Театр масок

Кофе ударяется о дно белоснежной чашки, и та медленно наполняется ароматным напитком. Горьковатый, но приятный аромат распространяется повсюду. Алькор, глубоко задумавшись, давно не прислушивается к происходящему вокруг. Он в последний момент замечает тень, упавшую на стол, и только это помогает ему не вздрогнуть от неожиданности. Алькор уже почти набирает в грудь воздух, чтобы высказать своё недовольство тихим приближением, как ощущает ласковые объятия сзади, подбородок, упёршийся чуть ниже плеча, и слабый винный аромат. — Я до этого момента был уверен, что ты совсем не пьёшь, — в голосе звучит неподдельное удивление, и оно сменяет прежнее негодование. — Иногда приходится, — тяжело вздыхает Альхен. — Некоторые просто не способны на то, чтобы разговаривать без алкоголя. А я так не люблю это чувство. Не контролирую полностью ни разум, ни тело. Отвратительно. Алькор осторожно разворачивается, а Альхен не отлипает. Он забирается под одежду, гладит бледную кожу, скрытую под тканью футболки, носом утыкается в шею и, шумно и тяжело вздохнув, мягко целует. Он напоминает ужасно ласкового кота. Алькор поражается этой нежности — Альхен с ним всегда мягкий и обходительный, но теперь это что-то совсем запредельное. Каждый раз кажется, что больше уже быть не может, но Альхен вновь доказывает обратное. Он ластится и едва ли не урчит, когда Алькор осторожно перебирает кончиками пальцев по спине вдоль позвоночника. — И сейчас отвратительно? — улыбается Алькор. — М? — звучит как-то сонно. — Нет-нет-нет, конечно, нет. С тобой мне всегда хорошо. — И мне с тобой хорошо, — почти незаметно кивает Алькор. — Посмотри на меня. Альхен поднимает голову и с готовностью отвечает на поцелуй. Он не пытается перетянуть на себя инициативу, не перехватывает контроль, только двигается ещё ближе и, прижавшись всем телом, шумно выдыхает, едва отрывается. Алькор большим пальцем касается чужих губ, зачарованно рассматривает то, как они слабо дёргаются, и, не удержавшись, целует ещё раз. Потом ещё раз. Затем ещё. Каждое следующее прикосновение дольше, глубже, ярче предыдущего. Каждое прикосновение ещё нужнее прошлого. — Вот видишь, — поджимает губы Альхен. — Я всё время хочу только целоваться с тобой, но сейчас я ещё и совсем не могу это контролировать. — Но сейчас нам и не нужно это контролировать, — Алькор ловит ещё один поцелуй и не сразу продолжает: — Я ждал, чтобы не уснуть без тебя. Альхен очень тихо, но ласково и искренне смеётся. Он носом утыкается в щёку, пальцами продолжает блуждать по телу и, скользнув головой чуть ниже, укладывает её на плечо. Алькор ощущает почти неуловимые перемены в настроении. Он чувствует и усталость, и печаль. Альхен — открытая книга, где читается каждое слово. Он опускает веки, и тогда Алькор мягко зовёт: — Не спи тут, ладно? — просит он. — Пойдём ляжем вместе. — Пойдём, — мгновенно соглашается Альхен и, отодвинувшись, пальцами трёт переносицу, чтобы хотя бы на какое-то время сбить сон. — Прости. — Думаешь, нужно извиняться передо мной за то, что ты устал? — хрипловатый голос, шепчущий фразу за фразой, звучит так успокаивающе. — Не нужно. Я всё знаю, я всё понимаю. Усталость — это нормально. Не вини себя за то, что от тебя не зависит. Альхену хочется поспорить. Хочется сказать, что у него нет права уставать, хочется напомнить, что всё это происходит только из-за его желаний и напрямую зависит от него, хочется привести в пример самого Алькора, который каждый день выматывается гораздо больше. Хочется сказать так много, и каждое слово будет пропитано ненавистью к себе. Но Альхен знает, что для Алькора ничего из этого не будет аргументом. И он вместо всей этой ненависти, направленной на себя, озвучивает совсем другое, но настолько же искреннее: — Я люблю тебя. — И я тебя очень сильно люблю, — Алькор отвечает уже так привычно, но для Альхена каждый раз ощущается как первый, когда он даже не поверил в то, что услышал. — Мне тебя так не хватает, — тоже честно и печально. Алькора нельзя не любить. Он хороший, светлый, добрый и заботливый, привязанный к своей семье и готовый на всё ради них. Альхена нельзя любить. Альхен — Каратель и вырезанное клеймо на лбу