Театр масок

Саиф возвращается поздней ночью, когда Расальхаг, оставшись в одиночестве, весь день не знает, чем себя занять, и от скуки решает пересматривать самые глупые фильмы. Одному в большом доме неуютно и странно, поэтому Расальхаг местом своего обитания выбирает гостиную — у него в комнате слишком пусто и ярко ощущается то, что больше никого нет, а к Саифу без хозяина заходить не хочется. Громко работающий телевизор разгоняет тишину, и Расальхаг настолько увлекается мелодрамой, где главная героиня не может сделать самый очевидный выбор, что не слышит, как хлопает входная дверь. Саиф, остановившись позади дивана, пугает своим появлением, когда озвучивает: — Она выберет второго. Расальхаг подпрыгивает на месте, давится чаем и испуганно оборачивается в сторону звука. Его распахнутые глаза и подрагивающие руки так веселят, что Саиф не сдерживает ухмылки, хотя изначально ничего подобного он не планирует — просто не думает о подобной реакции. Если бы он мог предположить, что всё обернётся так, он бы обязательно сделал то же самое. — А ты откуда знаешь? Смотрел? — воображение с трудом рисует картину того, что Саиф может так же прилипнуть к телевизору и переживать за отношения главных героев. — Фу, нет, конечно, — очень ожидаемо. — Но в таких фильмах сразу всё понятно. Нет смысла смотреть. — Может, в этом так не будет. Давай досмотрим? — предложение абсолютно не всерьёз, потому что Саиф наверняка откажется, но он удивляет, когда, будто смирившись, вздыхает. — Я в трезвом состоянии ещё и этого не вынесу, поставь на паузу и подожди, — бросает он и исчезает на втором этаже, а оттуда доносится: — Я сейчас! Возвращается Саиф через десять минут в домашней одежде растрёпанный и чуть сонно щурящийся, и первым порывом Расальхага становится окружить Саифа комфортом, но для него комфорт — всегда понятие своеобразное, и никогда не угадать, что он выкинет в этот раз. Сейчас же ему хочется чего-то, что входит в общепринятые рамки комфорта, а не его собственные. Он устраивается на широком диване, который гораздо шире его собственной кровати и позволяет удобно разместиться двум людям, опускает на стол бокалы и бутылку вина и, вытянувшись, использует вместо подушки Расальхага. — Я устал, у меня всё замёрзло, заказчик — жлоб конченый, — звучит поток жалоб. — Хрыч уже одной ногой в могиле, а всё за каждую бумажку удавиться готов. — Вот такой у тебя сегодня плохой день, — Расальхаг, только пробуя, касается волос и, не получив в ответ на прикосновение возможного недовольства, осторожно перебирает прядки. — Мгм, — согласно мычит Саиф и, присмирев, нащупывает пульт для того, чтобы включить фильм. К середине бутылка алкоголя заканчивается, и Саиф, с большим нежеланием поднявшись, уходит за следующей, а Расальхаг принимает это со смесью нежелания и облегчения. Отсутствие вина вынуждает их хотя бы на несколько секунд отдалиться друг от друга, но Расальхаг не уверен, что без этого перерыва он доживёт до конца фильма. Саиф, разомлев то ли от алкоголя, то ли от домашнего тепла, полностью заваливается на Расальхага, устраивается головой на коленях и кончиками пальцев ласково водит то по руке, то по ноге, а для Расальхага каждое такое прикосновение ощущается электрическим разрядом. Он и сам пьёт столько же, но пьянит не напиток, а близость тела. Саиф возвращается, и они досматривают до конца — он оказывается прав в выборе главной героини с первого взгляда. Саиф поднимается, садится на середине дивана и, потянувшись, хрустит каждым суставом, которым только можно, разминая онемевшие конечности. Он откидывается в обратную сторону, потому что половина тела уже просто не чувствуется и добивать себя не хочется, широко зевает и с каплей самодовольства выдаёт: — Мы потратили два часа, чтобы ты убедился, что со мной не надо спорить. Тело расслабляется под влиянием алкоголя — вино крепкое не настолько, чтобы провалиться в сон, но достаточно, чтобы забыть обо всём, что могло беспокоить. Взгляд мутнеет, будто его заволакивает серой дымкой. Расальхаг только