Flaws

      Утро последнего дня я встретила так и не сомкнув глаз. Я нервничала, внутри все громыхало и клокотало, но надежда на справедливость не прекращала теплиться, не смотря на шум мыслей. Еще в самом начале нам выдали наши вещи, так что сегодня все блистали в своих лучших нарядах. Я надела то самое платье, в котором впервые поднялась на борт «Фрейлины». Оно было летящее, похожее на тельняшку – в бело-синюю полоску с большими декоративными пуговицами. Накинув пальто, я вышла. — Чувствуете этот запах? — Фредди поморщился, — рыба. Его заявление вызвало у меня улыбку. На берегу нас уже поджидали машины. — Нас что даже в тюрьму повезут по отдельности, как каких-то преступников? — Осталось потерпеть еще чуть-чуть, — сказала я, спускаясь по трапу. — Откуда такая уверенность? — Просто без нее я бы сбросилась с палубы в первый же день. Адмирал провожал нас с самодовольной ухмылкой, мог бы хотя бы помахать рукой на прощание. Погода стояла прекрасная, вот-вот обещал пойти дождь, всю дорогу до тюрьмы я глядела в окно, храня молчание. Мимо пролетали дома, узкие улочки, на которых почти не было людей, где-то виднелись пострадавшие от авианалета крыши, от чего сердце неприятно защемило. У тюрьмы стояли военные, которые не очень вежливо толкнули Генри в спину, пытаясь заставить идти быстрее: — Не трогай меня, понял? — Давай, шевелись, не на прогулке с девочкой. Я искренне разозлилась: — Эй, лучше тебе успокоиться, с чего ты решил, что можешь себя так вести? — Леди, не надо вмешиваться. Шагайте и все будет нормально. — Не угрожай мне, — шикнула я.       На нас нацепили наручники, отличное украшение для людей, рисковавших жизнями ради спокойного неба над головой этих придурков. В тюрьме для военных были свои особенности, например, почти стерильная чистота, но жутко неприятных запах. А еще совсем не знающие пощады охранники, как животные, они накидывались на всех. Когда передо мной захлопнули дверь камеры, я поджала губы, оказавшись впервые за долгое время совсем одна. В камере была одна кровать, один умывальник, маленький стол и еще более маленькое окошко почти под потолком. В этом месте один только цвет стен мог свести с ума любого. Я села на кровать, пружины ужасно скрипнули, а затем впились в тело. Надо подумать, что можно сделать. Все варианты, приходившие мне в голову, были бесполезные, мы военные преступники в военное время. Хуже и не придумаешь. Сейчас пришло время надеяться на чудо. Не знаю, сколько часов прошло с тех пор, как меня заперли в чертовой камере, но гнев нарастал в геометрической прогрессии. Я злилась так сильно, что могла бы расплавить железные прутья двери. Затем гнев отпустил, оставив после себя пульсирующие виски, его пост сменила усталость. Перед дверью появился охранник, всем видом давший понять, что он крайне раздосадован открывать дверь: — Идем. Кажется, сегодня ваш день. Я вопросительно посмотрела на него: — Куда мы пойдем? Пить шампанское? Он гулко выдохнул, словно был очень стар и нес тяжелое бремя жизни: — Не знаю, может, вам на столько везет. Кажется, задавать ему вопросы бесполезно, поэтому я сдалась на милость той силы, которая обозначалась «удачей». Пока мы шли, мне даже стало жаль мужчину, на его лице пролегала бесконечная тоска, а под глазами темнели сильные круги, он не был похож на остервенелого борца закона. В конце коридора я увидела шеренгу и широкую спину Лассена, сердце заколотилось в груди, будто вот-вот сломает мои ребра, мне стало холодно, а затем жарко, так что наручники забренчали от трясущихся рук.       Я замыкала эту цепочку, встав, как вкопанная позади Мардж. Каждая минута казалась налетала на меня сверху, придавливая к земле, словно непосильный груз. Я стояла, не в силах шевелиться, думать или говорить. Серые краски стен становились бледными, словно мир увядал под толщей долгой зимы, а сердце так сильно стучало в груди, предвещая весну. Кто-то отдавал громкие приказы, и лишь по инерции я следовала этим указаниям, шагая за остальными.       