Театр масок

Альшам почти физически ощущает напряжение, сковавшее всех за столом. Во главе вытянутого стола сидит невозмутимая Вега, напротив неё Алькор, чем-то занятый в телефоне настолько, что не видит ничего вокруг. Ближе к Веге на правах младших и любимых детей места занимают Расальхаг и сама Альшам, и это вообще не вызывает никаких вопросов. Вопрос в том, как вышло, что Альхен и Саиф находятся ровно напротив друг друга. Шут с его непосредственностью, дёргающий Саифа за рукав и пытающийся что-то шепнуть так, чтобы это осталось только между ними, вообще не спасает положение, и Альшам приходится кинуть на него выразительный взгляд. Тот, обидевшись, не успокаивается, но переключается на терпеливого Алькора, особо не замечающего его приставаний. Ситуация максимально неловкая, но этой неловкости не замечают старшие. Альхен тянет тёплый чай и ждёт, пока освободится Алькор. Он видит, как тоскует Расальхаг, почти незаметно улыбается ему, и тот отвечает такой же улыбкой. Шут откусывает кусок от яблока и, громко хрумкая им, продолжает, сам того не замечая, нервировать Саифа. Альшам устаёт контролировать его и, тяжело вздохнув, решает, что ей, в общем-то, плевать. В тот момент всё и сворачивает не туда. — Я пойду, — поднимается с места Саиф. — Куда? — первым и единственным реагирует, что ожидаемо, Алькор. Саиф тормозит, но не садится назад. Ответ выходит сухим: — К себе. Я не голоден. Алькор отрывается от телефона, но останавливает взгляд на столе. Альхен замечает, как становится чуть мрачнее выражение его лица. — Хорошо, ступай, — легко соглашается Алькор. Саиф в противовес сказанному садится обратно. План «никогда не сдавайся — позорься до конца» складывается в голове всего за мгновение, и парень, уже зная, что пожалеет об этом, обманчиво мягко интересуется: — И тебя это устроит? — Так ты не ребёнок, чтобы я заставлял тебя есть, — замечает Алькор, вновь погрузившись в список сообщений на телефоне. — Не хочешь — пожалуйста. — Дело не в еде, — едко поясняет очевидное Саиф. Никто не вмешивается в разговор. Произошедшего не замечает одна Вега, остальные стараются максимально игнорировать то, как на волоске держится та мирная и спокойная атмосфера, которая царила ещё минуту назад. Алькор холодно отзывается: — Я знаю, но я при всём желании не могу ничего поделать с твоим характером, — он наконец поднимает взгляд, и Саиф под ним съёживается. — Не веди себя, как ребёнок, пожалуйста. Тебе же не тринадцать. В его голосе безграничная усталость, хотя ещё раннее утро, и взяться всему этому просто неоткуда, если только оно не проникает глубоко внутрь, так, что одним сном это не вытравить. Алькор не пытается обидеть или задеть, но Саиф всё равно оскорбляется на сравнение и до боли закусывает щёки с внутренней стороны, лишь бы не взорваться. Он, уткнувшись в тарелку, так и не поднимает глаз. — Ты уедешь? — беззаботно интересуется Шут, обращаясь к Алькору, и тот, не раздумывая, кивает: — Надо закончить с делами, к тому же у нас их только прибавляется, — он хочет закурить, но передумывает, вспомнив об Альшам. — Шами, вышли мне потом отчёты, которые выходят у вас с Мирцам. — Почему тебе? — впервые подаёт голос Альхен и получает удовлетворяющий его ответ: — А тебе захочется этим заниматься? Альшам проникается сочувствием к Саифу, который выглядит побитым котёнком. Не произошло ничего, но он слишком зависит от мнения Алькора, и одного взгляда старшему обычно было достаточно для того, чтобы его усмирить. Девушка мягко касается ладони Саифа, хотя для этого ей приходится протянуть руку через весь стол, но тот уходит из-под прикосновения и негромко просит: — Не надо, знаешь же, что я не люблю. — А это можно, значит? — весьма невежливо указывает Альшам пальцем ему за спину, обращая на происходящее внимание всех. Расальхаг поднимается для того, чтобы забрать что-то со стола за спиной Саифа, но вместо этого мягко гладит его по волосам, стараясь снять скопившееся напряжение. Тот, лишь сейчас заметив прикосновения, откидывает голову назад, пронизывает Расальхага тяжёлым взглядом, и он уже почти отстраняется, когда невозмутимо