Театр масок

Это огромное помещение — обитель боли и отчаяния. Они, переплетаясь клубком влюблённых змей, растекаются по венам каждого, кто пересечёт порог комнаты. Из тени выступает грозный пёс с окровавленной пастью и останавливается в метре от девушки, которая от ужаса даже забывает о том, что она ещё в состоянии двигаться. Пёс уже почти бросается на очередную жертву, у которой не будет ни единого шанса вырваться, как его останавливает тихая, но твёрдая команда: — Нельзя. Вслед за ним шагает молодой мужчина. Он жестом приказывает питомцу уйти, и тот покорно подчиняется. Мужчина опускается на корточки и ладонью, липкой от крови, касается чужого подроборка. Глядя в его большие ласковые глаза, трудно поверить в то, что ещё минуту назад он наслаждался сценой, где пёс заживо сжирал человека, но она всё видела сама. Более того — всё это время она знала, с кем работала. Знала, но не хотела верить и ещё больше не хотела проверять. Жаль, что её желаниями никто не интересуется. Одна ошибка стоит слишком дорого. — Вы меня расстроили, — мягко упрекает он. — Я очень не хочу дарить тебе быструю и лёгкую смерть. — Прошу Вас, господин, — девушка находит в себе силы для того, чтобы подняться, и отчаянно бросается ему в ноги. — Я всё исправлю, я никогда больше так не поступлю, прошу Вас, дайте мне ещё один шанс. Приоткрывается дверь, но незванный гость не заглядывает внутрь, боясь оказаться на том же месте, что обречённая жертва. Раздаётся сиплый мужской голос, звучащий тихо и чересчур заискивающе: — Господин Шеат, у Вас гости, — он почти физически ощущает холодное недовольство и торопливо добавляет: — К Вам приехала одна из ветвей, госпожа Мирцам. Шеат удивлённо оборачивается, будто забывает, что собеседник его не увидит, и медленно поднимается. — Нет теперь никаких ветвей, только я и Альхен, — поправляет он придирчиво, но без заметного раздражения. Мужчина теряет всякий интерес к девушке, которая больше всего на свете жаждет, чтобы ей было даровано прощение. Прощения от Шеата не дождаться, но вот своеобразную милость он дарит, когда, печально улыбнувшись ей, отдаёт разрешение: — Можно. Душераздирающий крик тонет в пустующих коридорах, куда никто не смеет ступить без разрешения Шеата. Он, не дождавшись окончания представления, поднимается на лифте в свой кабинет, тщательно отмывается от крови и меняет одежду, но металлический запах уже пропитывает его тело и сопровождает всюду. Шеат уточняет, где его ждёт гостья, распоряжается предоставить ей всё, что она пожелает, и следом отправляется к ней. У дверей, охраняя покой, его верно ждёт любимый пёс. Он первым пересекает порог комнаты, в которой дожидается Мирцам, и лениво направляется к ней. Девушка, улыбнувшись, предлагает ему одно из тех угощений, что разместили перед ней, но пёс отказывается, а Шеат извиняющимся тоном произносит: — Он только что поел. Если бы я только знал, что Вы нанесёте мне визит... — он не продолжает, но звучит зловеще. — Рада лично познакомиться с Вами, господин Шеат, — очаровательно улыбается Мирцам. — Мне очень жаль, что я не предупредила Вас заранее, но поймите меня правильно — мне бы очень не хотелось, чтобы о моих передвижениях было известно. Они смотрят друг на друга со взаимным любопытством — столько времени они работают на Велиал и слышат друг о друге, но так случается, что видятся впервые. Шеат предпочитает ни с кем не контактировать, как и остальные не любят работать с ним — сказываются слухи о его жестокости и мстительности. Мирцам пока не чувствует в нём ни того, ни другого, но знает, что первому впечатлению доверять нельзя. Одно неправильное действие, и все её планы сорвутся. Она почему-то совсем не уверена в том, что милая собачка рядом не срегирует на команду броситься на неё, если что-то пойдёт не так. В комнате кроме них никого. — Я понимаю, — Шеат опускается напротив и наливает вино в бокал, а Мирцам вежливо отказывается от алкоголя. — До меня доходили слухи о смерти Альфард. Полагаю, Вас эта новость нисколько не расстроила, а