каждого, кто посмеет перейти дорогу Велиал, торговец оружием и тот, из-за кого началась война. Таких не любят, но Алькору всё это безразлично. Для него не существует правил и установок. Он просто любит. Он переплетает свои пальцы с чужими и зовёт Альхена за собой. Утром времени на то, чтобы ненавидеть или жалеть себя, уже не будет. Утром придётся забыть обо всём, что было, и продолжать начатое. Поэтому не хочется, чтобы начиналось утро, и вместе с тем хочется, чтобы взошедшее солнце забрало вместе с собой все сомнения. Солнце ещё и не поднимается, а начавшийся день уже вываливает кучу дел, которые надо переделать. Алькор отправляет короткое сообщение и в ответ получает очень красноречивый смайлик, который выражает всё, что Саиф думает по поводу его просьбы. Таким становится каждый раз. Растянувшийся спор, где Саиф упрямится и не соглашается просто из вредности, заканчивается тем, что Алькор обещает приехать и не оставить ему и шанса избежать дел, а Саиф откидывает телефон на стол и довольно улыбается тому, что его идея удалась. Расальхаг, ожидая рассказа о произошедшем, приподнимает брови и откусывает первый кусок от ещё горячего пирога. — Вышло хреново, — предупреждает Саиф... ...и бесстыдно врёт — оказывается ужасно вкусно. Расальхаг откусывает ещё один кусок пирога, запивает его молоком и, обернувшись, без преуменьшений делится впечатлениями, щедро нахваливая приготовленное блюдо. Саиф, подозрительно прищурившись, отлипает от низкого столика, к которому привалился до этого, шагает ближе и, наклонившись, оказывается слишком рядом. Между их лицами остаётся совсем небольшое расстояние. — У тебя грязь, — сообщает он, взглядом уткнувшись в уголок чужих губ. — Лизни. — Чего? — зависает Расальхаг, уставившись взглядом на протянутый палец. — Это ещё зачем? — Ну я вытру, — Саиф выглядит так, словно поясняет очевидные вещи человеку с задержкой в развитии. — Не буду же я тебя слюнявить. — Ага, а то, что я буду твои грязные пальцы облизывать, это вообще нормально, — кривится Расальхаг, но послушно выполняет требование. Саиф несколько раз проводит совсем рядом с уголком губ, но пятнышко никуда не исчезает и даже не уменьшается. Медленно приходит осознание, но признавать собственную ошибку совсем не хочется, и Саиф повторяет движение чуть яростнее. Когда становится ясно, что и это не даст никаких результатов, он вздыхает и сдаётся: — Забей, это родинка, — и продолжает удивлённо: — Никогда раньше её не видел. — Ну, с чего бы тебе её видеть? — Расальхаг откусывает ещё один кусок от пирога и тихо, но с удивительным упорством чавкает прямо в лицо повара. — Ладно бы ты ещё целовался со мной, а так... — Надеюсь, боги избавят меня от такого сомнительного удовольствия, — кривится Саиф и наконец отодвигается, потому что нет никаких сил слушать звуки поглощения еды. — Заканчивай и пойдём. Готовить Саифа вынуждает голод — Альшам уже несколько дней не появляется дома, Вега до сих пор почти не встаёт с кровати, находясь под наблюдением врача, а рассчитывать в этом деле на Шута не приходится. О том, что несчастный пирог, выглядящий не лучшим образом, единственное, что Саиф умеет, он предусмотрительно не упоминает, но, судя по восторгу Расальхага, тот считает его потрясающим поваром. Это как-то странно тешит самолюбие. Остальные, разве что за исключением Алькора, вряд ли бы захотели даже пробовать приготовленное, но сейчас выбора ни у кого нет, поэтому соглашаются и Шут, и Вега. Они, кажется, даже остаются довольны. Алькор в самом деле приезжает, пускай и только через два часа. Он оставляет машину во дворе, не рассчитывая на то, чтобы провести дома много времени, обходит весь особняк и останавливается перед двумя соседними дверьми, раздумывая. С Саифом наверняка придётся провести больше времени, а потому Алькор, быстро определив направление, стучит в соседнюю дверь и, только услышав разрешение, входит. Шут не отрывается от огромного листа, который занимает едва ли не весь стол. Он карандашом выводит тонкие линии, которые постепенно складываются в общую картину. Пока ещё только набросок, и силуэты отличить друг от друга трудно. Алькор с любопытством заглядывает через плечо, рассматривая