Театр масок

В последнее время здесь слишком оживлённо. Заброшенный завод, о существовании которого забыли даже подростки, обожающие подобные места, вновь принимает гостей. Алькор проходит внутрь, поднимается по разбитым ступенькам на самый последний этаж и шагает к небольшой комнатке, о предназначении которой даже не догадывается. Он помнит, как впервые оказался здесь в холодный дождливый вечер, поднялся наверх в попытках найти хотя бы какое-то укрытие и переждать непогоду, а нашёл сироту, лишённого дома и надежды на хоть какое-то будущее. Алькору было всего пятнадцать. Матару четырнадцать. Теперь он встречает его в той же комнате, сидя на подоконнике и рассматривая пустым взглядом трещины в стене. — Я и не думал, что ты будешь так пунктуален, — обрывисто бросает Шут. — А я не думал, что ты окажешься предателем, но мы возлагали неоправданные ожидания друг на друга, — замечает Алькор, шагая вглубь комнаты. — Ты убил Шами на сцене, а мне и этого не досталось? — Когда мы с тобой встретились, не было ещё ни сцены, ни ролей, — вспоминает Шут, улыбнувшись его едкому замечанию. — Не было и Шута. Шут появился вместе с тем, как появилась необходимость слиться с вами. Алькор его не боится — это раздражает и заинтересовывает, но вместе с тем это так понятно. Разве может он бояться члена своей семьи? Алькор всегда боится за других, но никогда за себя. Он оказывается рядом, останавливается справа, опирается о тот же подоконник, на котором сидит Шут, и выглядывает на заснеженную улицу. Яркое солнце приветливо подмигивает ему, будто обещает, что в этот день всё будет хорошо. Алькор верит. — Ты знаешь, что это не так, — одной фразы, сказанной с непоколебимой уверенностью, достаточно, чтобы разрушить всё то, что выстраивалось годами. — Ты всегда был именно тем ребёнком, которым я нашёл тебя, глупым и доверчивым. И поэтому мы снова здесь. — Ты ничего не знаешь, — ожидаемо упрямится Шут, но так только подтверждает его слова. — Мгм, расскажи мне то, чего я ещё не знаю, — разрешает Алькор. — Дай мне телефон, — просит Шут, и предмет без всяких споров опускается в его ладонь. От своего телефона он избавился, и не осталось ничего, что их связывало бы. Он открывает галерею и, найдя одну конкретную фотографию, недолго смотрит на неё. Веет чем-то очень мягким и тёплым, хотя вряд ли кто-то другой смог бы разглядеть то же тепло в мрачном взгляде исподлобья. Фотография старая — она сделана в прошлом году, но даже Алькору Саиф так редко позволял себя фотографировать... — Альшам, когда Мирцам позвонила ей перед смертью, не захотела прощаться и пообещала, что они встретятся вечером, — рассказывает Шут, а Алькор на миг задумывается о том, что он так и не слышал ничего о Мирцам с того дня. — Ты бы поступил так же? — Мне не хочется подвергать его опасности, так что я понимаю Шами, но молча уйти, не попрощавшись, я не хочу. Я не успел сказать всего, — мерцает огонёк зажигалки, и Алькор делает шаг в сторону, чтобы табачный дым не летел в сторону собеседника. — Но я ещё до всего этого записал ему кое-что. Шут открывает переписку с Альхеном и, выбрав на телефоне единственную запись, которая есть на диктофоне, отправляет её. Шут знает, что один из них должен остаться здесь умирать в луже собственной крови и знает, что это должен быть Алькор. Тот неожиданно предлагает: — А ты ведь ушёл молча. Он наверняка скучает. Ты не думал о том, чтобы попрощаться? — Можно? — почти не веря в то, что слышит, спрашивает Шут, но Алькор согласно кивает. Это единственный номер, который Шут помнил наизусть все десять лет. Он вводит цифры по памяти, слушает долгие гудки и нетерпеливо перебирает пальцами по холодному камню. Ему даже необязательно что-то говорить, только бы услышать голос. Но голос оказывается не тем. Лениво отзывается Расальхаг: — Привет, Саиф немного занят с Вегой и любезно, как он это умеет, попросил меня ответить тебе. У тебя что-то срочное? Если что, скажи, я отвлеку его. Шут осторожно