звучит: — Это можно. — Конечно, — фыркает Альшам, позабыв о мимолётном приступе жалости. — Когда ты приедешь теперь? — негромко спрашивает Саиф, в глубине души рассчитывая на то, что его вопрос останется неуслышанным. Алькор пожимает плечами, не давая определённого ответа. Он и не знает, когда теперь это произойдёт. Времени совершенно не хватает ни на что, и даже с Альхеном они видятся только ночами. Сегодняшнее утро — редкое исключение, когда Алькор специально выделяет два часа на то, чтобы заглянуть домой. Саиф только понимающе кивает и, не произнеся больше ни слова, неохотно копается в еде. План «позориться до конца» отходит назад, когда Саиф слышит то, с какой искренней просьбой Алькор просит хотя бы немного спокойствия. Ради него можно потерпеть всё, что угодно. Тем более, пока сзади орудует Расальхаг. Ему Саиф позволяет касаться себя. Кроме него — только Алькору. Он сам не знает, как так выходит. Алькор с Альхеном встают, и Альшам с облегчением выдыхает, едва ли не впервые радуясь, что дом скоро опустеет. Шут о чём-то болтает с Расальхагом, одновременно с этим отрывает кусочки от салфетки, скатывает их и бросает в него, а тот притворно злится на детскую ребячливость. Саиф провожает Алькора щенячим преданным взглядом, дожидается, когда тот пересечёт порог гостиной, и только потом срывается следом. Он торопится, но по привычке передвигается бесшумно, и Алькор не замечает его за собой. Приходится окликнуть: — Подожди. Они одновременно тормозят у входной двери, но Альхен, понимая, что обращались явно не к нему, предупреждает: «я подожду снаружи» и закрывает за собой дверь. Алькор с Саифом остаются наедине. Один молчит, пытаясь собрать слова во что-то цельное и наполненное смыслом, а второй не торопит, предоставляя столько времени, сколько будет нужно. Раздаётся нерешительно: — Прости, пожалуйста. — За что? — Алькор не пытается выдавить полноценное признание вины, он после постоянной работы с трудом понимает, о чём речь. — За то, как я себя веду, — долгая заминка. — Мы все очень волнуемся за тебя, и нам тебя не хватает. — Я знаю, — Саиф едва сдерживает улыбку, бесконтрольно расползающуюся на лице, когда видит, как теплеет чужой взгляд. — Но дело не в Альхене, я же взрослый человек и сам принимаю решения. Я обещаю тебе, когда всё станет хотя бы чуть легче, я буду появляться чаще. Короткий, но такой нужный разговор расставляет всё по местам. Саиф принимает чужое обещание, зная, что Алькор не станет его нарушать, а тот в свою очередь, решив хотя бы одну проблему, уже думает о следующих. Он, попрощавшись, выходит наружу, а Саиф, проводив его долгим взглядом, возвращается в дом, но вместо того, чтобы заглянуть в гостиную, уходит к себе в комнату. Она отличается от остальных хотя бы размером — Саиф, который мог сам выбрать себе комнату, выбрал самую маленькую из возможных, где помещаются лишь кровать, стол и высокий шкаф. У самого шкафа находится дверь, ведущая в такую же небольшую ванную. Больше места ему и не нужно. Саиф выдвигает ящик из стола, достаёт вещи, которые торопливо закинул туда утром, и усаживается на единственный стул. Чистка оружия Саифа всегда успокаивает. Оно ему родное, словно продолжение тела, а пользоваться им — единственное, что он умеет в совершенстве. Потому и заботиться об оружии ему нравится. Движение привычные, отточенные сотни раз после каждого пользования оружием или тогда, когда ему не находится работы. Раздаётся неуверенный стук в дверь, и после прозвучавшего разрешения внутрь проскальзывает Расальхаг. Он закрывает за собой дверь, взбирается на узкую кровать и молчит, словно не он пришёл для того, чтобы поговорить. Саиф не раздражается — Расальхаг для него такой же ребёнок, как и Шут, и злиться на них одинаково невозможно. — Что-то случилось? — спрашивает Саиф, не отвлекаясь от пистолета. — Да нет, ничего такого, — откликается Расальхаг с такой интонацией, что Саиф уверяется в обратном. — Я хотел у тебя кое-что спросить, но это личное, и я не уверен. Просто, может быть, тебе хотелось с кем-то это обсудить? — У меня нет секретов от семьи, — замечает Саиф, что