Театр масок

— Ты не выстрелишь, — дрожащий голос звучит очень неуверенно. — Правда? — взглядом, в котором плещется откровенная скука, Альхен рассматривает даже не собеседника, а собственный пистолет. — Назови мне хотя бы одну причину, почему. Каждая лишняя секунда, тянущая драгоценное время, раздражает. Это раздражение плещется через край и цепляет каждого, до кого дотянется. Подчинённые Альхена предпочитают обходить его стороной, лишь бы не попасть под горячую руку, но у них хотя бы есть шансы на то, чтобы избежать чужого гнева. У того, кто выбран его жертвой, шансов нет. — С другой стороны, ладно, ты прав, я не буду стрелять, — великодушно соглашается Альхен и опускает пистолет. — Я торчу сейчас здесь по твоей вине. Меня это очень злит. И для того, чтобы этого недоразумения не повторилось, мне нужно научить остальных, почему не стоит доводить всё до моего вмешательства. Так что да, я не буду стрелять. Это слишком легко. Альхену невыносимо скучно. Он смотрит на лицо, залитое кровью, и на клеймо на лбу, вырезанное его же руками, и не испытывает ни удовольствия, ни разочарования. Предстоящее представление утомляет его, необходимость учить, как с ним себя вести, раздражает. Всё не так. И всё же нет никакого желания наблюдать за чужими мучениями. Он бы с удовольствием закончил всё одним выстрелом, если бы не необходимость. Альхен затягивается сигаретой, самой крепкой из тех, которые можно найти в этой дыре, потому что тяжёлый аромат напоминает ему Алькора, и безучастно наблюдает за тем, как мучается в пламени мужчина, уже сорвавший голос от крика. Он, привязанный к железному столбу, не может вырваться, но даже так предпринимает бесполезные попытки сбежать от невыносимой боли. Языки жадного огня сжирают одежду, опаляют тело, распространяя повсюду отвратительный аромат сгоревшего мяса, и растягивают мучения своей жертвы. Альхену неинтересно наблюдать за этим, но иного варианта нет. Велиал не зря отправляет сюда именно его — дело не только в её желании сыграть в очередную игру. Никто лучше Альхена не подойдёт на роль карателя. Альфард уже давно не проявляет ни малейшего интереса к делам, Мирцам слишком не любит насилие, и её методами никого не устрашить, а Шеат не остановится, если начнёт, до тех пор, пока последний встретившийся на его пути человек не умрёт самой мучительной смертью. Альхен единственный, кто не предаётся ненужной жестокости, но и не проявляет неуместной жалости, давя любой такой порыв. Сейчас он делает всё именно так, как нужно — не прерывает страданий, хотя хватило бы одного меткого выстрела в голову. Тех, с кем ему приходится иметь дело, не научить иначе, кроме как жестокостью, потому что они понимают только насилие. Альхен не хочет возвращаться сюда вновь, а поэтому ему нужно оставить такое напоминание о себе, какое будет жить годами. — Что дальше? — спрашивает у него немолодой мужчина, которого Альхен ценит за то, что он безоговорочно исполняет любые приказы — в том числе недавнее сожжение было устроено им. — Пора возвращаться домой, — Альхен отбрасывает в сторону мёртвого тела окурок и поправляет воротник пальто. — Уберите здесь всё и готовьтесь к отъезду. Хочу уехать из этой помойки сегодня же. — До отъезда у Вас назначена встреча, — напоминает помощник, а Альхен слабо морщится, потому что до того, как это прозвучало вслух, можно было сделать вид, что он забыл. Мужчина считывает это выражение с лица и прячет усмешку, коснувшуюся губ, а Альхен даже не злится — слишком пустяковая причина. Мысленно он уже совсем не здесь. — Значит, и её проведём сегодня, — соглашается Альхен. — Я прямо сейчас и поеду, а Вы заканчивайте здесь и проследите, чтобы через четыре часа всё было готово. Мне этого времени хватит. Утром я хочу быть дома. Он и не спрашивает, хватит ли этого времени другим — Альхена это не интересует, его приказ должен быть выполнен безоговорочно. Он ошибается. Возможно, не каждый его приказ был объяснён доходчиво — хочется верить, что дело в самом Альхене, а не в том, что кому-то очень конкретному просто плевать на его слова. Он замирает на пороге особняка и несколько