сейчас бросает взгляд на парня. Щёки у Саифа краснеют, а через приоткрытые губы внутрь попадает очередная порция кислорода — становится жарко и душно, и воздуха не хватает. И тогда Расальхаг, не справляющийся с тем, чтобы оторвать взгляд от чужого лица, понимает, что они оба слишком пьяны. Саиф этого не замечает — он, откинув голову назад, полулежит на подушке, внимательно рассматривая что-то, что видит только он один. Расальхаг не видит ничего, кроме него. Хуже ситуации и представить нельзя. Влюбляться в друзей нельзя. Влюбляться в лучшего друга, который влюблён в другого, точно нельзя. Быть таким очаровательным тем более нельзя. Саиф, не желая двигаться, только перемещает взгляд на чужое лицо и тихо спрашивает: — Ну ты чего, из-за такой ерунды расстроился? — кажется, и правда волнуется. И разговаривать таким тоном нельзя. Расальхаг сидит на противоположном конце дивана, но, стоит Саифу протянуть руку навстречу, в две секунды перебирается к изголовью. Саиф ведёт себя как дикий кот, не позволяя никому ни приближаться, ни тем более касаться его. Никому, кроме Алькора. Расальхагу теперь тоже можно. Эта проклятая исключительность греет сердце. Потому что Саиф за долгие годы не подпускает к себе никого, кроме Алькора, но появляется Расальхаг и за несколько месяцев становится ближе остальных. Он, раньше и сам не слишком тактильный, не отказывается, когда предлагает Саиф — он подползает, обхватывает чужое тело, заключая его в подобие объятий, и, пытаясь хотя бы немного отомстить за то, что испытывает сам, шумно выдыхает в шею. Саиф напряжённо замирает. И Расальхаг думает, что переборщил. Кажется, будто весь алкоголь выветривается из головы — вместо недавнего удовлетворения от маленькой мести в голове рождается страх. Он уже думает либо перевести всё в шутку, либо совсем сбежать, как Саиф просит: — Не делай так, пожалуйста. — М? Почему? — язык двигается быстрее, чем рождаются мысли в голове. — Ты правда не понимаешь? — спрашивает Саиф. Но спрашивает без желания оттолкнуть. Ему достаточно только сказать, и Расальхаг отодвинется, но он этого не делает. Кажется, они оба играют в какую-то странную игру, правила которой не понимают и не обсуждают. Ещё непонятно, кто выиграет. Они оба слишком пьяны, и Расальхаг не должен этим пользоваться. — Прости, — тихо роняет Расальхаг и пытается отстраниться, когда Саиф тормозит его слабой хваткой. — Подожди, стой. Поцелуешь меня? — тихо просит он. — Нет, глупости, не так. Можно я поцелую тебя? Расальхаг не хочет думать о том, что это говорит алкоголь. Он вообще не хочет думать. Он хочет согласиться. Не отстраняется, но поднимает голову, будто хочет удостовериться, что это не глупая шутка. Только на мгновение цепляется за глаза, а потом опускает взгляд на приоткрытые губы и уже не может оторваться. Саиф так и удерживает его за запястье, пока Расальхаг замирает в нескольких сантиметрах от его тела. Слишком очевидно. Слишком открыто. Слишком прямо. — Алькор, — напоминает Расальхаг как-то очень расплывчато и неуверенно. — Он ведь нравится тебе. — Я не хочу, я хочу тебя, — Саиф анализирует то, что говорит, и не сразу оправдывается: — Нет, в плане, я не о том... ладно, я обо всём. Как же сложно думать. Я хочу тебя. Поцеловать. Не только поцеловать, но сначала поцеловать. Можно? — Завтра ты будешь жалеть об этом, — шумно вздыхает Расальхаг, не находя в себе сил, чтобы отказаться, и потому ища любые причины, по которым их поцелуя не должно случиться. — Не буду. — уверенно отзывается Саиф. — А ты? — А я буду жалеть, только если будешь жалеть ты, — и Расальхаг сдаётся. Они оба и правда слишком пьяны, и этим можно оправдать всё, что произойдёт. Расальхаг целует умело, жадно, долго, не ограничиваясь прикосновениями губ, снося напором любые преграды, которые выстраивает его сознание. Саифу проще — он не думает вообще. Он едва успевает отвечать на жадные прикосновения, не сразу подстраиваясь под темп, переплетает собственные пальцы с чужими и не замечает, как сползает ниже, когда Расальхаг, не разрывая