совсем не придаёт смелости Расальхагу. — Говори, в чём дело? — Ты любишь Алькора? Выходит очень тихо, торопливо и неразборчиво — Расальхаг, вообще не уверенный в том, что этот разговор должен состояться, надеется на то, что Саиф не услышит вопроса, а сразу после случится что-то, что даст ему возможность сбежать. Тем не менее, ничего из этого не происходит. Саиф, не отрываясь от пистолета, произносит, как само собой разумеющееся: — Конечно, мы все его любим. Может быть, мы даже друг к другу так не относимся, как к нему. — Я не совсем об этом, — пытается объяснить Расальхаг. — Просто вы ведь уже давно живёте как семья, и поэтому, может быть, воспринимаете что-то не так, как оно выглядит со стороны, — в мыслях всё оказывается легче, чем на словах. — Я о романтических чувствах. Я просто подумал... Расальхаг чувствует себя глупо, и это чувство растёт вместе с тем, как Саиф, подняв взгляд, медленно оборачивается на него с таким лицом, с каким обычно смотрят на полнейших идиотов. На его лице написана каждая мысль, которая проносится в голове в тот момент. — Не думай больше, — советует Саиф после долгого и слишком неловкого молчания. — Да, согласен, — Расальхаг соскальзывает с постели и под внимательным взглядом двигается в сторону двери. — Просто мне показалось, что тебе хочется с кем-то поговорить... — Спасибо, мне не хочется, — сообщает Саиф уже не Расальхагу, а закрывшейся за ним двери, и, не выдержав, тихо смеётся: — Ребёнок. Саиф возвращает внимание к оружию, но не продолжает чистку. Пистолет так и лежит перед ним разобранный и взывающий к хозяину, пока он, задумавшись, гипнотизирует взглядом собственные руки. В голове вились сотни мыслей, но сейчас нет ничего, кроме недавнего странного диалога. Он ведь так и не дал определённый ответ Расальхагу — тот сам расценил его реакцию как опровержение. Но уверенного «нет» не прозвучало. Саиф старается об этом не думать. Ни о диалоге, которым Расальхаг выпустил наружу всё то, чего Саиф так долго не замечал сам в себе, ни об Алькоре в целом. Он успешно справляется с поставленной задачей два дня, а на третий ему снится Алькор. Он сразу понимает, что это сон. Алькор слишком близко, смотрит иначе, чем обычно, и что-то бессвязно шепчет — Саиф не разбирает слов, но улавливает мягкую и нежную интонацию, с какой он говорит. Его пальцы касаются то ладоней, то лица, больше ничего и не происходит, но всё кажется слишком естественным и слишком правильным. Будто всё должно быть именно так. Будто между ними не должно быть ни расстояния, ни преград — только безусловное понимание и вечная преданность друг другу. Сон прерывается телефонным звонком. Саиф, ещё не различающий грани меж сном и реальностью, отвечает, не взглянув на экран, и зависает, когда слышит доносящийся из динамика голос. Алькор, которому ответом становится тишина, что-то переспрашивает, и приходится ответить. Саиф садится в кровати, едва соображает, чего от него ждёт собеседник, и выдаёт что-то, едва ли похожее на полноценный ответ, но Алькор и этим удовлетворён. Он спрашивает, как у них дела, и интересуется с такой щемящей нежностью, что его образ из сна почти сливается с тем, что происходит в реальности. Приходится быстро завершить разговор — Саиф обещает перезвонить, ссылается на какие-то дела, которые даже в теории не представить рано утром, и отключается. Это неправильно. Так быть не должно. Ему нельзя так любить Алькора, нельзя изо дня в день носить в себе эту влюблённость. Саиф громко и прерывисто вздыхает, пытаясь увести мысли в любую другую сторону, но никуда не исчезает образ из сна, и это подпитывает ненависть к себе. Потому что Саиф ощущает неправильным себя. Потому что всё это время Алькор для него — семья и старший брат, единственный человек, за которого Саиф бы отдал жизнь, не думая ни мгновения. И нельзя даже думать, что что-то может быть иначе. Ядовитые цветы ненависти перекрывают дыхание. Саиф соскребает себя с кровати, вваливается в ванную и включает холодную воду, позволяя ей остудить собственное тело. Легче не становится — внутри так и клубится отвращение к самому себе, застилая