Театр масок

В просторной гостиной почти неслышно работает телевизор. Расальхаг, прилипнув к экрану, не отрываясь, следит за тем, как разворачиваются события — хотя и сказано это громко. Разворачивающими событиями, за которыми можно было бы наблюдать с таким интересом, могли бы стать эпичная битва или быстрая погоня, но не поцелуй, зачем-то растянутый режиссёром уже на две минуты. Саиф, заглянув в гостиную, само собой, не упускает повода насмехнуться: — Если ты не умеешь целоваться, телевизор тебя этому не научит, — противно хихикает он. — Там практика нужна. — А кто научит, ты? — с готовностью к схватке оборачивается Расальхаг — раздражает не замечание его способностям, а то, что его отвлекают от такого важного дела. Саиф видит намёк так, где его, может быть, и нет. Он, обернувшись по сторонам, делает шаг в комнату и, понизив голос, угрожающе шипит: — Теперь издеваться надо мной будешь, да? — гадает он. — Так и знал, что нельзя было тебе рассказывать. — Рассказывать что? — звучит позади знакомый голос. Саиф едва не подпрыгивает от испуга. В голове мгновенно проносятся сотни мыслей — нужно выдумать хоть что-то, чтобы Алькор поверил. Он, может, и не настроен всерьёз допытываться до чужих тайн, но кажется, будто одна маленькая оплошность может выдать все секреты. В том числе и те, которые связаны напрямую с Алькором. Именно этого стоит бояться. — Саиф проболтался мне, что ни разу не целовался, — Расальхаг выкручивается быстрее, чем к Саифу возвращается возможность соображать. Это, вообще-то, ложь. И то, что они говорили об этом, и то, что прежде Саиф никогда не целовался. Но спасаться как-то надо — и Саиф принимает такой расклад, передавая право хода. Алькор, вынырнувший из-за плеча, только смотрит чуть удивлённо, но удивление это появляется совсем не из-за услышанного им факта и не граничит с возможной издёвкой. От Алькора насмешек ждать и не приходится — это делает каждый миг с ним слишком комфортным. — Наврал, — деловито сообщает он. Не хочется продолжать этот разговор — кажется, будто следующей репликой обязательно будет что-то, что испортит всякие впечатления. Так и происходит, когда за спинами раздаётся голос, полный беззаботного веселья: — Но целоваться ведь приятно? — Шут врывается в разговор по обыкновению легко, словно для него отведено место в любой компании. — Тебе ведь нравится целоваться с Альхеном? И ребячество Шута впервые никто не оценивает. Он никогда не пытается обидеть, но сейчас, кажется, обижает, хотя и непонятно, кого — Саиф хмурится и отворачивается, Расальхаг считывает его реакцию и теряет всё хорошее настроение, а Алькор, зависнув на вопросе, даже не сразу понимает, что это обращено к нему. Когда до него доходит, Алькор неожиданно резко, почти грубо отзывается: — Я не собираюсь это обсуждать, — отрезает он и уходит из гостиной раньше, чем кто-то успевает отреагировать. И Саиф, и Расальхаг подавляют общий порыв броситься за Алькором, когда за ним, удивлённый таким отношением и не осознающий своей вины, торопливо убегает Шут. Без Алькора мгновенно становится холодно и неуютно, а Саиф с Расальхагом нуждаются в его улыбке одинаково сильно, но находиться рядом с Шутом не хочется — тот, пускай и не желая, цепляет свежую рану и оставляет её разворошённой. Обезболивающего, способного облегчить состояние, не существует. Саиф исчезает из гостиной и, зная, что единственное место, где он точно не пересечётся ни с кем, — его собственная комната, поднимается к себе. Он только успевает сесть на постель и бросить взгляд на стул, где кучей свалена одежда, как дверь бесшумно открывается, и внутрь проникает Расальхаг. — Уйди, — не пытаясь в самом деле прогнать его, бросает Саиф. — Мне вообще никто не нужен. — Нет, мне тоже грустно, я и буду сидеть с тобой, — не спрашивает разрешения Расальхаг. Он взбирается на кровать, ложится на чужие колени и, лицом уткнувшись в живот, смыкает руки за чужой спиной. Оказывается, обезболивающее