Заходя в комнату, я видела, как Андерс внимательно смотрел на дверь, я видела, как сильно он сжимает губы. Мы встретились глазами, наверное, на меня снизошла почти вселенская благодать, прошибла насквозь быстро и окончательно. Голова опустела, словно была меловой доской, с которой легкими движениями стерли все, что было до этого момента. На корабле я много раз представляла, какой станет наша встреча, но оказалось, даже самые красивые варианты мне были не нужны. Я была согласна почти на все, что угодно.       Андерс нетерпеливо сцепил пальцы в замок, неотрывно следя за мной взглядом, в котором плескался океан эмоций и чувств. Ему было нелегко проделать этот путь, его мозг превратился в беспощадного злодея, каждый день воспроизводя тревожные мысли, рисуя сюжеты, пригодные для фильмов ужасов, в которых он наполнялся неведомыми до этого переживаниями, а сейчас на арену впервые вышло облегчение, сперва не очень уверенно, но с каждой секундой, он укреплялся в этом, скидывая с себя саван грусти. В этой истории еще не было конца, который казался порой таким близким. В ней было много запятых и восклицательных знаков, но ни одной точки. Даже сейчас никто не знал наверняка, к чему готовится, но надежда всегда умирает последней. По крайне мере, так говорят и я верю этим умудренным веками истинам. Возможно, завтра я проснусь у себя дома, а доктор заботливо сожмет мое плечо и скажет: — Деточка, у вас наконец-то прошел жар. А я начну спрашивать, где некий Андерс Лассен, вызывая у врача лишь жалостливую улыбку: — Вам все приснилось, милочка. А может быть я проснусь в самом красивом месте на земле, где вместо гудения жизни слышен лишь крик чаек, но проснусь одна и променяю все золото мира, дом с красной крышей и море у моих ног, на то, что уже успела выучить о любви. Вывод лишь один – где бы я не открыла глаза, я буду верить до последнего, что окажусь там с ним. Сняв броню и сложив оружие однажды, возвращаться назад не захочется, пусть лучше с нами случится нулевая точка и мы пройдем по раскалённым углям, выстоим шторм и вынесем удары плетью, чем не встретимся никогда. С нас сняли наручники, но даже это я не заметила, ощущая себя лишь декорацией сейчас, но будучи где-то далеко, пока в комнату не вошел мужчина, стучащий тростью и покуривающий толстую сигару. Его твердый взгляд и седая голова были знакомы каждому. Все распрямили плечи в немом удивлении, с легким благоговением. — Добрый день, леди и джентльмены. — Раздался хриплый голос. — Рад, поздравить с возвращением и принести вам свою благодарность. Вы согласились на этот риск, ставя на кон не только свои жизни, но и свою свободу. Теперь благодаря вам война пойдет совсем другим путем, будьте уверены, это не будет забыто. — Он обвел нас взглядом, пока в застенок заносили столы и блюда, — приятного аппетита. Я выдохнула, поняв, что всю его речь слушала, не дыша, но не успела опомнится, как Генри кинулся в объятья: — Эдит, ты хоть представляешь, что спасла меня и тем самым дала возможность сейчас видеть самого Черчилля, — смеялся он, отстранившись. — Я представляю это очень смутно, — улыбнулась я, замечая, как фигура Андерса встает позади Хейси. — О, здоровяк, как я рад видеть и тебя, — Генри обнял и его, постучав по спине. Лассен лишь тепло улыбнулся, казалось, даже не удивившись такому приливу чувств. Генри поспешно подмигнул мне, отходя в сторону. Андерс смотрел на меня поверх очков, словно видел впервые: — Вам давно пора снять это платье. Я улыбнулась, словно внутри кто-то открыл бутылку шампанского, ударяя меня миллионами пузырьков радости и легкости: — И где ваши манеры, мистер, м-м-м, — задумчиво произнесла я. — Лассен, Андерс Лассен, — подсказал викинг, — к вашим услугам. — Эдит Уилкинс, приятно познакомится.       Он широко расправил плечи, улыбаясь, как будто мы действительно встретились впервые, не истерзанные тоской, Андерс подошел ближе, обнимая меня. Его сильные руки сомкнулись на спине, прижимая к себе, он оставил легкий поцелуй в макушку. И жизнь, поставленная на паузу, продолжилась, такая же неизведанная, иногда пугающая и воинственная, но теперь бесконечно счастливая и наполненная. Оказалось, мы сами выбираем какой она будет, даже когда обстоятельства оказываются выше нас, пугая своими великанскими масштабами, мы по-прежнему выбираем, что будем делать. Стоя здесь, в камере, полной лобстеров и изысканных блюд, звучащий смехом друзей, я уткнулась в грудь Андерса, прикрывая глаза в благодарности.       