потому обойдёмся без лживых соболезнований. Расскажите мне, как так вышло. — Мне, если быть честной, всё известно по слухам, как и Вам, — с огорчением признаёт Мирцам. — Насколько я знаю, человек Альхена убил Альфард. Его зовут Алькор. — Значит, Альхен теперь контролирует и каналы наркоторговли. Нехорошо, но терпимо, — усмехается Шеат, и в его улыбке мелькает что-то безумное, из-за чего Мирцам ощущает, как усиливается её желание сбежать. — В конце концов, так даже проще — я избавлюсь от Альхена и получу сразу всё. Так зачем же со мной ищет встречи та, кто работает на него? Опасно. Мирцам завораживающе улыбается, ничем не выдаёт того, как страшно ей становится в присутствии человека, от которого можно ожидать буквально чего угодно, и это срабатывает — взгляд становится мягче, но из него не исчезает слабая заинтересованность. Даже опираясь на одни только слухи, Мирцам знает, куда давить. Из неё никудышный каратель и отвратительный боец, но она использует в качестве оружия то, что ей дано — хитрость и обаятельность. Только так она занимает своё место и только так до сих пор удерживает его. — Я хочу выжить, — просто объясняет Мирцам. — Самой мне войну не выиграть, а Альхен избавится от меня в любой момент. Он с недавних пор верит в преданность. Я верю в выгоду. Я не стану предавать Вас, пока мне выгодно быть на Вашей стороне. — С каких пор? — слова девушки вызывают у Шеата искреннее удивление. — Я встречался с Альхеном несколько лет назад, ещё тогда, когда он был помощником Нихала, и он — последний человек, который руководствовался преданностью. Более того, стоит ли напоминать, кто убил своего хозяина? Нужно разыграть ещё одну карту. Мирцам не хочет пользоваться ею, но мимолётное доверие Шеата ей важнее, чем все возможные риски. Мирцам — игрок, и рисковать, ставя на кон всё, ей не привыкать. Сейчас самая большая её ставка — собственная жизнь, но есть и то, что важнее. То, что должно быть озвучено. — Трудно поверить, что такому человеку не чужды и человеческие чувства, но Альхен влюбился и вместе с тем, с кем носится, тащит за собой и всю его семью, — звучит пренебрежительно. — Он ставит это выше всего остального. Шеат усмехается, будто ждёт, что Мирцам сведёт всё к шутке, но этого не происходит, и тогда он громко и несдержанно смеётся. Его звонкий смех несколько секунд раздаётся в кабинете, а, когда стихает, Шеат продолжает: — В самом деле? Какая глупость, — презрительно морщится он. — Не знаю, что действительно Вами ведёт, но за эту информацию в любом случае спасибо. Я даже готов сделать Вам ответный подарок. Вы спокойно покинете мою территорию и вернётесь к себе. Но Ваше предложение я не принимаю. Мирцам вопросительно приподнимает брови, будто ждёт объяснения — не в её положении требовать этого, но чистое любопытство должно быть утолено. Шеат поднимается и, кивнув на выход, сам направляется к двери. Девушка следует за ним. Стоит ей догнать Шеата, когда он выходит в длинный коридор, тот продолжает: — Вы знаете, какие отношения у меня были с Альфард? — спрашивает он и, когда Мирцам ожидаемо качает головой, продолжает: — Мы были первыми, кто стал работать с Велиал. Альфард хотела избавиться от меня, но ошиблась и убила мою сестру, отравила её. Она перестала дышать у меня на руках, и я ничего не смог сделать. Я не стал бы иметь ничего общего ни с Альфард, ни с теми, кто когда-то работал с ней. Я бы убил Альхена на глазах Альфард, но она уже умерла. Тем не менее, Альхена я убью. Я не позволю дышать никому, кто связан с убийцей моей сестры, но мне слишком нравится кровь, чтобы воспользоваться ядами. При первой же возможности я так же, как остальным своим врагам, вырежу ему лёгкие. Они доходят до лифта. Мирцам косится на двери, но услышанная информация открыто предупреждает о том, что любое её неправильное действие — и она окажется на операционном столе у Шеата, а её лёгкие отправятся Альхену в качестве приветственного подарка. Шеат мягко улыбается: — Не переживай, я ведь сказал, что сегодня отпущу тебя. Но ещё раз