Правом победителя

      Все получилось даже лучше, чем он рассчитывал.       Заклинатели не только ничему не научились за тринадцать лет, они, кажется, забыли даже то, что узнали за время, когда его называли Ушансе-цзунем, а после — Илин Лаоцзу. Или просто не пожелали помнить в своем высокомерии? Хотя он поставил бы, скорее, на страх: они так хотели перестать бояться, что попытались сделать из него какое-то чудовище, которое одолели всем миром, как в древних легендах. Подыграть им было нетрудно: показать, что он ослабел за тринадцать лет небытия, что он не более чем комедиант, кривляющийся на потеху толпе, что он усмирен и стреножен заботой клана Лань.       К слову об этом! Да, Лань Ванцзи за прошедшие годы стал весьма силен, так что осторожничать с ним приходилось втройне: ни в коем случае не показывать настоящий уровень сил, играть так искренне, чтобы этот натасканный на ложь пес не распознал душок отравы в запахе свежего мяса. Впрочем, кажется, Лань Ванцзи умудрился отравить себя сам — тринадцать лет (а сколько еще до того?) травил себя своей придуманной, вырисованной, словно детальнейший чертеж капкана, любовно откованной и отточенной, закаленной собственной кровью любовью-одержимостью. Вэй Усянь отдавал себе отчет, что эта отрава делает Лань Ванцзи сильнее, как подавляемые при жизни чувства делают крепче злобу лютых мертвецов. Но он видел капкан, уже почти сомкнувшийся даже не на лапе — на шее этого пса, а вот Лань Ванцзи то ли не видел, то ли все еще думал, что это не капкан, а роскошный ошейник с чеканными бляхами, как у Феи, пропади эта тварь пропадом. Что ж, в его ли силах перековать капкан в ошейник? Будет нелегко, но да, он это мог. Не мог только обещать, что превратит сталь в изящное серебро, а вот то, что у скованного его рукой ошейника будут зубья в три ряда на внутренней стороне — мог.       — Уходим, Лань Чжань? — он кокетливо наклонил голову, позволяя волосам соскользнуть на плечо, открывая одну сторону гибкой, почти по-девичьи тонкой шеи.       Пес безмолвно последовал за будущим хозяином, роняя голодную слюну из пасти: кусок, которым его поманили, был весьма аппетитным.

***

      Вэнь Нин понимал его с полуслова и полувзгляда. Хотя он никогда не считал его своим слугой, даже зная, что связь между ними неразрывна, пока существуют их души, и связь эта ставит Вэнь Нина в подчиненное положение, потому что, как ты ни крути, а он — в некоторой мере творение Вэй Усяня. Но тем лучше, тем проще было отдать больше мысленный нежели явный приказ увести юного Юаня (ни фамилия, нагло присвоенная ребенку, ни имя, самовольно данное, ему категорически не нравились, и что-то с этим сделать мог пока только Вэнь Нин). Увести и заняться пробуждением памяти и крови потомка Вэнь Мао подальше от чужих глаз и ушей. И тем более подальше от ланьских правил, старейшин и дурного дядюшки.       Он с трудом сдержал смешок: а ведь у старика остался только один Нефрит — да и тот треснутый. Отливались напыщенному святоше все его уничижительные слова о Вэй Усяне.       