собой все остальные чувства. Единственное, о чём думает Саиф — его собственная неправильность, то, что может всё испортить, узнай об этом хоть один человек. Становится страшно, потому что наконец приходит осознание того, что об этом уже знает Расальхаг. Может быть, это видят и остальные, может быть, когда-то зайдёт разговор и всё всплывёт просто по случайности. Это разрушит их семью, это разрушит отношения Алькора и Саифа, а вместе с тем и самого Саифа. И он, руководствуясь этим, выбирается из воды, натягивает одежду прямо на мокрое тело и, добравшись до чужой комнаты, торопливо стучит в дверь, совсем не заботясь о том, что ранним утром Расальхаг может ещё спать. Тот открывает дверь не сразу, удивлённо таращится на неожиданного гостя и какое-то время молчит. — Что-то случилось? — Саиф ничего не произносит, и приходится начать разговор первым. Саиф выглядит разбитым и подавленным. Он как-то растерянно кивает, делает шаг внутрь, и Расальхаг, пропустив его, закрывает дверь. От случайного прикосновения к чужой ладони Расальхаг вздрагивает, удивляется тому, насколько холодная, почти ледяная кожа, и вместо дальнейших распросов тащит Саифа к кровати. Тот не успевает сообразить, как оказывается в чужой кровати, закутанный в одеяло и удерживающий в пальцах кружку с чаем, который Расальхаг наливает из термоса — постоянно бегать на кухню ему лень. — Ты был прав, — тихо признаётся Саиф. — Только не рассказывай им, пожалуйста, не рассказывай никому. Я знаю, что это неправильно, я знаю, что Алькор не поймёт, я бы и сам не понял. Мы семья, и так нельзя, но я не могу с этим ничего сделать, пускай даже мне самому мерзко это признавать, об этом думать. — Что? — едва переваривает информацию Расальхаг. — Я действительно... не отношусь к нему так, как к члену семьи, — тело постепенно согревается, пальцы уже даже начинают гореть от тёплой посуды в руках, и Саиф осторожно отставляет чашку. — Я люблю Алькора не так, как любят семью, не так, как любят братьев. Это даже звучит отвратительно. — Слушай, но ведь вы не родственники, — несмело начинает Расальхаг. — Да, вы жили вместе и всё такое, но ты не должен так винить себя в своих чувствах. Я и не думаю, что Алькор будет винить тебя, если вдруг он узнает об этом. — Я не хочу жалости или успокоения, я пришёл не за этим, — в глазах Саифа не остаётся никакой надежды. — Не рассказывай никому, пожалуйста. Мне больше ничего не нужно. — Хорошо, — соглашается Расальхаг. — Я никому не расскажу, обещаю. Ты ведь веришь мне? Саиф сейчас — не умелый и беспощадный убийца и даже не тот вспыльчивый парень, который без зазрения совести ответит агрессией, если что-то будет не так. Саиф — потерянный ребёнок, разочарованный в себе же и больше всего боящийся того, что от него отвернётся его семья. Но Расальхаг не отворачивается, хотя он становится единственным, кто разделяет с ним его секрет. Он садится рядом, сильнее укутывает Саифа в одеяло, закрывая его от всего остального мира, и не уходит. Даже заключает парня в объятия, и тот, обычно не расположенный к тактильности, не вырывается — напротив, двигается ближе и головой утыкается в чужой плечо. Всё же небольшая капля жалости ему нужна. — Верю, — соглашается он. Через час раздаётся звонок, но звук — не стандартная рингтон, да и свой телефон Саиф оставляет в комнате, а потому не дёргается. Расальхаг сползает с кровати, долго ищет телефон по всей комнате, находит под кроватью и, покосившись на Саифа, всё же отвечает на звонок. Тот вздрагивает, едва разобрав знакомый голос из динамика. — Как у вас дела? — спрашивает Альхен, попутно, видимо, прикрывая окно в автомобиле, потому что с каждым мгновением звук светофора всё сильнее стихает, пока не исчезает вовсе. Саиф двигается ближе, чтобы было лучше слышно — то ли хочет помучать себя, ненароком услышав Алькора, то ли рассчитывает узнать из разговора что-то важное, но Расальхаг, заметив его попытки, прибавляет звук и вместе с этим отвечает: — Да ничего, вроде, по крайней мере у меня. У остальных ещё не знаю. — Ребёнок, ты что, спишь ещё? — судя по голосу, улыбается Альхен. — Ладно, не