долгих, растянувшихся до бесконечности секунд пытается понять, что открывается перед ним. У него много вопросов, но первым с губ срывается: — Что здесь происходит? Альшам и Саиф одновременно оборачиваются на голос, но не опускают пистолеты. Мирцам косится в его сторону с испугом, Альфард с равнодушием. В глазах Расальхага столько надежды, что не оправдать её будет ужаснейшим преступлением. И раньше, чем кто-то успеет сказать хоть слово, Альхен прерывает их жестом и задаёт второй вопрос: — Где Алькор? Расальхаг указывает в сторону лестницы. Альхен шагает мимо толпы, сбившейся у двух диванов, где каждый готов выстрелить и залить пол кровью, оставляет пальто на кресле, уже подходит к лестнице, как, обернувшись, будничным тоном произносит: — Разойдитесь и перестаньте пугать ребёнка. Альхен зол, но эту злость никто не считывает, хотя одного неправильного вздоха ему было бы достаточно, чтобы взорваться. Усталость усиливает раздражение. Мужчина, не бросив ни на кого и взгляда, поднимается наверх, шагает к знакомой комнате и едва берётся за ручку двери, как та открывается. — Я думал, мне послышалось, — первым делом роняет Алькор. — Ты и правда вернулся. И злость, и раздражение вмиг пропадают, будто долгие сны тают утром. Альхен улыбается. Улыбается чисто, открыто и ярко, так мягко, как не улыбался, кажется, никогда. Хватает голоса, взгляда, ласки в прикосновении, когда Алькор, сделав шаг, касается чужой ладони и обхватывает её, пальцами скользит выше и осторожно сжимает хватку на запястье. Забываются и долгая разлука, и отвратительная работа, и даже то, что ещё минуту назад Альхен горел желанием снести это здание со всеми, кто находится внутри. Остаётся только Алькор. Он губами касается чужих, сжимает в пальцах ткань рубашки и не находит в себе ни сил, ни желания оторваться. Становится спокойно. — Спасибо, — шепчет Алькор. — За что? — За то, что вернулся, — так, будто это очевидно. Алькор ластится, тянется ближе, опустошённый и вымотанный всем, что успело произойти. Альхен ему нужен не для того, чтобы переложить на него работу — Альхен одним своим присутствием дарит силы. Он улыбается, лбом касается чужого, переплетает их пальцы и не разрывает хватки. Он не отпустит, что бы не произошло. Алькор ему верит. — Я не мог не вернуться, мой чудесный мальчик, — выдыхает Альхен, исследуя каждый сантиметр чужого лица. — Спасибо, что дождался. — Я не мог не дождаться. И даже так у них совсем нет времени на то, чтобы уделить его друг другу. Альхен не может полностью избавиться от картины, которую рисует ему воображение, стоит вспомнить о том, что он увидел в гостиной. Выстрелов не слышно, но Альхен не исключает варианта того, что вместо пистолетов Саиф и Альшам задействовали ножи и закололи друг друга. В этой схватке Альхен ставит на Саифа. Алькор и вовсе не знает о том, что было, и Альхен даже не уверен, насколько он хочет посвящать его в произошедшее. Но он в любом случае узнает. Всё оказывается лучше, чем думал Альхен. В гостиной нет никого — ни живых, ни мёртвых. Признаков насилия тоже нет, и это радует. Алькор, даже не заглянув на кухню, спускается к Веге, первым делом рассчитывая убедиться, что та в порядке, а Альхен, не желая мешать, хотя и не собираясь расставаться, остаётся у лестницы на первом этаже, подкарауливая Алькора, чтобы украсть его, как только тот освободится. Раньше, чем это происходит, рядом появляется Саиф — подкрадывается неслышно и, понимая, что его появление осталось незамеченным, думает о том, чтобы сделать какую-нибудь пакость. — Доброе утро, — лучшее, что может сделать Саиф, это напрячь Альхена своим хорошим отношением. Альхен смотрит на него выжидающе и с лёгким подозрением, но без враждебности, и его взгляд скорее какой-то шутливый. Саиф не к месту задумывается о том, что Альхен ни разу не пытался угрожать ему или вестись на очевидные провокации. Признавать свои возможные ошибки Саиф не хочет. — Доброе утро, — откликается Альхен. — Что-то случилось? — Хотел вернуть, — Саиф протягивает ключи и скомкано объясняет: — Моя машина пока в ремонте, Алькор сказал, можно на время воспользоваться