В первой жизни он старался следовать заветам матушки — ни к чему хорошему это не привело. Во второй он старательно демонстрировал, что все еще следует им, только больше не собирался что-либо забывать, прощать и отпускать. Нет, хватит, уже наотпускался. Теперь он понимал, в чем была его ошибка тогда, когда он не пресек самоуправство Вэнь Цин и Вэнь Нина. Такой дурак, Всемилостивая Гуаньинь, да и Вэнь Цин оказалась такой непроходимой, тупой и упертой дурой, будто и не жила под крылышком Вэнь Жоханя столько лет! Тогда, получив ультиматум Цзинь, ему следовало отправить свой ответ с теми идиотами, что его принесли, дополнив их оторванными головами — и чтоб дошли своим ходом, неся их в руках! Он был в месте, что буквально сочилось се-ци, он был на пике своего могущества — а вел себя, как побирушка под городскими вратами! Воистину, можно забрать ребенка с улицы, но улицу из ребенка не вытравить до смерти. Ну, так он уже как раз умер. Уличный попрошайка, не умевший даже бродячую собаку забить себе на ужин, умер. А вот Илин Лаоцзу воскрес. Или все же лучше — Ушансе-цзунь?       Вэнь Нин уведет А-Юаня и заставит последнюю кровь Вэнь разгореться высоким пламенем, в котором сгорит все наносное, чужое, ланьское. А Вэй Усянь, посадив своего пса на крепкую цепь, найдет их попозже — и поможет своей маленькой Редиске понять, что внук последнего истинного Владыки не должен забывать о своих корнях. Юань — умный мальчик, а кровь свое возьмет. Солнце взойдет снова — оно не может погаснуть, даже если его тринадцать лет держали в глубинах облаков.       Нет, он не забыл, каким было прошлое Солнце. Он не забыл, кто лишил его всего. Но Вэй Усянь окончил свою месть вместе с войной, уничтожив всех причастных. Сейчас у него снова появился повод для мести, только виновны уже не вэньские псы. И он не хотел бы, чтобы А-Юань начинал с мести — так что эту ношу он попросит себе добровольно.       Между ним и Вэнями, которых он вытащил с Цюнци, не было никаких долгов. Да, он хотел их защитить, но еще бабуля Вэнь очень понятно и очень жестко разъяснила ему, что этот долг они на него вешать не собираются. Если бы хотели — они могли бы разойтись с Могильника поодиночке, растечься, как растекаются ручьи в весеннее время по пустыне — и исчезнуть, раствориться в песках. Мир огромен, Поднебесной он не начинается и не заканчивается. Если бы у них оставались хотя бы какие-то надежды на то, что они смогут возродить свой клан, если бы оставались даже не ученики — способные рожать женщины, способные зачать мужчины, — они бы ушли. Но женщин искалечили так, чтобы те никогда не смогли понести, а мужчин… Он был в шоке, когда это понял. Тот, кто отдал этот приказ, хотел окончательно уничтожить семя Вэнь, но кроме того — хотел поглумиться, протянуть агонию.       Цзини Юаня не тронули, потому что он был еще совсем крохой, никто не думал, что он выживет вообще. Луаньцзанские Вэни Юаня не считали продолжателем цзычаньской ветви, потому что он им не был. Что ж, Цзычань Вэнь канул в небытие кровно, но его знания все еще нес в себе Вэнь Нин, и Вэй Усянь не собирался отпускать его на перерождение, пока тот не воспитает себе достойную смену — не одного, а минимум десяток учеников.       А Цишань Вэнь воссияет снова. И он сделает все, чтобы этим Солнцем можно было гордиться.