касается руки Алькора и отрицательно машет головой, не произнеся ни слова. Он, слабо улыбнувшись, тихо отказывается: — Нет, ничего такого. Чем они там заняты? — Они спорят по поводу какого-то праздника, но я ещё не понял сути, — растерянно отзывается Расальхаг. — Поэтому я пока не выбрал, на чьей я стороне. Поможешь? Алькор, конечно, знает, о чём он. Шут мрачнеет и закусывает изнутри щёки, сопоставив даты, ведь совсем не подумал об этом раньше, а Алькор советует: — Займи сторону Веги и уговорите Саифа, ему полезно, — усмехается он. — Я пока не знаю, сможем ли мы приехать, но ты поздравь его от нас. От нас. Алькор не только о себе и об Альхене. Алькор обо всей семье и, пускай Шут не считает себя её частью, включает в короткое поздравление и его. Об этом кроме них двоих больше никто не узнает. Шут с благодарностью кивает. Если бы у него была возможность, он бы поздравил Саифа лично. Он бы ни за что не пропустил его праздник. — Так, они сейчас начнут драться, я пойду фиксировать результаты, все ставки принимаю в сообщениях, — торопливо бросает Расальхаг и отключается. — Ты считаешь виноватым меня, но какое отношение к этому имеют остальные? — спрашивает Алькор, пока Шут, крепко сжав в пальцах телефон, не поднимает взгляда от потухшего экрана. — Ты хочешь моей смерти, но почему ты пытался убить их всех? Было бы достаточно меня одного. Расскажи мне, глупый ребёнок, потому что я правда не понимаю тебя. Они так близко, что достаточно двинуться чуть вперёд, чтобы коснуться друг друга, но невозможно преодолеть то расстояние, которое только чувствуется, но не видится. Шут всё это время упрямо выстраивает вокруг себя преграды, и он знает, что сейчас отступать нельзя. Но и промолчать нельзя. Всё то, что движило им, было только для Алькора. — Ты действительно единственный, кто виноват в этом, потому что они все любили тебя и готовы были идти за тобой, — тихий голос наполнен горечью. — Господин Нихал говорил мне о том, что однажды ты захочешь предать нашу мать, и я не хотел верить ему, но он не врал. Альхен убил его, занял его место, забрал нас, словно вещи, не спрашивая наших желаний, и хочет обратить нас против матери. Я этого не позволю. Я был зол на вас всех, на каждого, кто это принял, и я желал ваших смертей, но сейчас я понимаю, что достаточно убить тебя, чтобы всё разрушилось. Я убью тебя и так уничтожу Альхена. — Он и правда не врал тебе, — не отрицает сказанного Алькор. — Но единственная причина, по которой я иду против Велиал, это вы. Она приказала тебе это сделать? — Нет, что ты, она бы не позволила мне, — качает головой Шут. — Она бы закрыла глаза на смерть любого, но только не на твою. Ты ведь у неё любимый ребёнок. Ты ведёшь всех нас против неё, но она всё равно любит тебя. Какая же тут справедливость? — Мне не нужна её любовь, — Алькор с лёгкостью отказывается от того, ради чего боролся Шут. — С самого первого дня, как она подарила мне семью, я желал только защитить вас. Потому что у меня больше ничего не было. Только вы. Ты винишь меня в том, что я предал Велиал, но ты не знаешь, что в день, когда ты убил Альшам, Велиал готова была убить Саифа. Ты предал нашу семью, а я отказался от той, кто столько лет использовала нас, готовая в любой момент избавиться от нас, как от ненужных старых вещей. Я верил вам, а ты верил Нихалу, каждый день видя, как он ненавидит меня, издевается над Вегой и избивает Саифа. Пускай мы, но Саиф. Так кто из нас двоих ошибался, глупый ребёнок? Сигарета заканчивается, и Алькор тушит остаток прямо о разбитый подоконник до того, как убрать обгоревший по краям фильтр обратно в упаковку — здесь и без того очень грязно и мусорить не хочется. Даже такое место может стать памятным. Здесь они десять лет назад сидели, прижавшись друг к другу и грея друг друга теплом своих тел, не зная ни имён, ни судьбы, рассчитывая только на то, что утром дождь закончится и можно будет уйти. Вместе. Только увидев Матара, Алькор понял, что уйдут отсюда