поцелуя, нависает сверху и придавливает его весом собственного тела, не позволяя сбежать. Без этих поцелуев не выжить. — Ты точно об этом пожалеешь, — шепчет Расальхаг, едва оторвавшись. — А вместе с тобой буду жалеть и я. Но это будет завтра. — Не буду, — коротко и уверенно. — Ни завтра, ни в любой другой день. — Тогда не останавливайся, пожалуйста. Расальхаг не замечает и не помнит, кто из них засыпает первым, но просыпается первым он. Он не сразу вспоминает о событиях прошедшей ночи, уже привыкнув встречать утро, когда рядом кто-то мирно сопит, и совсем не удивляется тому, что он не один — только переворачивается спиной к Саифу, прижимается к широкой груди, ощущает, как тот закидывает тяжёлую руку сверху, и лениво приоткрывает один глаз. Первое, что привлекает внимание, это стены гостиной вместо привычной спальни, второе — низкий столик и пустая бутылка вина. А потом Расальхаг вспоминает. Он, вздрогнув от всплывших в памяти картин, несмело выползает из-под пледа, аккуратно перекладывая чужие конечности с себя на диван, и садится на самый краешек, боясь обернуться назад. Если повезёт, у него есть несколько минут до того, как Саиф проснётся. За это время нужно прокрутить в голове каждый возможный сценарий и приготовиться к худшему. Может, лучше, если Саиф вообще не проснётся..? Глупая шутка совсем не к месту, но он нервно улыбается. Вмешательства третьей стороны Расальхаг не ждёт. Хлопает входная дверь, раздаются тихие шаги, и всего через несколько секунд в комнату заглядывает Вега. Среагировав на звук, просыпается Саиф, который всегда спит так чутко, что ему достаточно малейшей помехи, чтобы сон прервался. Расальхаг оказывается меж двух огней, не успевает произнести ни фразы, как Вега, сама того не зная, спасает его вопросом: — А вы чего тут спите? Неудобно же. — Фильм смотрели ночью и уснули, — и это даже правда. Саиф отвечает согласным «хм». Он ещё полностью не проснулся и больше похож на сонного и очень недовольного котёнка. Расальхаг едва сдерживает глупую улыбку, когда Саиф кончиками пальцев трёт глаза и медленно садится на диване. Он растерянно оборачивается и уточняет: — А ты почему вдруг приехала? — Подумала, что вам тут будет скучно вдвоём, да и мне без вас нечем заняться, — сообщает Вега, скидывает с ног обувь, снимает длинное пальто и отбрасывает его на кресло. — Я же вас люблю. — Фу, — коротко комментирует Саиф. — Не говори так больше. — Я не верю, что тебе не нравится, — мягко улыбается девушка. — Просыпайтесь, я пока приготовлю вам завтрак... или закажу. Расальхаг ловит на себе внимательный взгляд и понимает, что, останься они одни, обязательно случится разговор, которого он так боится. Желание прожить ещё хотя бы несколько минут побеждает над здравым смыслом, который вопит, что поговорить им всё равно придётся, и Расальхаг, подскочив с кровати, останавливает Вегу: — Подожди, давай я тебе помогу, — он уносится на кухню, провожаемый двумя парами удивлённых глаз. Расальхаг с каждой минутой всё больше убеждается в том, что Бог есть и находится на его стороне, потому что у него в течение дня с поразительной удачей находится целая куча дел, которые просто не позволяют остаться наедине с Саифом. Тот, догадываясь о причинах подобного поведения, ведёт себя так же, как обычно, когда рядом кто-то есть, и постепенно Расальхаг расслабляется — с каждой минутой растёт уверенность в том, что он в безопасности рядом с Вегой. То, что когда-то эта безопасность исчезнет, он старается игнорировать, и это получается до определённого момента. — Ты теперь будешь меня избегать? — тот самый момент. Вообще-то план такой и был — то, что он с треском провалился, это уже другой вопрос, требующий отдельного анализа. Расальхаг косится на дверь собственной комнаты, но что-то ему подсказывает, что снаружи ещё опаснее, чем внутри, и приходится остаться наедине с Саифом, который, усевшись на его кровати, смотрит с долей усталости и непонимания. Не получается думать, что он ошибся дверью, хотя и хочется. Вчерашняя ночь стоит перед