***

      С Вэнь Нином и А-Юанем они расстались на окраине Юньпина, где на опушке леса расходились две дороги. Одна из них шла на север, вторая поворачивала на восток. Живой мертвец и юный заклинатель отправились по северной, Вэй Усянь же в компании с Лань Ванцзи неторопливо направил своего упрямого осла по восточной. В молчании они преодолели еще какое-то количество ли, встречая на пути спешащих на рынок крестьян, бродяг и нищих, даже чиновничий возок с эскортом в две у пеших солдат.       Вэй Усянь хотел отойти от города как можно дальше, не то чтобы опасаясь погони… Хотя со старика Ланя и сталось бы снарядить вдогонку беглому Нефриту и мерзкому темному заклинателю, что увел его, десяток адептов. Как раз тех, что должны были уже восстановить силы в Пристани Лотоса после феерической «второй осады» могильника. Но Вэй Усянь был отчего-то уверен, что Лань Цижэнь этого не сделает, понадеется, что привычка возвращаться в родную конуру все же сыграет роль, и псина, нагулявшись, приползет с поджатым хвостом обратно. Насколько уж он успел вызнать хоть что-то о прошедших тринадцати годах, Лань Ванцзи всегда возвращался в Облачные Глубины после своих «побегов туда, где хаос». Правда, тогда там оставался Лань Сычжуй, а теперь этого колышка в длинной цепи ланьского Нефрита нет. Интересно, если просто прогнать его сейчас, он тоже вернется, или так и станет следовать за Вэй Усянем, как волк за подранком, в надежде все же получить свой кусок мяса?       Еще ему было интересно, действительно ли Лань Ванцзи так истошно боялся услышать «спасибо» и «прости», что стремился заткнуть ему рот всякий раз, как они слетали с губ? Об этом и завел разговор, вынуждая Ланя отвечать.       — Между нами не должно быть места для «спасибо» и «прости», — наконец, соизволил обронить этот нефритовый истукан.       — Да что ты? То есть, к примеру, если так случится, что ты меня обидишь...       — Никогда! Ванцзи никогда не обидит Вэй Ина! — поспешно прервал его Лань Ванцзи.       Вэй Усянь недовольно поморщился:       — То от тебя не добьешься и слова, Лань Чжань, а то ты вдруг перебиваешь меня, не дослушав. Так вот, если вдруг так случится, — а случиться может всякое, — что ты меня обидишь, выходит, я даже не дождусь от тебя извинений? Или, пожелав и сделав тебе что-то приятное, я не услышу ни слова благодарности? Знаешь ли ты, Ханьгуан-цзюнь, что эти слова стоит научиться говорить вовремя, чтобы однажды не пришлось произносить их в слезах! — повторяя сказанное не так уж и давно сыну шицзе, он развернулся в седле боком, чтобы видеть лицо заклинателя.       Лань Ванцзи молчал, вызывая глухую досаду: мог бы ответить хотя бы своим этим «Мн», истукан нефритовый! Нет, чем дальше он узнавал этого человека, тем больше уверялся в том, что они чересчур разные, чтобы идти одним путем, и дело даже не в способе совершенствования. Они просто разные, как вода и масло. Можно взболтать, но смешать не получится при всем желании — рано или поздно эти субстанции разделятся и снова останутся сами по себе. Вот, вроде, и то, и то — жидкость, но насколько же они различны!       Нет, им не по пути…       Хах, если бы он принял тот путь, на который его так старательно загоняли едва не всем кланом Лань! Уж Лань Сичэнь-то точно — прямым текстом сказал, мог бы — каллиграфией на свитке прописал: «Илин Лаоцзу обязан отплатить за страдания Ханьгуан-цзюня своей хризантемой, тем более что он нынче в теле известного всей Цзянху обрезанного рукава, так что нечего упираться!». Вэй Усянь еще в бытность младшим адептом Юньмэн Цзян нагляделся весенних книжонок и примерно представлял себе и игры дракона и феникса, и метание нефритового копья в медные врата. И если от первых его бросало в тягучий жар и по телу разливалось томление, то второе вызывало лишь оторопь: как вообще совать что-то в место, для того ну никак не предназначенное, скорей уж наоборот! К