всё же есть, потому что становится легче. Саиф пальцами зарывается в волосы, уже порядком отросшие с того, как Расальхаг впервые оказывается у них, мягко массирует кожу головы и тяжело вздыхает. То, что Расальхаг всё знает, кажется удачным стечением обстоятельств. Будто чуть спокойнее, когда можно с кем-то поделиться тем, что тревожит. — У меня было столько вариантов, — грустно шутит он. — Я мог бы влюбиться в кого угодно, да вот взять хотя бы тебя. — Все представили? — неразборчиво откликается Расальхаг, а Саиф почти дёргается из-за того, как тот пытается устроиться удобнее. — Не знаю, сколько грамм надо для такого эффекта. Просто подумай... мы с тобой целуемся, потом... — Всё, нет, хватит, — прерывает его рассуждения Саиф. — Не хочу об этом даже думать, уж тем более там представлять. — Да ладно, было бы чего стесняться, — смеётся Расальхаг так беззаботно, что нельзя не улыбнуться. — Знаешь, просто по дружбе. Поможем друг другу. Саиф пытается представить подобную картину — та никак не складывается в голове, сколько бы он не старался. И дело не в том, что Расальхаг ему не нравится — просто отношение к нему совсем другое. Тот прислушивается к происходящему внизу, пытается различить, где чьи шаги, но не слышит ничего, как не разбирает ни единого слова. Бормотание напрягает — в любой момент в комнату может кто-то бесцеремонно ворваться, как сделал он сам, и Расальхаг, поднявшись, закрывает двери, и только потом возвращается обратно в кровать. Алькор не знает, как объяснить Шуту произошедшее, а потому не хочет и пытаться — только отмахивается, сославшись на плохое самочувствие, и парню хватает этого, чтобы отвязаться и увлечься своими делами. Алькор и в самом деле едва справляется с навалившейся усталостью — это ощущается гораздо ярче, чем в любое время до этого. Прежде у него не было Альхена, который спасал одним своим присутствием, а теперь, когда он уезжает, этот контраст ощущается слишком ярко. Альхен в тысячах километров от Алькора считывает мысли того — едва урвав минуту свободного времени, пишет короткое сообщение, но и этого хватает для того, чтобы вызвать слабую улыбку. «Только и думаю о том, как скорее вернуться». И следующим сообщением через мгновение: «Люблю тебя». «И я тебя люблю. Очень жду» — набирает Алькор, несколько секунд пялится в экран, размышляя над тем, насколько глупо выглядит его сообщение, стирает текст, печатает заново то же самое и отправляет. Он успевает придать лицу равнодушный вид как раз в тот момент, как Альфард входит в кухню. Она, кивнув в знак приветствия, открывает окно, достаёт сигареты и зажигалку, закуривает и, недолго помолчав, слишком просто предлагает: — Не хочешь помочь мне? — В целом не особо, но выбора ведь у меня нет, — пожимает плечами Алькор и, последовав её примеру, вынимает сигарету из пачки. — Чем? — Зря ты так, — цепляется к первой части Альфард. — Я ведь не заставляю тебя. Это у Альхена единственный рабочий вариант — принуждение, а я умею только договариваться. Не хочешь — не надо. Он и с тобой себя так ведёт? Мысли беспорядочно прыгают от одной к другой. Алькор замечает это, но никак не комментирует — Альфард хоть и выглядит так, будто полностью себя контролирует, вряд ли способна на это на самом деле, но, пока она ограничивается только запутанной речью, беспокоиться не о чем. Отвечать на последний вопрос необязательно, но с губ против воли срывается упрямое: — Нет. Ты плохо его знаешь, — никакой грубости, только холодная вежливость. Альфард усмехается, а после, не выдержав, и вовсе смеётся громко и как-то издевательски — её тяжёлый смех разносится по всему дому, и наверняка его слышит каждый. Она смеётся долго, искренне, так, словно услышала самую потрясающую шутку, наслаждаясь тем, как в следующую же минуту разобьёт стёкла в чужих розовых очках, заставив осколки впиться в самую душу, чтобы та кровоточила ещё много дней. — Прикалываешься, да? — в её голосе самодовольство, и