ступишь на мою территорию, и второго шанса я тебе не дам, — больше всего Мирцам пугают такие вот угрозы, озвученные мирно и тихо. — Тебе не понравится чувствовать, как я разрежу твою кожу, раздвину рёбра и достану лёгкие, а я постараюсь сделать всё, чтобы до смерти ты сполна насладилась ощущениями. А теперь прощайте, госпожа Мирцам, и удачи. Мирцам на прощание вежливо улыбается. Она в одиночестве спускается на первый этаж, выходит на улицу и опускается на пассажирское сидение автомобиля. Машина, плавно дёрнувшись, двигается вдоль широкой улицы, а Мирцам откидывается назад и шумно выдыхает — наслаждается такой возможностью, пока она ещё есть. От страха немеют пальцы и сбивается дыхание. Водитель, уточнив, нужно ли куда-то заехать перед аэропортом, получает отрицательный ответ — Мирцам и лишней секунды не проведёт в городе, где каждый желает её смерти лишь из-за того, что так хочет Шеат. Перелёт и возвращение домой растягиваются до самого позднего вечера. Уже после прилёта Мирцам отправляет сообщение, где обещает заехать завтра, и Альхен читает его, но ничего не отвечает — она ответа и не ждёт. Между ними только работа. Мирцам поднимается на самый верхний этаж небоскрёба, где находится её квартира, поворачивает ключи внутри и тянет дверь на себя. Тишина и темнота уверяют, что внутри никого, но это не так — стоит Мирцам включить свет, как она видит дуло пистолета, направленное на себя. — Шами, дорогая, так меня ещё не встречали, — смеётся Мирцам и пытается сделать шаг вперёд, но Альшам мрачнеет, не оценив шутку. — Объясни, что случилось? Она сидит в кресле, закинув ногу на ногу, но всё в её позе и взгляде выдаёт напряжение. Мирцам останавливается и плечом приваливается к стене, не решаясь на то, чтобы пройти дальше. Почему-то с Альшам ей совсем не страшно, хотя та наверняка выстрелит, нисколько не колебаясь. Это будет выстрел не в тело, а в доверие и в чувства. В этом вся разница. — Не называй меня так, — скорее приказ, чем просьба. — Ты встречалась с Шеатом. — До тебя быстро доходят новости, — кивает Мирцам. — Встречалась, и что? Не самый ужасный факт, который ты могла бы узнать обо мне. — Он наш враг, ты встречалась с нашим врагом, — Альшам поясняет это, как неразумному ребёнку. — Ты решила нас предать? — Ты из-за одной встречи готова закрыть глаза на всё то, что я успела сделать для вас? — голос звучит чуть резче, чем обычно. — Шами, не расстраивай меня, пожалуйста. Я очень устала. Альшам поднимается с места, опускает руку, в которой зажат пистолет, но поднимает её снова, когда останавливается рядом. Оружие упирается в живот, больно давит, а девушка коротко, но решительно обещает: — Я убью любого, кто нас предал. Твои действия я вижу предательством. — Я встречалась с Шеатом по приказу Альхена, — сдаётся Мирцам. — Давай сейчас ты позвонишь ему, услышишь подтверждение, а потом мы забудем об этом глупом недоразумении и отдохнём, пожалуйста. Верить в это сложно, но Альшам верит и вместе с тем чувствует, как её заполняет уже другая горечь. Это такое же предательство, но только не предательство их семьи, а предательство конкретно Альшам. Будто так проще, легче, будто это должно всё оправдывать. Она опускает оружие, но вместо того, чтобы достать телефон и позвонить Альхену, обходит Мирцам и, не слушая то, как она что-то говорит, пытаясь остановить девушку, покидает квартиру. Ей некуда идти — всё это время у Альшам был только один дом. И она отправляется туда. Она даже не замечает, как просто машинально достаёт телефон, вызывает такси и доезжает до особняка. Девушка входит внутрь и, напрочь проигнорировав всех в гостиной, поднимается к себе. Альшам не закрывает за собой дверь, опускается на постель и обессиленно выдыхает. Ей хочется плакать. Альшам не плакала уже очень давно, разве что не считая аварии, в которой пострадал Алькор, а когда это случалось, то случалось с кем-то, и там было проще. Сейчас она чувствует себя так, словно с ней никого, и от присутствия Алькора легче не становится. Он входит, опускается