глазами так явно, будто утро ещё не наступило — и пускай они не зашли дальше тягучих и вязких поцелуев, этого достаточно для того, чтобы весь день прятаться от Саифа, стоит заметить его где-то рядом. Тот, конечно, всё видит и понимает, но при первой же возможности, которая появляется только поздним вечером, поджидает Расальхага в его собственной комнате — надо признать, вариант беспроигрышный. Отсюда ему уже не сбежать. Расальхаг, замерев на входе, так и не отвечает — не находит слов. Саиф лениво поднимается, улавливает то, как Расальхаг почти дёргается от его движения, и удивлённо приподнимает брови. На лице отображается то ли скептицизм, то ли искреннее непонимание. Возможно, всё вместе. — Ты жалеешь? — прямо спрашивает Саиф. — Что? — голос, дрогнув, звучит почти затравленно. — Ты сказал, что не будешь жалеть, если не буду жалеть я, — напоминает Саиф, а Расальхаг делает для себя пометку ничего ему больше не обещать, раз он такой злопамятный. — Я не жалею о том, что было. А ты? — А Алькор? — глупо спрашивает Расальхаг. — Ты думаешь, он жалеет о том, что я тебя целовал? — на губах появляется скептическая усмешка. — Мне кажется, сейчас ему нет до этого дела. Расальхаг чувствует себя так, словно тем, что произошло вчера, он предал и Алькора, и Саифа, и даже себя. Предательство это по масштабам сравнимо с предательством родины. И он видит в этом только свою вину. Он делает шаг назад, предпринимая неосознанную попытку сбежать, но упирается лопатками в стену и проклинает себя — Саиф, дождавшись, пока жертва окажется загнана в угол, уже не скрывает того, как приближается, готовый перекрыть все пути отступления. — Тебе нравится Алькор, — не сдаётся Расальхаг. Эти глупые разговоры ни к чему не приведут. Разговаривать и не хочется. Хочется повторить вчерашнее так много раз, чтобы губы опухли и болели от бесконечных поцелуев. Саиф, к счастью или нет, не слепой и видит, куда направлен чужой взгляд. Между ними нет и полуметра. Расальхаг очень хочет сократить и это расстояние между телами. Расальхагу страшно, и этот страх не объяснить даже при всём желании. — Мне недостаточно того, что было вчера, — ни намёка на шутку, хотя вряд ли Саиф стал бы так шутить. — Мне недостаточно того, что вчера я целовал тебя. Я хочу целовать тебя каждый день, хочу касаться тебя каждый день, хочу быть с тобой. Но я должен знать, хочешь ли ты этого. Если нет, я сейчас же уйду и больше не вернусь к этому. Звучит как «не вернусь к тебе». — Не надо, — почти неслышно отзывается Расальхаг, и это можно расценивать как угодно. — Не надо? — Не уходи от меня, — чуть громче, но всё ещё неуверенно, будто Расальхаг боится, что всё это обернётся шуткой. — Не оставляй меня. — Не уйду. Этот поцелуй ощущается не так, как все те, что были ночью. Чувства совершенно другие — всё ярче, чётче, ближе. Расальхаг вздрагивает, когда тёплые пальцы касаются кожи под одеждой, шумно выдыхает прямо в поцелуй и забывает о том, что нужно вдохнуть. Он боится открыть глаза, не увидеть там того, о ком постоянно думает, и потому действует на ощупь. Расальхаг вслепую шагает, ориентируясь в собственной комнате так, словно он здесь впервые, не думая ни о чём и не сталкиваясь с мебелью только благодаря тому, что Саиф мягко, но уверенно направляет его. Саиф разворачивает их, меняет местами, осторожным толчком заставляет опуститься на кровать, и Расальхаг останавливает его торопливым шёпотом: — Подожди, пожалуйста, — просит он. — Дверь. Вега может ворваться в комнату, и глупый страх выдать себя сметает остальные мысли. Саиф устремляется к двери, поворачивает внутри замок, отсекая возможность того, что девушка зайдёт, а эти несколько секунд, которые должны вернуть благоразумие, Расальхаг тратит на то, чтобы подвинуться к середине широкой кровати и освободить место рядом с собой. Он невыносимо нуждается в том, что получить ещё один поцелуй, и это желание никогда не пройдёт, сколько бы прикосновений губ он не ощутил. Касания одновременно ощущаются везде. Саиф едва отрывается от губ, как