оно ничуть не наиграно. — Я знаю его уже почти половину его жизни, он каждый день был рядом со мной на протяжении четырёх лет. А сколько знакомы вы? Два или три месяца? Это я-то плохо его знаю? Он спустя столько лет всё ещё не может отпустить меня. Скажи, тебе не обидно? — Нет, а тебе? — Алькор двигает стул ближе к окну, садится совсем рядом с Альфард, которая стоит, спиной уперевшись в подоконник, и выпускает облачко дыма на улицу. — Тебе не обидно, что после стольких лет всё, что ему от тебя нужно — выпустить пулю тебе в лицо? И Альфард чувствует, как осколки болезненно впиваются в её собственную душу. Потому что она может себе врать. И Альхен может ей врать. Но Алькор до безобразия честен, и в его речи нет ни ненависти, ни ревности — он абсолютно уверен в чувствах Альхена. К Альфард он не испытывает ничего. И этот вопрос — не попытка задеть её, а только ответ на её же удар. Отвратительно. Это равнодушие её раздражает. — Так о чём мы? — задумывается она. — А, помощь. Сотрудничество. У меня с недавних пор есть один оружейный канал, которым я ещё не занялась, но совсем нет опыта в этом. Съездишь со мной на встречу? — Сейчас? — уточняет Алькор, мысленно сдвигая свои планы, и, незамедлительно получив кивок, встаёт: — Поехали. Может быть, в чём-то Альфард и не ошибается: она действительно предпочитает договариваться, а не приказывать. В огромном пустом помещении, где под крышей без проблем ездят машины, нагруженные самым дорогим оружием, Альфард с присущей ей беззаботностью обсуждает контракт, который держит в руках. Второй экземпляр лежит на столе. Когда её собеседник ненадолго отходит вперёд, чтобы лично убедиться в качестве товара, сзади появляется Алькор и тихо уточняет: — Так и зачем я тебе здесь? — Ну, если нас накроют, ты запрёшься в кабине машины и быстренько съешь эти бумажки, — улыбается Альфард. — Это поможет? — Нет, но я бы посмотрела, — Альфард не видит чужого лица, но хочет думать, что Алькор улыбается. Он скрывает и шрамы, и даже глаза — как в их первую встречу, всё скрыто под маской и очками. Альфард оборачивается назад, но, видя то, что покупатель до сих пор увлечён небольшой конструкцией, способной при неосторожности в один миг уничтожить всех, кто присутствует в здании, продолжает: — Зачем ты скрываешь лицо? — Запомнить и найти меня со шрамами будет проще, — поясняет Алькор так, словно ответ кажется ему очевидным. — Нам нет нужды быть узнаваемыми. — А ты не думал исправить шрамы? — женщиной движет чистое любопытство. — Сомневаюсь, что у вас нет такой возможности. Тем более теперь, когда у вас есть Альхен. — Зачем? Такой простой вопрос, что Альфард это ставит в тупик. Она ждала сотни вариантов и придумала ответ на каждый, но не на этот. Повисает долгое молчание. Альфард неотрывно следит за тем, как происходит разгрузка, уже уверенная в том, что контракт будет подписан, и думает над следующей репликой. Сказать что-то нужно. Лучше до того, как вернётся мужчина в костюме и с зачёсанными назад длинными волосами, совсем не похожий на того, кто завтра начнёт очередную войну в неразвитой стране, которая вместо со всеми своими жителями стала только средством к достижению мелкой цели. — Ты прав, глупый вопрос, — соглашается Альфард. — Я и не подумала, что тебе это просто не надо. Не каждый захотел бы жить так. — Меня всё устраивает, — глухо отзывается Алькор. — Ты пытаешься понять, куда бить? — Скорее ищу проблему в себе. — Не думаю, что смогу проникнуться к тебе сочувствием, — Алькор поправляет светлые волосы, упавшие на тёмные стёкла, и коротко кашляет. — Я и не жду, без тебя всё знаю, — откликается Альфард и, улыбнувшись, продолжает уже совсем другим тоном: — Если Вас всё устраивает, мы можем прямо сейчас подписать бумаги. Альфард увлекается пустым диалогом с покупателем и даже намеренно растягивает его, потому что окончание будет значить, что ей придётся вернуться к Алькору. Ей не хочется с ним разговаривать. Дело