тому же, герои на страницах желтых книжонок — те, что принимали удары южного ветра, — чаще всего рисовались с печатью страдания на лицах, а небесные столпы их старших братьев казались воистину устрашающих размеров, такими медные врата можно было не вскрыть, а разворотить напрочь! А ночь в юньпинской гостинице, точнее, та неудачная попытка примериться и прикинуть варианты, яснее ясного показала, что в чем-то весенние книжки в кои-то веки не солгали. Нет уж, принимать такое весло в свою уключину Вэй Усянь отказывался категорически. Вот побыть с другой стороны и самому снять чужую печать с врат…       Иногда ему казалось — тело этого дурного Мо сохранило не только память о боли и невзгодах, но и иную тоже. Никогда прежде у Вэй Усяня не пробуждался дракон при взгляде на кого-то одного с ним пола! А тогда, играя с чужим нефритовым стеблем в бочке для омовений, он ощутил желание и едва не запаниковал. Хорошо хоть, Лань Ванцзи был пьян в дым и ничего не помнил о произошедшем!       — Разве нужны слова меж спутниками на тропе? — вырвал его из мыслей о непотребствах голос наконец разродившегося словами Лань Ванцзи.       — А что, спутники на тропе с первых мгновений учатся слышать мысли и желания друг друга? — язвительно вскинул он бровь. — Или читают влет по глазам? Не думаю. Слова, мой дорогой Лань Чжань, нужны в первую очередь затем, чтоб не натворить фатальных ошибок. Я в этом уверен так же, как в том, что вовремя сказанные и правильно подобранные слова спасли бы немало жизней тогда, четырнадцать лет назад. А может быть — и все тридцать. Беда лишь в том, что до этой простой мысли я дошел слишком поздно, а кое-кто, кажется, и вовсе еще не достиг этой вершины.       Лань Ванцзи камень в свою сторону проигнорировал, вновь решив отмолчаться, так что Вэй Усянь, с мрачным мысленным смешком подумав, что инициативу подает тот, кто владеет обстоятельствами, внешне беззаботно усмехнулся:       — Молчишь снова, Ла-а-ань Чжа-а-ань? Хорошо, давай, поговорим о чем-нибудь другом. К примеру… — он поманил к себе Лань Ванцзи, словно хотел сказать что-то ему на ухо, и когда тот послушно приблизился и наклонился, обхватил ладонью его лицо и поцеловал — пока еще лишь пробуя, стараясь понять и удостовериться, что и ему это действительно не противно, и тот раз в гостинице не был лишь влиянием выпитого вина.       Все, что тогда произошло, может быть, и принесло этому телу удовольствие, но разум Вэй Усяня пребывал в смятении: ласки пьяного Лань Ванцзи были грубыми и, скорее, жестокими, нежели настойчивыми. Что ж, по ошибкам человека узнается его доброта. В трезвом состоянии Лань Ванцзи мог контролировать все, даже выражение своего лица, дыхание и биение сердца, но пьяный — он открывал то, что прятал этот его вечный самоконтроль. Значит, открывал и самые потаенные, самые глубокие желания. Лань Ванцзи жаждал обладать, приказывать и управлять, и был страшно ревнивым собственником. Стоило лишь дать слабину, и этот человек наложит на него лапу и станет подобен сяньли на груде костей, что ни мыши, ни муравью не позволит поживиться своей добычей. И больше не отпустит от себя ни на шаг, а если и удастся отправиться куда-нибудь в одиночестве, то после его изведут ревностью и недовольством, а то и отправятся следом с тайным присмотром. Он уже это прочувствовал тогда, по пути в Гусу, когда ни одна уловка не сработала и не позволила усыпить бдительность, разозлить или заставить оттолкнуть. И после, когда его просто затыкали заклятьем закрытого рта и обездвиживали.       Здесь и сейчас улизнуть от Лань Ванцзи не представлялось возможным, особенно, после всего, что случилось в храме с его точки зрения (Вэй Усянь все еще был немного в шоке от тупости всех окружающих его идиотов). Но если не можешь пресечь безобразие — возглавь его. Нельзя разом осушить вздувшуюся от паводка реку, однако можно отвести воду дамбами и каналами. Именно этим он намерен был заняться.       