они вместе. Сейчас, увидев Шута, Алькор знает, что один из них останется здесь. — Зачем ты мне всё это говоришь? — спрашивает Шут, когда молчание уже становится невыносимым. — Ждёшь, что я раскаюсь и буду умолять о прощении? — Я не прощу тебя, — качает головой Алькор. — Я не прощу никого, кто навредит моей семье. Поэтому нет, я не жду ничего подобного. Ты не вернёшься к нам. Здесь была наша первая встреча и здесь же будет наша последняя. Алькор видит в нём ребёнка. Даже сейчас. Он видит глупого и несмысшлённого мальчишку, не умеющего отличать правду от лжи и хорошее от плохого, верящего всему, что сказано первым, и не принимающего ничего, что будет сказано после. Шут создавал в их доме собственную историю, своё небольшое королевство, где всегда отводил себе второстепенную роль того, кто одной улыбкой поднимет настроение. Эту маску он создал себе сам. Он сам определил, какие роли кому отдать, и сам поверил в то, что придумал. Но теперь маски пеплом осыпаются под ноги, являя миру сгнившую плоть, сплошную открытую и кровоточащую рану вместо души. — Я закончил историю, — вспоминает Шут. — Не так, как у нас вышло. Мне хотелось, чтобы там мы все были счастливы. — Жаль, что только там, — печально улыбается Алькор. — Но я не позволю тебе уйти отсюда. Спасибо за те десять лет с нами, и прости, что мы так и не смогли стать для тебя настоящей семьёй. Мне больше сказать нечего, тебе тоже. Прощай, Матар. От Алькора его имя звучит неправильно. Будто он больше не видит его Шутом, прежним ребёнком, которому всё прощалось просто из-за того, что он несмышлёныш. Теперь настало время нести ответственность за то, что произошло. Алькор отстраняется от подоконника, разворачивается и шагает к выходу. Шаг — Матар, не колеблясь, вскидывает руку, в которой удерживает пистолет. Два — он целится в удаляющуюся фигуру, пока Алькор и не думает оборачиваться. Три — звучит выстрел, пуля впивается в тело и пронзает его насквозь, вылетает с другой стороны, а оно медленно падает назад. Это конец, но любопытно, что было в том сообщении, которое Алькор записал на случай, если он не успеет попрощаться. Диалог открывается на тёмном экране телефона, удар по стеклянной поверхности запускает запись, и тишину заполняет звук: — Здравствуй, моя любовь, — из динамика звучит хриплый голос Алькора, он коротко кашляет, молчит, скорее всего затягиваясь сигаретой, и продолжает: — Так глупо, что я записываю тебе сообщение из разряда «если ты слышишь это, то я уже мёртв», но кто знает, что может случиться с нами, правда? Мне не хотелось бы уйти без прощания. Я очень многое хочу тебе сказать. Каждый день хочу говорить тебе о том, как сильно я люблю тебя, о том, как я дорожу и искренне восхищаюсь тобой. Я ни за что не откажусь от этих слов, но мне бывает так сложно говорить их. Прости меня, пожалуйста, я правда хочу научиться этому. Знаю, что больше всего я боюсь потерять свою семью, и ты уже давно стал её частью. Может быть, с самого первого дня. Я боюсь потерять тебя и, если ради того, чтобы ты выжил, мне нужно будет умереть, я сделаю это. А так, конечно, — звучит мягкий смех, — хотелось бы, чтобы у нашей истории был счастливый финал. Но если у нас его просто не может быть, пообещай мне, пожалуйста, что ты будешь счастлив. Я знаю, что ты справишься, если я попрошу. Люблю. Речь оканчивается. Альхен поднимает взгляд от экрана телефона, и Алькор впервые за всё время, что они знакомы, видит в голубых глазах застывшие крохотными кристаллами слезинки. Альхен прикрывает глаза и глубоко вздыхает, пытаясь справиться с накатившими эмоциями, но в этот раз, когда дело напрямую касается Алькора, самоконтроль даёт сбой, и мужчина тихо интересуется: — Ты вообще нормальный, нет? — Ну со мной же действительно могло случиться что угодно, — его речь отдалённо напоминает попытку оправдаться. — И это сообщение было именно на тот случай. Как ты прекрасно видел, я не отправлял тебе его. В общем, я не виноват, тебе просто не