твоей. Теперь ты вернулся, так что вот. На. Хочется сжать пальцы в кулак, оставить ключи себе, и тогда хоть топором будут рубить, чтобы вернуть предмет, Саиф не отдаст, но он прекрасно понимает, что машина ему не принадлежит. Эта принципиальная честность сейчас кажется худшей собственной чертой. Альхен неожиданно предлагает: — Можешь оставить себе, если хочешь, — он читает удивление, недоверие и возмущение в чужих глазах и не даёт перебить себя: — Я серьёзно, и я не пытаюсь обидеть тебя этим. Если тебе не хочется принимать её просто в качестве подарка, пускай это будет платой за твою работу. Саиф скорее откусит себе язык, чем скажет, что не хочет — все его мечты и желания буквально воплощены в этом. Никогда ничего не интересовало его так сильно, как машины, которыми он жил, и теперь венец его усилий принадлежит ему. Саиф и подумать не мог, что это произойдёт. — Хочу, конечно, я же не дурак, — просто и честно признаётся он. — Но и правда неловко отжимать у тебя машину за просто так. — Давай будем считать, что ты обменял её на информацию, — Альхен очень хочет увидеть всё то, что происходит, со стороны человека, который безвылазно живёт здесь, и, когда подворачивается удобный случай, пользуется им. — Хочу у тебя кое-что узнать. — Фу, как некрасиво пользоваться такими грязными методами, — в голосе ни капли осуждения. — Слушаю. — Пойдём покурим, — предлагает Альхен. На улице солнечно и безветренно. Саиф отказывается от сигареты. Он опускается на деревянную скамейку, локтями упирается в колени и, вскинув голову, смотрит с явным ожиданием. — Какие отношения у вас были с... — Альхен затягивается и, вскинув голову, задумывается: — Как же его звали? А, неважно. С прошлым управляющим. — Отвратительные, — этой информации очевидно не хватает, и Саиф, сморщившись, снисходительно поясняет: — Он пользовался нами, а мы только и ждали, пока он сдохнет. Алькор защищал нас, и ему было хуже всех. Вега тоже. Она раньше такой не была, я помню её другой, а теперь она не слезает с таблеток, потому что без них ей совсем плохо. Они ведь старшие, вот он и срывался на них. К Шуту, наверное, относился не так хреново, как к остальным, но только из-за того, что он ведёт себя как ребёнок. Хотя бы дети не интересовали эту свинью. — Прости, — Альхен не жалеет о том, что узнал, но, будь у него другой вариант, он бы не стал ворошить неприятные воспоминания. — Переживу, — правильно понимает его Саиф. — Что-то ещё? — Какие вы ладите друг с другом? — это уже скорее личный интерес, да и нельзя не воспользоваться случаем, когда Саиф не пытается его загрызть только за то, что он оказался рядом. На лице возникает скептическое выражение — вопрос кажется до абсурдного простым, не требующим, чтобы ответ на него озвучивали. — Мы все любим Алькора. — Его нельзя не любить, — Альхен только озвучивает факт, а Саиф чувствует, как ревность просыпается где-то внутри, но давит её на корню. — Я не о нём. Конечно, не о нём. Потому что у всех без исключения видна эта нежная привязанность к Алькору. Спрашивать об этом нет нужды, это читается в глазах. — Я не могу говорить за других, — напоминает Саиф. — А я прошу? — справедливое замечание. Возникает ощущение, что Альхен ненавязчиво проникает в самую глубину чужого сознания и очень удобно располагается там. Саифу такое не нравится — эта мерзкая проницательность отзывается очень странно. Непонятно, когда она раздражает больше — когда люди только уверены в том, что видят его насквозь, или когда это в самом деле так. Сейчас Альхен замирает где-то посреди — Саиф ловит себя на мысли, что сам не понимает, о чём собеседник догадывается, а о чём нет. Это ощущение новое. — От Веги сложно добиться хоть чего-то. С таблетками она едва способна на то, чтобы взаимодействовать с людьми, а без них ей только хуже. С Альшам мы никогда не ладили, просто не выносим друг друга рядом. С Шутом подружиться не сложно, но он ребёнок. — Расальхаг? — неучтиво встревает Альхен. — С ним неплохо, — ограничивается Саиф. — Семью не выбирают, и мы все это знаем. Мы всегда будем защищать друг друга, потому что мы связаны в единое целое. Но этой