Поцелуй же был лишь пробой: сумеет ли? Не окажется ли так, что его собственное тело смогло бы принять участие в этом действе лишь под влиянием вина, а по трезвой лавочке его дракон даже не шелохнется в гнезде?       Вэй Усянь не сбрасывал с доски ту черную фишку, что его нынешнее тело более четверти века принадлежало именно что убежденному «обрезанному рукаву», но он так же не знал, не было у него прежде стимула разбираться в том, до какой степени чужая душа, вселенная в тело, влияет на оное своими привычками и предпочтениями. Одно отличие он уже подметил: по осторожным расспросам и косвенным признакам он понял, что Мо Сюаньюй не был ни большим любителем выпить, ни тем, кто мог бы похвалиться способностью пить, не пьянея. А вот он — мог, и продолжал оставаться таким. Возможно ли, что тело подстроилось под душу? Шэнь и хунь смогли повлиять на по? И если это так, то сейчас, в решающий момент, он мог облажаться! И если так случится, все, что ему останется — это воспользоваться се-ци, так как в теле Мо Сюаньюя все еще не было сформировано полноценное золотое ядро, и использовать духовные силы для… кхм… пробуждения нефритового дракона — он бы не смог. Или… если ничего не получится, у него был еще один выход — временный, шаткий мостик, путь со сплошными рытвинами. Зная свою удачу, Вэй Усянь был готов биться об заклад, что именно к нему и придется прибегнуть.       Разорвав поцелуй, все это время остававшийся на удивление целомудренным и нежным, он спросил:       — Ну как?       В ответ ему было лишь молчание.       Надеясь, что во взгляде не проступают алые искры гнева, он нажал:       — Ханьгуан-цзюнь, отреагируй же хоть как-нибудь!       И вновь лишь тишина.       Сделав голос чуть плаксивым (и почти ненавидя себя за это притворство), Вэй Усянь запричитал:       — Айя, айя! Ты такой холодный! Разве сейчас ты не должен был яростно придавить меня к земле и…       Он не успел договорить: Лань Ванцзи неожиданно схватил его за шею и грубым движением прижал к себе, возобновив поцелуй. Подавить дрожь стоило ему труда. О, он прекрасно понимал, что сильно рискует: истекающий кровью кусок мяса уже почти в собачьей пасти! Теперь главное было — не облажаться и успеть защелкнуть на шее твари стальную полосу ошейника. В то же время эта грубость, эти собственнические движения, эта попытка не позволить вырваться, вкупе с окружением — шелестом и запахом вечерней росы, согретых солнцем за день трав и листьев, щебет птиц — все это напомнило ему уже однажды испытанные ощущения. Отстранившись, он воскликнул:       — Постой, постой, Лань Чжань!       Да, он некоторые моменты из прошлой жизни не помнил, но вот этот врезался в его память тем, что…       — Большая охота на Байфэн. Лань Чжань, тем, кто поцеловал меня у дерева, был ты, а вовсе не какая-то сильная, но застенчивая заклинательница!       И вновь ответом ему было молчание, но теперь, приложив руку к груди заклинателя, он ощутил, как заполошно забилось его сердце.       — Вот как. Воспользоваться тем, что я ослеплен повязкой, украсть мой первый поцелуй практически силой — это так учат поступать с возлюбленными в Гусу Лань? — злость Вэй Усянь теперь даже не подумал скрывать. — Молчишь? Даже теперь, зная, что тогда я не смог бы тебе сопротивляться, не призвав темную ци, ты молчишь и даже не думаешь извиниться?       — Твой первый поцелуй? — во взгляде Лань Ванцзи легко читалось недоверие. — Но ты сам тогда сказал мне, что «закален в боях».       — Ах, а главный праведник Гусу Лань всегда верил всей той чуши, что я мог нести и нес? — язвительно расхохотался Вэй Усянь. — Аха-ха-ха, поверить не могу! Неужели, это так?       Похоже, терпение у Лань Ванцзи, до того натянутое шелковой струной, лопнуло с оглушительным гулом.       