нужно было его слушать. — После этого сообщения мне захотелось только завязать петлю на шее, и это при том, что ты передо мной живой и даже невредимый, — Альхен закуривает, причём не достаёт свои сигареты, а забирает у Алькора те, что крепче. — Что будем делать дальше? Алькор оборачивается к подоконнику, шагает ближе и выглядывает наружу. Матар лежит на земле, распластавшись в неестественной позе после падения с высоты нескольких этажей, и, если после меткого выстрела у него могли остаться шансы на то, чтобы выжить, то удар о землю явно его добил. Алькор решает: — Уберём здесь и поедем домой. Что нам ещё остаётся? Скоро солнце опускается, скрывается за линией горизонта, и наступает очередная долгая зимняя ночь, которая в этом году могла бы стать особенной, удивительно тёплой и семейной, надолго запомнившейся всем. Пока выходит наоборот — холодно и тяжело. Саиф уже минут пятнадцать взглядом гипнотизирует стол, пока Вега на противоположном краю тянет сок, зная, что ничего крепче ей нельзя, а Расальхаг, тяжело вздохнув, тянется к телефону. Он и не думает ни о чём конкретном, только хочет сверить время, но Саиф мгновенно просит: — Не надо. — Что? — удивляется Расальхаг. — Не отвлекай его. Если не вышло приехать, значит, там правда что-то важное, — и Саиф прекрасно понимает то, что говорит, но это не отменяет его огорчения. Для каждого из них по традиции днём рождения стал тот день, в которой они попали в этот дом. И они никогда не разделялись в эти дни, всегда забывали споры и обиды и становились настоящей семьёй, полностью открываясь друг другу. Нет Альшам, нет Шута, но нет и Алькора, который столько лет объединял их. Без него всё совсем не так. И Саиф знал об этом изначально. Саиф знал и о том, что он не имеет права на праздники, пока жива память о смерти Шами. У него было целых две причины, чтобы не соглашаться, но Вега настояла, её поддержал Расальхаг, и вот, к чему это привело. Винить их не хочется. Они хотели лучшего. — Ладно, я пойду, — решает Саиф, но не встаёт, даёт себе ещё мгновение, будто что-то может измениться. — Хочу немного побыть один, хорошо? А вы... не знаю, развлекитесь как-нибудь, не надо портить себе настроение из-за меня. Расальхаг не успевает ни согласиться, ни поспорить, хотя хочется и того, и другого. Хлопает тяжёлая входная дверь, раздаётся громкий шорох, следом падает коробка, которую Вега забыла в коридоре, и Саиф слышит, как очень знакомый голос ругает и эту коробку, и того, кто её оставил. Алькор появляется в гостиной и, метнув выразительный взгляд на девушку, зная, что именно она стала виновницей его задержки на эти несколько секунд, шагает к столу. Он даже не успевает приблизиться. Сегодня можно всё, и в том числе не скрывать своих желаний от других и от самого себя. Саиф оказывается рядом, стремительно преодолев расстояние, и крепко обнимает Алькора. Он тихо, чтобы больше никто не услышал, словно они не догадываются, произносит: — Я думал, что ты уже не придёшь. Почти начал обижаться. — Разве я мог? — улыбается Алькор, не отстраняясь. — Я ведь ни разу не пропускал твои дни рождения. — Я знаю, но сейчас ведь всё не так. Я не могу позволить себе чему-то радоваться, — скованно признаётся Саиф, а Алькор сразу понимает, о чём он. Легче не становится и не станет. Время не лечит, оно только притупляет боль, но раны, которых не разглядеть, всё так же болят и кровоточат, сколько бы дней, месяцев и даже лет не прошло. Алькор, понимая это, всё же осторожно просит: — Я знаю, как тебе тяжело, но, пожалуйста, не закапывай себя туда, откуда не выберешься, — с каждым его словом становится чуть легче дышать. — Я постараюсь, — обещает Саиф. Он замечает Альхена только тогда, когда отстраняется, и как-то заторможенно кивает в знак приветствия. Усталый взгляд голубых глаз теплеет, по губам Альхена скользит мягкая улыбка, а Саиф позволяет себе улыбнуться в ответ. Альхен до этого ни разу не видел, чтобы он улыбался так открыто и тепло, не