связи не было бы, если бы не Алькор. Вся наша семья держится только на нём. Не знаю, любим ли мы друг друга, но мы любим его. Альхен понимает — Саиф любит их всех. Сломленную человеческой жестокостью Вегу, едкую и вредную, цепляющуюся ко всем Альшам, причудливого Шута, которого все вокруг видят взрослым ребёнком, и появившегося только недавно, но уже ставшего семьёй Расальхага. Саиф любит их и больше всего боится того, что, отдались Алькор, связь исчезнет и каждый станет сам по себе, а семья потеряет смысл. — Убьёшь за них? — сигарета заканчивается, но Альхен лезет за второй, а Саиф, протянув руку, достаёт одну себе. — Убийства — дело привычное, почти обыденное, — усмехается парень. — Я умру за них. Такое со мной случается реже. Бесшумно открывается тяжёлая дверь. Альхен оборачивается, только ощутив чужое присутствие, а Саиф бросает взгляд ему за спину и быстро встаёт. Алькор торопливо спускается со ступеней. Он на ходу накидывает куртку, первым замечает Альхена, а следом уже того, с кем он говорит, и, приблизившись, со слабой улыбкой делится: — Меня напрягает, когда вы находитесь рядом. — Альхен инвестировал в моё доверие, — деловито сообщает Саиф. — Я за дёшево не продаюсь, но он предложил достаточно. — Помню время, когда ты с удовольствием продавался за две отвратительные приторные конфеты, — Алькор залезает в карман чужого пальто, достаёт оттуда зажигалку и, щёлкнув ею, возвращает владельцу, а сам сжимает кончик сигареты меж губ. — Как быстро это прошло. — Не было такого, — упрямо отрицает правду Саиф. — Было. — Не было. — Было, — настаивает Алькор. — Да я уверен, что было, — улыбается Альхен, нисколько не сомневаясь в том, что Саиф продолжает стоять на своём только из-за его присутствия. — Что с Вегой? Алькор оборачивается к нему и думает ровно две секунды. Он безоговорочно доверяет Саифу, но его удивляет то, что ему же доверяет Альхен — у него нет ни одной причины для этого. Ни одной, кроме Алькора. Тем не менее, спрашивает он сразу обо всём, и ответить приходится в том же духе: — По анализам передозировка, ещё и смешивание с теми средствами, что она принимает, — рассказывает Алькор то, что услышал от врача. — Сейчас отдыхает. — Что думаете? — интересуется Альхен сразу у обоих собеседников. Алькор мрачнеет, понимая, к чему ведёт Альхен, а Саиф задумывается. Никто из них троих не хочет делиться опасениями первым. В молчании слышно, как по верхушкам деревьев скользит ветер. Саиф поднимает голову и тихо предполагает, взглядом уткнувшись в низкие облака: — Сомнительно, конечно, но, может, ей стало настолько плохо, что на лекарствах она уже не вывозила? — звучит с очевидным недоверием к собственной версии. — Узнаем, когда она придёт в себя, — решает Алькор. — Не хочу пока ничего думать. Иди к себе, вы всю ночь не спали. — Ты тоже не забывай отдыхать, — Саиф понимает, что Алькор снова переберётся в чужую квартиру, и их встречи станут такими же редкими, как до этого. — Мы будем вас ждать. — Не могу отделаться от мысли, что ты всадишь нож мне в глотку, как только я расслаблюсь, — улыбается Альхен. — Когда-нибудь обязательно, — обещает Саиф. Он, докурив, выбрасывает окурок в урну и, не прощаясь, чуть ссутулившись, уходит в сторону дома. Мужчины провожают его усталыми и обеспокоенными взглядами, прислушиваются к хлопку входной двери, и Алькор, обернувшись к Альхену, внимательно осматривает его, цепляется за что-то в глазах и, правильно расценив собственные догадки, тихо говорит: — Видишь? — изгибает он тонкие губы. — Даже Саиф с его извечной мнительностью и мысли не допускает о том, что это может быть кто-то из нас. — Вижу, — согласно кивает Альхен. — Но что ты предлагаешь? Я не утверждаю, что это так, но мы должны учитывать все варианты. — Я знаю, — короткая пауза. — Ничего не предлагаю. Ничего не хочу. Я так устал. Алькор делает шаг вперёд, опускает голову на чужое плечо и ныряет в спасительные объятия. Руки смыкаются на спине, пальцы ползут вдоль позвоночника, а губы касаются виска. От каждого следующего прикосновения Алькор тает, словно между ними нет нескольких слоёв одежды. Альхен пальцами касается