Вэй Усянь ждал этого, так что неожиданностью то, что его схватили и повалили на землю, мигом стащив с осла, не стало. Он и не думал сопротивляться, только все тело напряглось само собой, а темная энергия, словно готовая к броску змея, заклубилась под кожей и в духовных венах. Он придержал ее, было еще не время отвечать.       — И что же ты сделаешь дальше, Ханьгуан-цзюнь? — глядя в яростно сверкающие глаза напротив, спросил он. — Что ты позволишь себе сделать дальше, не спросив у меня, хочу ли я этого?       — Ты сам сказал, что хочешь, — несмотря на быстрое дыхание и учащенный пульс, голос Лань Ванцзи все еще звучал чересчур ровно, словно даже теперь он контролировал его.       — Когда это я такое говорил?       — В храме.       Вэй Усянь хмыкнул:       — Хотел. Там, на постоялом дворе, я хотел и лег с тобой в постель, и даже смог получить удовольствие и доставить его тебе… — А больше ничего сказать не успел, потому что…       — Хочу… Вэй Ина! — заявил этот «праведник» и накинулся с особенно яростным поцелуем, безжалостно сминая и прикусывая губы.       Впрочем, поцелуем это было очень условно, скорее, его кусали или пытались заклеймить своей собственностью, потому что от губ Лань Ванцзи перешел к шее и впился в нее зубами. А укусы Вэй Усянь ненавидел всеми фибрами души, хотя теперь, после возрождения из мертвых, собак он больше не боялся: его истерики при виде Феи были всего лишь игрой на публику и образ.       Тьма уловила неотданный вслух приказ, спеленала ретивого любовничка, как паук — слишком живучую муху. Перевернув получившийся «кокон», Вэй Усянь устроился на нем верхом и провел ладонью по лбу, якобы стирая испарину.       — Ничего себе, какой ты прыткий, Лань Чжань. Я что же, сказал, что согласен на все и прямо сейчас?       — Что ты… что ты делаешь? — идеальные брови сдвинулись на какие-то ли, выдавая возмущение. — Зачем ты используешь темный путь теперь?       — Дай-ка подумать, Лань Чжань, — Вэй Усянь обхватил подбородок пальцами, имитируя сильную задумчивость. — Хм, может быть, потому, что ничего иного использовать против твоей силы и духовной энергии я не могу? Потому что мне не нравится, когда меня кусают? Потому что кое-кто явно вознамерился продолжить то, что мы начали в гостинице Юньпина, но забыл спросить, хочу ли этого я?       — Отпусти.       Вэй Усянь покачал головой:       — Зачем? У меня нет такой силы в руках в этом теле, чтобы удерживать тебя самому. Да и смотришься ты так… — «гораздо безопаснее» — хотел бы сказать он, но не стал, — …очень горячо. К тому же, этот несчастный совсем не видит, чтобы тебе это не нравилось, — заявил, бесстыдно проведя ладонью по внушительному бугру в паху Лань Ванцзи. — Ого! Совсем-совсем не видит. Скорей уж, наоборот, верно, Лань Чжань?       Под пальцами, ласкающими сквозь все слои шелка, — что он там мог чувствовать, а? — нефритовый дракон разворачивал кольца и был явно не прочь опрокинуть облака.       — П-п… прекрати! — снова потребовал от него Лань Ванцзи, но дрогнувший голос (не считая дернувшегося навстречу руке нефритового достоинства) выдал его с головой. Не прекращения он хотел.       — О, тебе не нравится? — насмешливо поинтересовался Вэй Усянь.       — Нет!       — Айя, Лань Чжань! Лгать запрещено, а ты сейчас бесстыже нарушаешь это правило и лжешь. Пожалуй, за это тебя придется серьезно наказать.       На этих словах нефритовый стебель заклинателя так сильно дернулся, что выскочил из-под еще не стянутых ку, словно стремился пронзить небеса. Похоже, что-то в разуме Лань Ванцзи сдвинулось на почве наказаний этого их праведного ордена, может быть, даже после пережитой ужасной казни — тридцать три удара дисциплинарного кнута не были наказанием, они именно казнью и были, не зря же во всех источниках его рекомендовалось применять с осторожностью. Те, кто постановил о таком наказании, желали не просто наказать, но уничтожить. Не учли лишь того, что второй Нефрит клана, кажется, дальше всех продвинулся по пути к бессмертию, и сил ему хватило не только пережить казнь, но и восстановиться, и даже стать сильнее. Вот только выбить из его сердца «ошибку» и «порок» тридцать три удара кнута не смогли, скорей уж, они вбили их туда еще глубже. А разбираться с тем, что получилось, конечно, теперь следовало Вэй Усяню! Вот только ему сейчас совершенно не хотелось думать, какие нити в этом нефритовом сердце перепутались.       