайте развлекаться в казино. Альшам как раз хотела сыграть. Научишь её? — В самом деле? — радуется Мирцам и едва ли в ладоши не хлопает. — Конечно, научу, какие вопросы? Поехали прямо сейчас, красавица, ты теперь для меня можешь любое заведение открыть, когда пожелаешь. Учти, буду считать это свиданием. — Подожди меня в машине две минуты, — просит Альшам. — Я приду, и мы поедем на твоё свидание. Мирцам, без споров согласившись, исчезает в автомобиле. Альшам очень хочет сделать хоть что-то, чтобы стереть с лица раздражение и разочарование. Непонятно, кого Альхен винит больше, но Альшам уверена, что один из кандидатов — он сам. Сколько не злись на Велиал, ей будто абсолютно плевать, хуже только им. Она так и стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать, пока продолжает идти мелкий дождь. И причёска, и макияж наверняка испорчены. — Нас всех создала и собрала Велиал, но мы не испытываем к ней чувств, какие подобает испытывать к матерям, — задумчиво и печально произносит Альшам. — Всё то, что произошло с нами, допустила она. Единственным, кто защищал нас, был Алькор. Поэтому мы все верим ему и готовы идти за ним. Я, Саиф, Вега, Шут, теперь ещё и Расальхаг, — вспоминает она о последнем, недавно подобранном члене, не уверенная, что он останется с ними и станет частью семьи. — А Алькор верит тебе. Поэтому мы работаем на тебя. Не на Велиал. Альшам касается его плеча, задерживает прикосновение только на секунду, а потом, оторвавшись, оборачивается и, не оглядываясь, стесняясь внезапного откровения, сбегает. Опускается на пассажирское сидение машины, слева от Мирцам, и они вместе покидают окрестности кладбища. Альхен смотрит им вслед, переваривая короткий монолог, чувствуя странное тепло, разливающееся от чужой речи. Будто бы теперь он хотя бы самую малость понимает, почему Алькор так дорожит этой семьёй. А ещё завидует. Потому что ему хочется хотя бы попробовать быть частью семьи. Офис — вообще не семья, но и там можно найти частичку тепла. Альхен, не слушая того, как с ним пытаются заговорить помощники, шагает к себе в кабинет, настроенный на то, чтобы любыми средствами возместить себе убытки, и, дёрнув на себя дверь, уже готовится с силой закрыть её с обратной стороны, как тормозит. За его местом, приняв чрезвычайно важный вид, надев свои же тёмные очки и сложив пальцы пирамидкой, сидит Алькор. Он крутится в кресле, чуть опускает голову, указательным пальцем приспускает очки и, дурачась, нарочито серьёзно произносит: — А Вы опаздываете. Неужели похороны оказались столь увлекательным занятием? — Беседы с твоей матерью оказались увлекательным занятием, — чуть более резко, чем планировал, отвечает Альхен. — Сочувствую, — ничуть не обижаясь, отзывается Алькор точно так же, как Альшам, и Альхену остаётся гадать, кто из них украл этот приём у второго. Алькор поднимается с кресла, отбрасывает очки и обходит стол. С каждым его шагом, который сокращает расстояние между ними, Альхен всё меньше помнит, из-за чего он злился ещё несколько минут назад. Алькор — совершенная красота. Его не портят шрамы, которые покрывают всю нижнюю часть лица. Они делают его необычным, выделяющимся, ярким, но нисколько не портят. Алькор — свет, который не будет приманкой, и тепло, которое не уничтожит. Алькора невозможно не любить. Альхен уверен, что его любит вся его семья. Альхен уверен, что он и сам его любит. — Люблю, — срывается с губ раньше, чем Альхен успевает подумать, насколько это хорошее решение. — Что? — переспрашивает Алькор, то ли не услышав, то ли не осознав сказанного. — Я тебя люблю.