на край постели и осторожно касается длинных розовых волос. — Что случилось, Шами? — мягко спрашивает он. — Уйди, — отмахивается Альшам. — Шами, — ласково зовёт Алькор, — в чём дело? Тебя кто-то обидел? Я что-то сделал не так? Девушка переворачивается со живота на спину, садится в кровати и смотрит как-то очень тоскливо, так, что Алькор мгновенно ощущает всю её боль. Её хочется согреть и успокоить, но Альшам не нуждается ни в жалости, ни в понимании. Всё это ей было нужно раньше, а теперь ей нужна хотя бы одна спокойная ночь, чтобы прийти в себя. Алькор ещё не знает, в чём причина, но по взгляду Альшам почти уверен, что в её боли есть и его вина. — Почему ты здесь? — спрашивает она вместо ответа. — Заехал проверить, как у вас дела, — будто он должен объяснять. — Ты знал о том, что Мирцам должна была встретиться с Шеатом? — ещё один вопрос. Алькор не понимает, в чём проблема, почему это так важно и почему Альшам расстроена из-за этого, но кивает. — Почему вы не сказали мне? — тяжело сглатывает Альшам, стараясь избавиться от кома в горле, который мешает дыханию. — Вы знали, что я должна следить за ней. Я хотела убить её сегодня и убила бы просто из-за того, что вы отдали ей приказ, о котором не сказали мне. Становится понятно, в чём дело, но теперь Алькор не понимает, какое отношение он имеет к произошедшему. Это совсем не его дело, это не его решение и не его ответственность. Мирцам ведь могла бы сразу сказать сама. Он осторожно потирает переносицу и ощущает тянущее желание закурить, но делать этого рядом с Альшам нельзя. Даже сейчас, когда она несправедливо на него злится, он не может не думать о ней. — Это никак не относится ко мне, Шами, — качает он головой. — Они обсуждали это без меня, и я был уверен в том, что Мирцам тебе всё рассказала. Если она этого не сделала, значит, у неё были причины. Альшам обязательно поймёт позже, но сейчас злость и обида застилают глаза и мешают ей трезво взглянуть на ситуацию. Алькор ближе остальных и не оставляет её даже тогда, когда она показывает, что не нуждается в его присутствии, и это одновременно раздражает и выбивает первые слёзы из глаз. Альшам просто не может жалеть себя, и потому ей просто жизненно необходимо, чтобы этим занялся кто-то другой. Две влажные дорожки скатываются по щекам, срываются и каплями падают на одеяло. Алькор протягивает к девушке руку, а ей становится стыдно ещё и за злость, которой он не заслуживает, но Альшам находит в себе силы только на то, чтобы отодвинуться. — Оставь меня, пожалуйста, я хочу побыть одна, — почти неслышно просит Альшам. Она не может даже поднять взгляд и посмотреть на Алькора. Она уверена, что таким своим поведением только обижает его, но, останься он, она снова выплеснет на него злость за то, что в чём он не виноват. Поэтому Альшам выбирает холодное и сковывающее одиночество. Алькор обещает приехать утром, а Альшам только кивает и смотрит в спину удаляющейся фигуре. Когда дверь захлопывается, оставляя её наедине с собой, Альшам откидывается на подушки и громко всхлипывает, наконец давая волю эмоциям, впервые с того момента, как она узнала о встрече Мирцам. Она носила в себе это слишком много часов. Девушка отворачивается спиной к двери, прижимает к груди старую игрушку, до сих пор пропитанную духами Алькора, и заглушает ею звуки, срывающиеся с губ. Альшам знает, что ошиблась не меньше Альхена и Мирцам, но она весь день так сильно нервничала, что винить себя уже не может. Она боится предательства Мирцам, потому что обязана будет её убить, и вместе с тем ненавидит себя за то, что посмела допустить мысль, что та в самом деле предала их. Альшам едва не совершила непоправимую ошибку — не дай она Мирцам шанс высказаться, та уже была бы мертва просто из-за глупого страха, не имеющего ничего общего с реальностью. Ей тошно от скрытности Альхена и Мирцам, но больше всего она винит саму себя. Всё это время Альшам знала, что не сможет верить Мирцам, но она успешно убеждала себя в обратном ровно до первого сомнения. Дверь вновь