С неудовольствием он отметил, что даже под контролем его разума и с текущей в духовных венах тьмой, это тело все еще помнило, что не против развлечься цветочными битвами с тем, кого касается прямо сейчас. Его собственная черепаховая головка увлажнилась и натягивала внутренние одежды, словно рвалась в бой. Вэй Усянь все еще колебался, стоит ли доводить до этого, или обойтись руками и словами? Точку в его метаниях поставил сам Лань Ванцзи, вероятно, осознавший, что прямо сейчас остался без ку, путы тьмы весьма недвусмысленно растягивают его ноги в стороны.       — Ты не можешь!.. — его голос, всегда столь спокойный и благозвучный, вдруг сорвался на высокие ноты.       — Отчего же, Лань Чжань? Подумай сам, — Вэй Усянь пошарил в рукавах его одеяний и выудил из них пузырек с маслом для меча, — если это можешь ты, а ты, как и я — мужчина, и набор инструментов у нас одинаков, значит и я могу все то же. Или ланьский нефрит в этом устроен иначе? Пожалуй, я должен проверить.       — Нет, ты… ты не можешь быть «старшим братом»!       Вэй Усянь зло усмехнулся: все как он и думал. Никто не воспринимал его теперь равным, пожалуй, и никогда не воспринимал. Смазанные пальцы, сразу два, без особой нежности продавили сопротивление нежной горячей плоти, снимая печать неприкосновенности с медных врат, ведущих на нефритовый задний двор.       С каждым толчком пальцев Вэй Усяня на лице Лань Ванцзи проступало все более яркое выражение поруганной невинности и обиды на вселенскую несправедливость. Очень непривычно яркое, выражающееся в заметном изломе бровей и дрожании губ, в том, как в янтарных глазах мешались ярость и эта обида с пониманием, что ничего сделать уже нельзя, просто невозможно — потому что уже все почти случилось, он не в силах сопротивляться, и даже если бы было кого позвать на помощь, не стал бы этого делать, стыдясь. И желание. Все более глубокое и жаркое, не заглушаемое ничем и выдающее то, что этот человек был согласен даже на такой исход, лишь бы урвать себе внимание предмета своей одержимости.       От всего этого внутри Вэй Усяня боролись два равносильных чувства: гадливость и желание прямо сейчас закончить это все, вымыть руки с мыльным корнем и бежать как можно дальше, оставив ланьского Нефрита привязанным покрепче к дереву потолще в чаще поглубже; и порожденная чужим телом жажда немедленно взять, присвоить, пометить — и не отпускать, и отдаться потом самому, позволить сделать с собой то, что этому человеку хотелось изначально.       Не прекращая своих действий, следя за тем, как Лань Ванцзи тщетно пытается обрести утраченный над своим телом контроль — и не может, потому что глубоко внутри и не хочет этого, Вэй Усянь обдумывал ритуал, что позволил бы ему присвоить это тело окончательно, изгнав из него всякие отголоски прежнего владельца.       Возможно, ему следовало бы быть благодарным Мо Сюаньюю за возможность воскреснуть. Возможно, он и был бы, если бы не два весомых «но»: во-первых, он этого не просил, после своей страшной гибели мечтая лишь о покое и забвении, во-вторых, мир цзянху был больше похож на большую деревню, в которой слухи разносятся быстрее ветра, и попорченная репутация «обрезанного рукава» и безумца стала не самым приятным и легким довеском к и без того ужасной репутации самого Вэй Усяня. И ладно бы, с ярлыком «безумца» он смирился б легко и просто, еще и насладился, но вот быть «обрезанным рукавом», когда тебе всегда нравились лишь девы, было обидно. Так что — ритуал, бесспорно, был необходим. И для того, чтобы вернуть себе прежние стати, в том числе. Он скучал по своим широким плечам и крепким рукам и ногам пловца, по своему росту, пусть всего-то на два цуня бывшему больше нынешнего, однако это были целых два цуня!       