буду тебя задерживать. Звони, если что-то будет не так. Саиф, ухватив с тумбы листок и ручку, быстро пишет вопрос и активно жестикулирует, привлекая внимание Расальхага. Тот, едва разбирая мелкий и кривой почерк, спрашивает: — А что может быть не так? — Мало ли, — неохотно отзывается Альхен, но голос становится серьёзнее. — Никто ведь не обещает, что эти нападения были последними. Домой они вряд ли сунутся, конечно, так что постарайтесь оставаться там. Саиф снова что-то пишет, а Расальхаг старается поторопить его, чтобы его собственное молчание не выглядело неестественно. Он вновь читает: — Тебе что-то известно? — Расальхаг, золотце, не мучай себя и передай телефон тому, кто стоит у тебя над душой и диктует вопросы, — заботливо советует Альхен. Парень только порывается начать отрицать все обвинения, как Саиф, протянув руку, забирает у него телефон и, глубоко вздохнув, произносит спокойно и собрано, без малейшего намёка на недовольство: — Фу, очень некрасиво, тебе что, сложно было подыграть? — Нет, но я хотел узнать, кто из вас двоих решил воспользоваться моментом, — Альхен снова улыбается, но теперь в его интонации скользит что-то самодовольное, хотя и не раздражающее. — Из вариантов была ещё Альшам. Так вот, что касается нападений — у меня много врагов и столько же вариантов. Кроме того, не исключаем, что это были не мои враги, а ваши. Всё же то, что происходило до сих пор, касалось только семьи — Альшам и Алькора. — У нас врагов нет, — поправляет Саиф. — Мы никогда не делаем то, что хотим сами, мы только выполняем приказы. Соответственно, враги всё равно твои. Альхен молчит — колеблется, раздумывая над тем, стоит ли сказать, но всё равно не решается. Его всё чаще посещает мысль, которая кажется слишком глупой и совершенно непозволительной. — Мы обсудим это с Алькором, — решает он в итоге, а Саиф, услышав имя, даже замирает и забывает, о чём был разговор. — Всё же старайтесь быть осторожнее, ладно? — И вы, — не замечает, как срывается с губ Саиф. Альхен отключается, а Саиф, вернув телефон, вновь опускается на кровать и укутывается в одеяло, из которого пришлось выбраться. Ему после разговора очень неспокойно — будто должно совсем скоро случиться что-то, что вновь коснётся его семьи — единственного, чем он в самом деле дорожит. Саиф и Расальхаг до самого вечера не покидают комнаты, хотя и почти не разговаривают. Они спускаются лишь к ужину, но застают одну Альшам, и та, обрадовавшись им, поясняет, что Вега, забрав Шута, ещё в середине дня уехала вместе с ним затем, чтобы подписать какие-то договоры на поставки лекарств — эта привычка никуда не делась с тем, как погиб их прошлый управляющий. Много лет Вега была единственной, кто могла обрабатывать раны, извлекать пули и лечить всю семью, когда любые больницы были под строжайшим запретом, а вылазки и дела случались гораздо чаще — их никто не жалел. От воспоминаний у Саифа даже ноет старый шрам, когда пуля застряла в теле. Всего два года назад. — Зря они вдвоём поехали, — Саиф с большим рвением ищет что-то готовое в холодильнике, почувствовав, как наконец проснулся аппетит. — Мало ли, что произойдёт? Вега же не боец, Шут так вообще ребёнок. И как ты их отпустила? — Ладно тебе, — беспечно отзывается Альшам, уткнувшись в телевизор и пытаясь найти какой-то фильм. — Что там может произойти? Что угодно. Саиф едва задумывается об этом, ещё даже не успев ответить, как раздаётся звонок, и телефон теперь уже принадлежит ему. На экране высвечивается имя Алькора. Сразу же в груди всё болезненно сжимается. Саиф отвечает, подносит телефон к уху и слышит мягкий голос: — Вы как там, порядок? — Всё хорошо, — машинально отвечает он. — Здорово, — слышится искреннее облегчение. — Звоню сказать, чтобы не высовывались. Рвануло здание, где были Вега и Шут, но там всё нормально относительно, их не зацепило. Мы все скоро приедем. — А ты? — торопливо спрашивает Саиф и понимает, что нужно уточнить: — Ты в порядке? — Да, не переживай, — Алькор замолкает, видимо, слушая кого-то, кто находится рядом, и голос раздаётся только через несколько секунд: — Скоро будем, ждите.