не в том, какие у них отношения, и не в том, что она сама чувствует к нему. Дело в том, что для Алькора она — пустое место. Он не испытывает к ней ничего, и это непонятно. Даже с Альхеном, который не скрывает своей неприязни, ей проще. С Альхеном ей было просто всегда, что бы не происходило — любил он её или ненавидел. Она знает его. Того его, каким запомнила восемь лет назад. — Если бы ты читала детектив и искала преступника, как бы ты это делала? — интересуется Алькор в машине. Без маски и очков он не становится другим человеком — Альфард всё так же не может прочесть ни единой эмоции и даже не понимает, к чему вопрос, но отвечает: — Я бы выбрала два варианта — самый очевидный и самый неочевидный. А потом отбросила бы их оба, — делится она размышлениями. — А зачем тебе? — Говорю же, книгу читаю, — Алькор кивает на предмет, лежащий на заднем сидении автомобиля. — У меня бы не хватило терпения дождаться конца, — Альфард тянется к книге, бросает взгляд на название и отодвигает обложку. — Я всегда первым делом открываю последнюю страницу. Но ты потом расскажи, кто у тебя оказался предателем. — Если доживёшь, расскажу, — обещает Алькор. Они возвращаются домой поздно вечером. Альфард волнуется — волнение это для неё странно, но она просто не уверена, насколько всё прошло так, как надо. В голове мелькают глупые сравнения — становится интересно, как обычно ведёт дела Альхен, но женщина не хочет в очередной раз обсуждать его с Алькором. Для этого есть и другие члены семьи, и даже Мирцам, которая до определённого времени будет верна Альхену. Можно разговорить любого из них. С Алькором они не обмениваются ни словом. Альфард шагает в дом, ещё раз прогоняет мысленно все планы, которые выстраивала долгой дорогой, и объявляет, едва переступив порог: — Мне нужны Саиф и Альшам, позовите их, пожалуйста, — она ещё не сопоставляет имена с лицами, но ей кажется, что именно Альшам смотрит на неё с дивана в гостиной. — И этого будет достаточно, в целом. Если понадобится что-то ещё, я скажу. — Ты явилась по приказу Велиал, что-то здесь вынюхиваешь и думаешь, что хоть кто-то будет тебя слушать? — едко интересуется Мирцам. Альфард не сбавляет шаг, не меняется в лице — будто и не слышит чужих язвительных слов. Она сбрасывает с себя пальто, откидывает его на подлокотник дивана, наклоняется к столу и наливает себе воды в стакан. Как только удаётся смочить губы, кажется, к ней возвращается возможность говорить. Альшам даже удивляется тому, как совершенно равнодушно звучит: — Я могу пристрелить тебя, как взбесившуюся шавку, и Альхен даже не расстроится, — напоминает Альфард. — Я и не жду помощи, но будь добра, не мешай мне. — Ты думаешь напугать меня? — Мирцам, возможно, ведёт себя даже слишком безрассудно рядом с непредсказуемой и опасной Альфард, но никто попросту не успевает вставить в перепалку ни слова. — Правду говорят, что ты наслаждаешься мучениями своих жертв? Это должно звучать издевательской шуткой, но либо Альфард этого не понимает, либо как раз понимает. Её голос совсем не меняется. Так же пусто звучит: — За кого ты меня принимаешь? — в противовес холоду в словах на губах появляется слабая улыбка. — Конечно, нет. Однажды это обязательно лишит рассудка. Убивать нужно с холодной головой, без любых эмоций — даже без ненависти. Не наслаждаясь процессом, но и не испытывая к нему отвращения. Только так всё выйдет, как надо. Альшам вспоминает изуродованные лица тех, кто пал жертвой Альхена после аварии, и произнесённая речь абсолютно уверяет её в том, что его учила именно Альфард. Та работа тоже была выполнена безупречно. Даже Альшам так не может — порой её одолевают сомнения. Альфард продолжает: — Ведёшь себя, как ребёнок. «Альфард решила, что я не умею себя контролировать, и сейчас я ей это докажу», да? — морщится она, наконец провляя что-то человеческое. — Закрой рот и делай то, что тебе сказано. Я совершенно не понимаю, как ты добилась