контуры. Шут потрясающе рисует, и не согласиться с этим нельзя. Он на полотне создаёт собственную историю. В этой истории есть принцесса и её фрейлина, рыцарь и верный оруженосец, безобидный шут и великая королева, а кроме них ещё две фигуры, которых прежде не было. Алькор догадывается о том, кому принадлежат силуэты, но роли не определяет и потому спрашивает: — Кто это? — осторожно интересуется он. — А? — Шут, кажется, только сейчас замечает чужое присутствие, откладывает карандаш и устало опускается в кресло. — А, ты об этом? Альхен и Расальхаг. — Это я понял, — улыбается Алькор и осторожно поправляет чужие спутавшиеся волосы. — Понимаешь же, что вопрос не в этом. Какие роли ты им дал? Кажется, Алькор спрашивает о том, о чём не стоит — Шут мрачнеет, но это не злость, а скорее какая-то детская обида. На кого бы это не было направлено, стыдно становится именно Алькору за то, что он не заметил этого раньше. Запоздало звучит: — Пока не решил, но Альхен, возможно, крысолов. Мне кажется, ему подходит. А Расальхаг... — Шут мнётся, вздыхает и тянет время, решая, стоит ли озвучивать, но Алькор не будет злиться, и это подкупает. — Я не знаю, как называли людей, которые крали чужих друзей. Эта вещь кажется слишком очевидной, чтобы не замечать её всё это время. Слишком явно оно прослеживается в том, как Шут отдаляется. Алькор разворачивает к себе кресло, в котором сидит парень, и, опустившись перед ним на корточки, старается поймать чужой взгляд. Как только это удаётся, он спрашивает: — Ты из-за Саифа расстраиваешься? — в ответ только лёгкий кивок, почти незаметный, будто Шуту самому стыдно за то, что так происходит. — То, что Саиф проводит с тобой меньше времени, чем раньше, не значит, что он тебя не любит. И то, что они подружились с Расальхагом, не значит, что ты лишний. Я знаю, что это может быть обидно, но... — Не знаешь, — упрямо хмурится Шут. — Потому что тебя любят все. Оставь меня, пожалуйста, я хочу продолжить. Алькор теряется в разговоре с Шутом впервые за всё то время, что они знакомы. Брошенное обвинение очень неприятно царапает. Это кажется таким понятным и вместе с тем таким неправильным. Это не его вина, не то, к чему он шёл намеренно, но звучит именно так — будто Алькор всё это время заботился о них лишь ради того, чтобы тешить себя всеобщей любовью. Кажется глупым и даже абсурдным, но Шут серьёзен, пускай в нём говорит ребёнок. Алькор мог бы утешить его, хотя бы попытаться объяснить, что всё не так, что они семья, что его все любят. Алькор мог бы сделать то, что он делал всегда. Но вместо этого он молча поднимается и выходит в коридор, ощущая, как тяжёлый взгляд прожигает его спину. Надо хотя бы несколько секунд на то, чтобы переварить и отпустить ситуацию. Горький осадок остаётся долгим послевкусием, но немного слабеет. Алькор ощущает, как неприятно тянет в груди, вздыхает и, сделав несколько шагов в сторону, открывает дверь в соседнюю комнату. Он даже забывает постучать, мысленно ещё находясь в прошедшем диалоге. Алькор застывает на пороге, растерянный и погружённый в свои мысли, и совсем не замечает двух удивлённых взглядов. Саиф замирает, перестав копаться в настройках телефона, а Расальхаг, прежде с поразительной настойчивостью раскачивающийся на единственном стуле, едва не падает. Повисает долгая тишина. — Оставишь нас на пару минут? — просит Саиф, и Расальхаг, соскользнув со стула, торопливо исчезает, тихонько закрыв за собой дверь. Саиф не любит лишних прикосновений, но это никогда не относится к Алькору. Он сам поднимается с кровати, приближается к застывшей у двери фигуре и, обхватив чужое запястье, удивляется тому, как непривычно ощущается холодная кожа под пальцами, но не отстраняется. Алькор поднимает взгляд, и его глаза чуть светлеют — постепенно возвращается осознание. Тогда Саиф спрашивает: — Что случилось? — Забудь, не хочу об этом разговаривать, — отмахивается Алькор. — Я к тебе вообще-то по делу. Он почти в порядке, Саиф видит это, но цепляется за «почти» и мрачнеет. На мгновение мелькает раздражение, направленное не на Алькора, а на причину того, почему он чувствует себя так. Алькору от этого раздражения легче не будет, и