Празднование нашего успеха было знаменательным, роскошный ужин в застенках мрачной камеры невозможно забыть. Я смотрела на дорогих людей, как на драгоценные сосуды, ловя их радостные слова, каждый обрел что-то на этом пути, одно я знаю точно, каждый получил верных друзей. При мысли о дружбе, я посмотрела на Джеффри, он уплетал салат с неистовым аппетитом, а затем оторвался от тарелки, почувствовав мой взгляд. Мы уже обнимались и поздравляли друг друга, но так ничего не сказали больше дежурных фраз. Словно прочитав мои мысли, Джеффри одобрительно качнул головой. Конечно, у нас случится еще много долгих бесед и глупых шуток, но сейчас я призналась себе, что он мой старший брат, хоть и названный, но точно родной, и я рада, что его молчаливое покровительство есть в моей жизни, пусть со своими последствиями, пусть иногда дурашливое, но он есть и это уже самая большая ценность. По левую от меня руку сидел Генри, как всегда полный кипучей энергии, его сила заключалась именно в этом детском, неуемном бушевании, в котором всегда было место и смеху, и серьезности решений. Гас ухаживал за Марджори, заботливо наполняя ее бокал. Настоящий капитан и истинный джентльмен, он был отличный лидером, в команде которого захотел бы оказаться каждый. Я улыбнулась, смотря на его милые жесты, а он улыбнулся в ответ. Фредди и Хирон о чем-то говорили на другом конце стола, их дискуссия не была жаркой и пылкой, скорее похожей на столкновение двух интеллектуалов, вместе с тем, трезвости ума им правда не занимать. Каждый из этих людей мог заставить меня плакать и смеяться, вызывая самые неподдельные эмоции, каждый из них подставит плечо другому и каждый из них стал моей семьей, не уверена, знали ли они об этом. Конечно, всему свое время. Андерс погладил меня по ладони, привлекая внимание: — Ты в порядке? — Да, просто задумалась. — О чем? — О чем-то очень хорошем. Он улыбнулся краешком губ, мимолетно и добродушно, удовлетворенный ответом.       По окончанию торжества, нас ждали машины с нашими вещами, готовые отвести куда угодно. У дверей тюрьмы начались душевные прощания, но мы говорили друг другу только «до встречи», ожидая, что она скоро случится. Расставаться было грустно, н это была добрая грусть. Джеффри протянул Андерсу руку: — Я зайду в гости на днях, и буду заходить очень часто, если что. И еще у меня есть ключ от квартиры Эдит. Лассен рассмеялся, — тогда мы лучше поедем ко мне. — Андерс, у меня будет ключ и от твоей квартиры, если понадобится. Джеффри повернулся ко мне: — Я правда зайду, нам ведь еще о многом надо поговорить, только не делай такое лицо, ты ведь не хочешь видеть моих слез. Я заморгала, пытаясь прогнать свои слезы: — Не только же мне грустить, Эппл. Мы обнялись: — Я поплачу в машине, не хочу, чтоб здоровяк это видел. Все-таки надо оставаться авторитетом, — пошутил он. Следом за Джеффри, мы проводили Гаса и Марджори, которые уже звали нас на ужин. Фредди и Генри собирались ехать в паб, настойчиво уговаривая и Хирона. — Боже мой, даже Эппл отказался, что с вами случилось? — Еще успеется, — галантно ответил Хирон, усаживаясь в машину. — Вас даже спрашивать не буду, — лицо Генри с минуту было расстроенным, но характер взял свое, — ну еще раз обнимемся или будем стоять, как чужие люди? Пожелав хорошего вечера ребятам, и дав им слово собраться в пабе в выходные, мы подошли к машине. Лассен открыл мне дверь: — Куда поедем? — Я не знаю, куда угодно. — Хорошо, кажется, есть одно место, — улыбнулся он, а затем тихо посовещался с водителем.       Оставляя позади территорию тюрьмы, я все-таки дивилась человеческой натуре, на что она порой способна, какие сложные происходят внутри нас процессы, когда в радостный миг хочется плакать, а в моменты печали смеяться. Наверное, я не смогу до конца это понять, кто нас такими задумал и почему. Одно мне совершенно ясно, самое большое счастье в мире – держаться за кого-то, так гораздо проще твердо стоять и не бояться падать. Андерс сел рядом, наши пальцы переплелись.