открывается, а Альшам, не обернувшись, даже не может угадать, кто там. Потому что Алькор должен был уехать, Саиф всё ещё не вылезает из постели, Расальхаг постоянно ухаживает за ним, а Шут не стал бы приходить к ней. Кровать прогибается под весом чужого тела, Альшам уже набирает в грудь воздуха для того, чтобы выгнать незванного гостя, как ласковая женская ладонь касается плеча, и девушка узнаёт это прикосновение. Она оборачивается и удивлённо таращится на Вегу, так, словно никогда её не видела. — Я принесла тебе кое-что, — мягко улыбается Вега. — Ничего такого, просто чай и сладости. Покушаешь? Вега уже давно не выглядит так — может быть, лет пять или больше. С того самого дня, как, едва выжив после попытки убить себя, она приехала домой совершенно другим человеком, потеряв всякие краски и оставшись лишь тенью прошлой себя. Сейчас в её улыбке чудится прежнее тепло, и это определённо не из-за того, что она не принимает лекарства — тогда Вега теряет контроль над собой, непрерывно плачет и вновь пытается лишить себя жизни. Сейчас она выглядит очень по-человечески. Такая мелочь, но одновременно с этим так много. Всего одна улыбка всё меняет. — Да, — кивает Альшам, всё ещё не справляясь с удивлением, которое слишком ярко отпечатывается на её лице. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Наверное, я себя в последнее время и не чувствовала так хорошо, — кивает Вега. — Вот и захотелось сделать что-то приятное для вас. Не будешь против, если я посижу с тобой? Само собой, Альшам не будет против. Она тянется к сладостям, съедает ровно половину принесённого печенья, вторую долю отодвинув к Веге, и выпивает до дна чай, подметив то, что Вега специально взяла её любимую чашку. Это теплее любого чая. Остальное время Альшам до того, как уснуть, лежит в кровати, всё ещё обнимая игрушку и ощущая, как тонкая ладонь скользит по её волосам, успокаивая такими простыми, но нужными жестами. Ничего особенного в этих прикосновениях нет, но Вега впервые за столько лет сама идёт к тому, чтобы быть рядом, а Альшам смутно вспоминает свою маму — она очень плохо её помнит, но помнит, что её прикосновения были такими же родными. — Споёшь мне что-нибудь? — просит Альшам. — Как раньше? — задумывается Вега. — Что ты хочешь послушать? — Что угодно, просто твой голос, — расплывчато формирует желание Альшам, а Вега, недолго поразмышляв, начинает песню, которую раньше часто пела ей. За окном начинается метель, которая утром исчезнет, оставив после себя высокие сугробы, а Альшам вспоминает, как точно такая же снежная зима была в её детстве, когда она лишилась семьи и уже поверила в то, что никогда не обретёт новую. Тогда она не знала ни Алькора, ни Веги — ей были знакомы лишь потери, отзывающиеся глухой печалью. Но Альшам нашла семью и полюбила её всем сердцем, поэтому, если придётся отдать за неё жизнь, она не будет колебаться. Вега, убедившись, что девушка крепко спит, осторожно поднимается с постели и забирает пустую посуду на поднос. Она плотно закрывает за собой дверь, спускается на первый этаж и, оставив предметы на столе, пишет Алькору о том, что всё в порядке. Он отвечает коротким, но искренним «спасибо», убирает телефон и прикрывает глаза — свет от фонарей и автомобильных фар мелькает даже сквозь опущенные веки. Автомобиль стоит на светофоре, который каждый день задерживает их на полторы минуты, а Альхен осторожно ведёт подушечками пальцев по тыльной стороной ладони и, поднявшись выше, гладит тонкое запястье. Полторы минуты здесь каждый вечер, ласковая тишина и мягкие поцелуи, пока горит красный свет — их традиция. Их яд, отравивший кровь и смешавшийся с ней настолько, что противоядия просто не существует. — Шут так и не появился, — не спрашивает Алькор. — Уже несколько дней его нет. Остальные, наверное, и не заметили. Ему слишком легко удаётся избегать ненужного внимания. — Что будем делать? — Альхен задаёт вопрос, но он совсем не уверен, что захочет слышать ответ. — Нельзя дальше тянуть. Мы и без того потеряли много времени.