приходится его подавить. — Ты думаешь, если бы ты не приехал, я бы в самом деле отказался? — тепло улыбается Саиф. — Думаю, что ты бы упрямился до тех пор, пока я бы не приехал, просто потому что тебе нравится, когда тебя уговаривают, — в тон ему отвечает Алькор. — Раз проблем нет, тогда послезавтра едете с нами. Кстати, где Шами? Признаваться не хочется хотя бы из-за того, что это будет выглядеть совсем по-детски, но иначе и не выйдет. Саиф, жалея того, что Алькор не спросил ни у кого другого, после долгой заминки озвучивает: — Мы немного не поняли друг друга, и она уехала, — звучит лучше, чем было в мыслях. — Фу, ты лишаешь меня ценной помощи, — Алькор говорит это совершенно спокойно, не думая бросаться обвинениями, и Саиф в тот же миг чувствует себя спокойнее. — Ладно, разберёмся. Я пока поеду, мне надо закончить кое-что. — Может, тебе помочь? — с готовностью вылетает предложение, но Алькор только качает головой и, попрощавшись, уходит. Саиф не успевает подумать о том, почему Алькор выглядел так потерянно — возвращается Расальхаг и, ненавязчиво крутясь рядом, с видимым энтузиазмом напоминает о том, что у них вот-вот запланирована поездка. Ехать уже никуда и не хочется, но отказывать Расальхагу хочется ещё меньше, и при выборе из двух зол остаётся лишь согласиться. Это хороший повод в очередной раз выгулять любимую машину — при мысли об этом Саиф не замечает, как на губах расползается довольная улыбка. Кроме Алькора почти никто из семьи не выбирается в город, хотя их передвижения не ограничены — просто нет повода, чтобы покинуть дом. Саиф с большим сомнением относится к идее потратить время на нахождение в компании незнакомых людей да ещё и в незнакомом месте, но Расальхаг путём хитрых подкупов и манипуляций — он две минуты ходит по пятам с грустными глазами и давит на жалость — выклянчивает себе час в городе. Единственным условием со стороны Саифа становится то, что они не будут толкаться в людных местах. По итогу они быстро приходят к решению, которое устраивает их обоих — только ненадолго заскакивают в дешёвую кофейню за горячими напитками и остальное время гуляют в безлюдном парке. Расальхаг, в отличие от остальных не привыкший к тому, чтобы днями напролёт находиться в четырёх стенах в одной и той же компании, радуется и этому. — Здорово тут, правда? — спрашивает Расальхаг, швырнув пустой стаканчик в урну. — Ну скажи ведь, что здорово. — Нет, — просто из вредности спорит Саиф. — Мне тут вообще не нравится. И ты мне не нравишься. И всех вас я ненавижу. Шут в ответ на подобное часто обижается, просто не распознавая сарказм, а Альшам стремится уколоть в ответ ещё сильнее, и ей это удаётся — именно в сторону Саифа в её словах редко скользят шутки. Расальхаг не делает ни того, ни другого — он заливисто смеётся над тем, с какими лицом и интонацией произносятся слова. Руки уже свободны, и Расальхаг, не боясь замёрзнуть, хватает снег и быстро лепит из него небольшой шарик. Раньше, чем Саиф успевает обернуться, чтобы понять, где отстал Расальхаг, тот метко попадает чуть ниже лопатки, будто целится в сердце, и самодовольно улыбается. — Отстал ты в развитии, это я понял, — коротко откашливается Саиф. — Я не буду с тобой заниматься этой детской хренью. — Ой, — кривится Расальхаг, наклоняясь за следующим снежком, — посмотрите на него, самый взрослый. Ты ведь ненамного старше меня. Сколько тебе там? — Двадцать два, — автоматически роняет Саиф и сам удивляется ответу. Всего двадцать два. А на руках уже столько крови, что хватит на несколько пожизненных или смертную казнь. Расальхаг тоже удивляется, но иначе. Он, швырнув второй снежок, оказывается совсем рядом и выдаёт: — Всего-то двадцать два! — подчёркивает он. — А ведёшь себя так, будто тебе уже под сорок. Ну поиграй со мной. Ты ведь меня любишь. — Фу, нет, — морщится Саиф. — Отлипни. Я ни с кем никогда не играл. Расальхага его грубость нисколько не отталкивает. Он, скользя на ледяных дорожках, для того, чтобы удержать равновесие, обхватывает чужую руку выше локтя и старается подстроиться под широкий шаг, чтобы не болтаться позади мешком. Саиф смеряет его жгучим взглядом, но не вырывается. — Почему? — Расальхаг