дотрагивается до шеи и осторожно прикусывает кожу, выдыхает, вызывая горячим дыханием тысячи мелких мурашек, и одной рукой упирается в кровать рядом с чужой головой, нависая над телом, а пальцами второй сильно сжимает чужое бедро. От укуса Расальхаг медленно втягивает в себя воздух и громко сглатывает, ощущая, как всё тело напрягается и вместе с тем слабеет, а Саиф спрашивает, обеспокоенно заглядывая в глаза: — Больно? Не нравится? Я что-то делаю не так? Это очень непривычно. Саиф — колючая язва, присущей манерой общения отталкивающая от себя всех, кого видит рядом, и пробиться через эту его оболочку удаётся с трудом. Сейчас Саиф такой ласковый и нежный, внимательный к чужим ощущениям, что этот его контраст напрочь отключает способность думать. Это всё только для одного человека. Другие и представить не могут, что Саиф может быть таким. Они и не должны. Это не для них. — Нет, наоборот, — едва собирается для того, чтобы ответить, Расальхаг. — Мне нравится. Очень. Правда. — Хорошо, — очередной глубокий поцелуй, на который всё тело отзывается прокатившейся волной возбуждения. — Говори мне, если что-то будет не так, ладно? — Ты вообще держал когда-нибудь в руках настоящий мужской член? — не справляется с собой и собственной шуткой Расальхаг, срываясь на короткий смех. — И это при том, что у меня он тоже есть? — напоминает Саиф. — Справедливо. Саиф действует одновременно везде — оставляет дорожку влажных поцелуев на шее, постепенно спускаясь к ключицам, языком ведёт по нежной коже, успевает пальцами касаться то бедёр, дразня тем, как коротко дотрагивается до внутренней поверхности, то живота, оттуда скользя выше к груди. Каждое такое прикосновение невыносимо. Всё слишком ярко и слишком чувственно. Все разы раньше были не такими. Там Расальхаг вёл, отдавал больше, чем брал, а тут он тянется навстречу и принимает каждое прикосновение, зная, что без них просто не встретит утро. Саиф тянет Расальхага к себе, заставляет сесть и быстрым движением снимает с него объёмную футболку. Ладонь ложится на грудь, слабый толчок заставляет вновь откинуться на постель, а пальцы плавным движением достигают низа живота и не останавливаются. Язык скользит между губ, пальцы касаются тела сквозь ткань брюк, и стон удаётся заглушить только глубоким поцелуем. Нужно быть тише — где-то ещё вопит здравый рассудок, напоминая о том, что Вега может услышать их. Расальхаг всем телом тянется ближе, не думая ни о чём, кроме обжигающих прикосновений к коже, сжимает зубы, чтобы заглушить тихий стон, и судорожно вдыхает, когда пальцы действуют уже под бельём — уверенно, мягко, но жадно. Снова сплошной контраст, где каждое ощущение так идеально дополняет друг друга. С губ вместе с горячим воздухом срывается что-то очень грубое — Расальхаг даже не улавливает, что он сам же и говорит, но Саиф замирает. Он не успевает ничего спросить, когда Расальхаг торопливым, бессвязным шёпотом просит: — Нет-нет-нет, не останавливайся, пожалуйста, — он только на мгновение ловит чужой взгляд, но смущается из-за этой всепоглощающей нежности и отворачивается. — Не останавливайся. Не хватает выдержки на то, чтобы растянуть удовольствие, когда они оба наконец добираются друг до друга, отринув всё то, что может помешать, и не думая ни о чём, кроме того, что происходит. Расальхаг не находит себе места, дрожа от возбуждения, неосознанно пытаясь сбежать от прикосновений, каждое из которых слишком ярко ощущается на чувствительном теле, и вместе с тем двигаясь ближе, толкаясь навстречу и забывая о том, что нужно дышать. Он всхлипывает, закусив костяшку пальца, чтобы не проронить ни звука, обессиленно откидывается на постель и отвечает на долгий поцелуй, когда его губы соприкасаются с чужими. — Не торопись, — шепчет Саиф, оторвавшись, когда ощущает горячие подрагивающие пальцы под тканью футболки на груди. — Хочу думать, что у нас впереди много времени. — Я каждую секунду думаю о тебе, не могу терпеть, не могу ждать, — торопливо отзывается Расальхаг. — Не останавливайся и не оставляй меня.