подбородка, приподнимает его и целует мягко, долго и ласково. Нежные прикосновения снимают и усталость, и беспокойство. Алькор не отдаляется. Он цепляется за одежду, тянется ближе и собирает с кожи слабый запах. Табак и какао. Шлейф, который не выходит из головы с самой первой встречи. — Тебе нужно хотя бы немного отдохнуть, — ещё один мягкий поцелуй. — Поехали домой. Я не позволю тебе сегодня ничем заниматься. — Прямо-таки ничем? — в голосе звучит разочарование, и Альхен негромко смеётся. — Посмотрим, — уклончиво решает он. Алькор снова ласково целует. Он с большим нежеланием отстраняется, разрывая объятия, но сплетает пальцы с чужими и так тянет Альхена к машине. В самом деле очень хочется домой. Алькор уже забывает о том, как это ощущается. Он упускает момент, когда огромная квартира становится ближе и роднее особняка, в котором он проводит всю свою жизнь. Достаточно присутствия единственного человека, чтобы любое место стало домом. Автомобиль выезжает со двора и скрывается за очередным поворотом. Саиф наблюдает за этим из окна своей комнаты. Он косится на ключи, лежащие на подоконнике, и пытается понять, как так случилось, что в его руках оказалось самое дорогое сокровище из возможных. Саиф выменял его не на пустяк, не на пару фраз. Он заплатил своим доверием, и это много. Может быть, слишком много. Но доверять Альхену хочется, даже если не получается. Задумавшись, парень не сразу слышит стук в дверь, но после повторного отмирает: — Не входи, не пущу, — внутрь предсказуемо заглядывает Расальхаг, которому наплевать на запрет. — Альхен оставил свою красотку, так что можем сгонять куда-нибудь вечером, пока ещё шанс есть, заодно поплачешь в ней под грустную музыку на прощание, — снисходительно предлагает Расальхаг. — Он отдал её мне, — Саиф самодовольно ухмыляется — выменять машину стоило хотя бы ради этого вытянутого лица. — Что, правда? — с трудом собирается с мыслями Расальхаг. — Так это же вообще здорово! Саиф кивает. Как-то растерянно, неуверенно, потеряв прежнее веселье. Расальхаг, расценив то, что его прогнали, как предложение войти, переступает порог и закрывает за собой дверь. На его лице, наверное, слишком явно читается вопрос, потому что Саиф откликается: — Здорово, — эхом повторяет он. — А дальше что? Расальхаг не понимает. Саиф и сам себя не понимает, но вопрос о том, что дальше, действительно не вылезает из головы. Он напротив только сильнее вгрызается в мысли, вытесняя остальное. Расальхаг однажды понял — поймёт и ещё раз. Наверняка поймёт. Саиф отодвигает кровать, достаёт из-за неё большую чёрную коробку и, усевшись прямо там же, приглашающе хлопает по поверхности. Расальхаг с готовностью опускается рядом. Саиф поднимает крышку, переворачивает предмет в руках, и на одеяло между парнями падают свёрнутые купюры, перетянутые резинками. — Ещё до того, как я попал сюда, я увидел на улице точно такую же машину, и понял, что очень хочу её, когда вырасту, — скованно делится Саиф. — Прямо уцепился за неё как за знак. Что-то вроде того, что получу её и, значит, добьюсь желаемого. С самого первого дня, как я попал сюда, копил, откладывал всё, что доставалось мне. И Алькор знал. Он часто отдавал мне то, что оставалось у него. Всякая мелочь, но всё до последней бумажки. Я помню время, когда у нас совсем не было денег, забирали всё до последнего. Алькор запрещал мне тратить это. Он работал и каждый день находил деньги на то, чтобы мы могли поесть, но не разрешал мне потратить нисколько. Говорил, он не позволит мне лишиться мечты. А теперь я не знаю, что дальше. Расальхаг выслушивает, и это уже много. Он сидит напротив и внимательно всматривается в глаза, пока Саиф пытается избежать его взгляда. Речь заканчивается. Ни с кем другим этим не поделиться. Альшам не поймёт, Шут посмеётся, Вега не придаст большого значения. Расальхаг хочет поддержать, помочь, показать, что это не конец, но Саиф внезапно очень мягко улыбается: — Я знаю, — он встречается с обеспокоенным взглядом. — Мне просто нужно время, чтобы найти что-то новое. Я знаю, что это не конец. Спасибо, что послушал. Мне этого достаточно.