поскальзывается и почти падает, и Саифу приходится удержать его. — А ты можешь представить, чтобы хоть кто-то из наших предложил мне снежки? — Саифу ответ кажется резонным, а Расальхаг, который именно этим и занимался минуту назад, не понимает, в чём проблема. — А до того, как ты попал в семью? — Я жил в обыкновенном детском доме, — Саиф улавливает, что вопрос подразумевает рассказ обо всей его жизни. — Я сбежал оттуда в двенадцать, и меня нашёл Алькор. А там меня не слишком любили. Никому не хотелось возиться с мрачным и грубым ребёнком. Такой ответ тебя устроит? Расальхага в самом деле устраивает — он даже замолкает и задумывается над тем, что услышал. Кажется, что для Саифа прошлое гораздо важнее, чем он хочет преподнести его другим. Они шагают к середине парка — в безлюдном месте, где прежде не было ни души, мелькают сразу несколько теней, и Саиф уже привычно напрягается. Расальхаг не замечает — он увлечённо о чём-то болтает, а Саиф с трудом улавливает суть разговора. Он останавливается на середине дорожки, расстёгивает плотную куртку и достаёт из внутреннего кармана сигареты и зажигалку. Первых вдох дыма успокаивает и возвращает контроль над телом. В таких случаях Саиф понимает, почему Алькор курит. — Ты помнишь, что нужно делать, когда ты в опасности? — интересуется Саиф, когда чужая речь наконец стихает. — Сообщить Алькору, — без промедления отзывается Расальхаг. — Это экзамен? — Если он не отвечает? — Альхену, — смысл проверки всё ещё непонятен. — Умница, — неожиданно тепло улыбается Саиф. — Значит, этим и займись. Саиф одним сильным движением отшвыривает Расальхага за толстый ствол дерева, попросту не находя других укрытий рядом, и сам отпрыгивает в противоположную сторону. Там, где они были ещё мгновение назад, пространство сразу с нескольких сторон разрывают пули. Расальхаг весь сжимается, стараясь слиться со стволом и боясь даже пошевелиться, чтобы не открыться, но нужда в том, чтобы сообщить о случившемся Алькору, перекрывает и страх за собственную жизнь. Потому что помимо него самого здесь Саиф, а за него, оказывается, Расальхаг боится даже больше, чем за себя. Расальхаг слышит вскрик, полный боли, и единственное, что его обнадёживает — голос ему незнаком. Он достаёт телефон, судорожным движением набирает номер и слушает гудки. После третьего Расальхаг скидывает и, листнув чуть ниже, выбирает следующий контакт. Альхен отвечает после первого же гудка как раз в тот момент, когда раздаётся очередной выстрел, уточняет адрес и отключается. От уверенного тона становится чуть легче, но только до тех пор, пока Расальхаг не ощущает справа чьё-то присутствие. Он резко оборачивается, видит чужие злые глаза и забывает, как двигаться. Тело от испуга немеет. Дуло почти утыкается в лоб. Расальхаг ощущает то же швыряющее движение, что прежде, и слышит два одновременных выстрела. Снег покрывается алой жидкостью — незнакомец падает с дырой во лбу. Расальхаг боится увидеть ту же картину сзади, но оборачивается как раз в тот момент, когда первая капля крови касается белоснежного одеяла, укрывшего землю. — Сука, как же больно! — в голосе больше раздражения, чем злости. Последний из нападавших лежит прямо перед ними, в стороне ещё два тела. Расальхаг даже не думает о них — он бросается к Саифу и, когда между ними остаётся совсем крохотное расстояние, замирает. — Я понятия не имею, что надо делать, только не теряй сознание и не умирай, пожалуйста, — в голосе отчётливо слышна подступающая паника. — Давай ты будешь командовать, а я помогу... Расальхагу плохо одновременно от всего — от недавнего нападения, от дула пистолета, приставленного ко лбу, от трупов, валяющихся рядом, и от крови, которой залит снег. Хуже всего ему от осознания того, что Саиф ранен из-за него. К горлу подступает тошнота — кажется, ещё миг, и всё содержимое желудка тоже будет на снегу. И Саиф отчётливо видит это — он тянет Расальхага к себе и, обняв его одной рукой, заставляет лицом уткнуться в ту часть футболки, которая ещё не пропиталась кровью. — Не умру, — обещает Саиф. — Глупость какая, кто из-за такой мелочи умирает? Нормально, что ты боишься. Всё будет в порядке, я не позволю никому тебя обидеть.