всего того, что у тебя есть. Хотя, возможно, и мой путь был бы легче, если бы я выбрала стать подстилкой какой-нибудь жирной свиньи с толстым кошельком, но без мозгов. — Перестань, — Алькор появляется как никогда вовремя, будто чувствует, как сильно остальные нуждаются в его присутствии. — Сейчас обе отвратительно себя ведёте. Не вынуждайте меня отчитывать вас. Шами, найди Саифа и зайдите ко мне. Альфард оборачивается на голос и расплывается в улыбке — это выглядит искренне и мягко, но даже ей самой неизвестно, что у неё в голове, а Алькор ей верить не хочет. Тем не менее, других вариантов нет. Саиф не был рад Альхену, но Альфард он не рад вдвойне — тут уже какая-то совершенно другая ревность, отравляющая даже больше прежней. Он, кажется, будет почти счастлив, если Альхен вернётся, и незванные гости покинут дом. «Почти» лишь из-за того, что вместе со всеми уедет и Алькор. Саиф думает обо всём, только не о том, что говорит Альфард — каждое её слово летит мимо ушей. Алькор видит это, но никак не комментирует — по его усталому взгляду едва заметно то, что он сам ничего не пропускает. Альфард заканчивает — повисает тишина. Долгая, натянутая, словно тетива. Алькор просит освободить его комнату, но одного выразительного взгляда Саифу достаточно для того, чтобы остаться. — Ты хоть слово услышал? — лениво интересуется Алькор. — Альшам мне всё равно всё перескажет, — Саиф проходит дальше, опускается на единственный стул в комнате и укладывает голову на руки, сложенные на столе. Они все слишком устают. Кровать издаёт почти неслышный звук, когда Алькор поднимается. Он приближается к застывшей фигуре, дотрагивается до тёмных волос, и Саиф, обычно не слишком тактильный, избегающий чужих прикосновений, сам двигается ближе. Алькор из раза в раз касается как-то по-особенному, так, что хочется ещё. Перед ним не страшно показать ни усталость, ни страх. Сейчас сильнее первое: — Я не хочу так жить, — признаётся Саиф. — Я хочу быть с вами, но я не хочу подчиняться приказам каждый день до тех пор, пока в очередной раз меня не убьют. Почему мы все делаем то, что не выбирали? — Именно потому что мы не выбирали, — откликается Алькор. — И нам кажется, что иначе уже не выйдет. — А ты думаешь, что может быть иначе? — цепляется за это, как за тонкую ниточку, готовую порваться, Саиф. — Если ты хотя бы сколько-то в это веришь, мы все будем сражаться ради этого «иначе». — Я думаю, что нет ничего, на что мы не способны, пока мы вместе, — честно произносит Алькор. — И я очень хочу, чтобы вы были свободны выбирать. Я живу этим и я умру за это. — Мы готовы к смертям, мы все уже столько лет живём с мыслью, что любой из нас может умереть, что свыклись, — тихо говорит Саиф. — Но мы не справимся, если ты умрёшь. Не оставляй нас, пожалуйста. Саиф не может их предать. Алькор верит ему настолько, что готов вложить в его руки пистолет и приставить дуло к собственной груди. Но и Саифу он говорить о своих беспокойствах не хочет, просто потому что тот слишком любит Алькора. — Не оставлю, — улыбается Алькор. — А теперь иди к себе, думаю, что Шами и правда тебе всё завтра перескажет. Не хочу сейчас заниматься этим. — У меня, кстати, машина сломана, — вспоминает Саиф, уже взявшись за ручку двери. — Давай я никуда не поеду? Последнее, конечно, шутка. Неизвестно, чего он ждёт — сказано это всё же не кстати, хотя, конечно, и упомянуть этот факт нельзя. Алькор зависает, уперевшись взглядом в чужое лицо, несколько раз моргает и интересуется: — Так, и что? — вместе с тем, как он спрашивает, приходит понимание: — А, ну да. Не знаю, возьми машину Альхена? Это единственный вариант из возможных сейчас — машина Альхена стоит под окнами, покинутая своим хозяином, и неизвестно, когда она снова ему понадобится. Саиф мгновенно оживляется, и в глазах у него уже ни капли усталости, когда он радостно уточняет: — Можно? — Можно, ключи где-то у меня на столе, забирай и иди, — разрешает Алькор.