опасаясь того, что кто-то, кто увидит его без привычной маски, захочет нанести удар. Алькор шагает к Расальхагу и Веге, мгновенно утягивает их обоих в какой-то будничный разговор, и остальным не остаётся ничего кроме как присоединиться. Альхен предсказуемо отказывается от алкоголя, Алькор на это реагирует многозначительной усмешкой, а Расальхаг, поймав её, безуспешно, но очень упрямо допытывается, что это значило. Сам Расальхаг тянет слабое вино, но ощущается себя так, словно делает что-то запрещённое на глазах у родителей. Саиф, опустившись рядом, переплетает их пальцы под столом и легонько сжимает их. Никто и не обращает внимание на это. То, как они собираются вместе, дарит каждому почти забытое после стольких трудностей ощущение чего-то домашнего. Расальхаг переключается с Алькора на Альхена, к ним присоединяется Вега, и они не замечают, как из комнаты ускользают две тени. Алькор на крыльце вскидывает голову и, прищурившись, наблюдает за тем, как мерцают мелкие звёзды на чистом небе. Саиф закуривает и повторяет его позу. Они понимают всё без слов, но детское беззлобное любопытство берёт своё, и Алькор даже не спрашивает, а просто озвучивает: — Значит, у вас всё хорошо. Саиф передаёт ему сигарету — она единственная осталась в пачке, и приходится разделить её пополам. Он внезапно вспоминает свою первую попытку курения в шестнадцать. От подростка вроде него это планировалось очередной демонстрацией взрослости и самостоятельности. На это Саиф и рассчитывал, когда из глупого упрямства попросил сигарету у Алькора, ожидая очередного повода для того, чтобы взорваться и оскорбиться. Алькор же тогда вместо поучительных нотаций молча протянул ему половину своей последней сигареты, а на глухой кашель, последовавший из-за слишком глубокого и неумелого вдоха, только тихо рассмеялся. — Ты знал, что так будет, — отзывается Саиф. — Не переоценивай меня, — смеётся. — Не знал, что вы вдруг выкинете. От вас всякого можно ожидать. — Это разве нормально? — Ты о чём? — лениво уточняет Алькор. — Нет, на самом деле я осуждаю тебя за то, что у меня не будет внуков. Он возвращает сигарету обратно, Саиф зажимает губами фильтр, отрывает взгляд от мелких звёзд и оборачивается к Алькору. — Ты знаешь, о чём я. — Конечно, нормально. Я рад, что так вышло, — честно рассказывает Алькор. — Не думай о том, достаточно ли времени прошло и правильное ли время вы выбрали. Случилось так, как случилось. Твоя жизнь не заканчивается на мне, вы нужны друг другу, а я счастлив, если счастливы вы. Это же просто. Не усложняй ничего. — Всё у тебя легко, — улыбается Саиф. И ему теперь тоже легко. Может быть, дело в присутствии семьи, может быть, в алкоголе, а может в том, что несколько слов, сказанных тогда, когда они особенные нужны, от человека, которому всегда хочется верить, сбрасывают груз с плеч. — Твои, не мои слова были «бери от жизни всё, даже в рот» — злопамятно напоминает Алькор, с точностью передавая его интонацию, отбрасывает остаток сигареты в мусорку и, развернувшись к выходу, оставляет последнее слово за собой: — Расскажешь потом о своём опыте. И раньше, чем Саиф понимает, к чему это было сказано, Алькор сбегает. Саиф тянет дверь, входит следом и останавливается на входе в гостиную, привалившись плечом к проёму. Хочется хотя бы мгновение побыть незримым свидетелем. Расальхаг вновь переключается на Алькора, будто в самом деле бегает от одного родителя к другому, Вега увлечённо рассказывает что-то, полностью завладев вниманием Альхена, а тот, судя по тяжёлому взгляду, всё же был вынужден выпить и сейчас борется с накатывающими последствиями. И всё это так правильно. Присутствие каждого из них. Алькор оборачивается с хитрой улыбкой, по нарочито мрачному взгляду понимает, что шутку Саиф понял и оценил, и вскидывает руку, в которой удерживает бокал с вином. — С днём рождения, — тихо произносит он. — Пускай твоё завтра будет идеальным. — Наше, — поправляет Саиф. — Наше, — соглашается каждый.