Он почти отрешился от того, что делает, так что хриплый прерывистый стон и попавшие на лицо теплые брызги стали неожиданностью. Когда до Вэй Усяня дошло, что случилось, он, честно сказать, почти обрадовался, что не придется ничего делать самому. Отвлеченные мысли позволили его разуму взять контроль над телом, так что он уже ничего не хотел, только, может быть, набрести на симпатичную полянку (не эту, упаси Гуаньинь), устроить лагерь и просто отоспаться. И то, что при нем сейчас эта обуза — которую вот так сразу и не отпустишь ведь, еще бросится! — злило до зубовного скрежета.       Он как-то и не замечал до этого момента, что устал. И понимание, что отдыхать ему не светит еще некоторое время, злило тоже. Наверное, именно из-за этой злости он, вместо того, чтобы вытащить пальцы, вжал их в нащупанную потайную жемчужину, с удовлетворением выслушал задохнувшийся скулеж и наклонился так, чтобы Лань Ванцзи его видел.       — Неужели ты думал, Лань Чжань, что я позволю твоему небесному столпу разбить мои врата? Кто я по-твоему, любитель боли? Если я умею ее терпеть, это не значит, что хочу. А такое весло в себя принять сможет, пожалуй, только опытная торговка весной, но никак не тот, кто прежде никакого опыта в весенних битвах не имел и южными ветрами не увлекался. Так что запомни, Лань Чжань: не тяни руки к моему персику, он останется в неприкосновенности. Да и все прочие игры обрезанных рукавов мне, как оказалось, не особенно интересны.       — Но ты… Ты ведь обещал!.. — прохрипел заклинатель, дергаясь в путах темной энергии, словно пытаясь уйти от болезненного удовольствия, все еще причиняемого Вэй Усянем.       — Напомни-ка мне, что именно я обещал? — сощурился тот, мысленно приказывая своей ручной тьме держать крепче. Что-то не припоминал он за собой никаких обещаний.       — Ты сказал, что хочешь всю жизнь ходить со мной на Ночные охоты и делить ложе каждый день!       Вэй Усянь хлопнул бы себя по лбу, если бы руки были свободны: и какой гуй в него вселился, что заставил молоть языком такую чушь? Впрочем, он бы тогда, в храме, наговорил какой угодно чуши, лишь бы позабавиться над Лань Сичэнем, что так старательно отыгрывал роль сводни для своего младшего братца, что даже смертельная опасность не помешала ему распустить язык при том, кто эту опасность им и организовал.       — Ах, да, припоминаю. Ну, Ночные охоты я могу тебе устраивать сколько угодно, а вот с ложем, кажется, вышла промашка. Ну, не обрезанный рукав я, пойми ты, Лань Чжань. Мне не интересны игры на заднем дворике.       — Но ты… Я видел… и чувствовал! Ты хотел!       Продолжать разговаривать вот так, держа его на пальцах, было просто смешно. Вэй Усянь быстро освободился, сходил к журчащему в нескольких бу ручью и тщательно вымыл руки, а после еще и в лицо себе поплескал, чтоб окончательно успокоиться. И вернулся, принялся приводить в порядок все еще скованного тьмой заклинателя.       — Мо Сюаньюй в самом деле был обрезанным рукавом. Это тело как минимум лет десять испытывало определенные желания с весьма конкретными их источниками. А я в нем пока еще даже трех месяцев не прожил, под себя не подстроил. Естественно, что оно пыталось навязать эти желания и моей душе. Но я все же не безмозглый фазан, а разумный человек, и вестись на телесные инстинкты не намерен. Как только я просчитаю нужный ритуал и проведу его, тело Мо Сюаньюя станет моим. И «делить ложе» с тобой я смогу только в значении «спать».       — Лжец! — в голосе и взгляде Лань Ванцзи бушевал целый шквал эмоций, то есть, для знающего человека — а Вэй Усянь уже худо-бедно научился их различать. Так-то этот возглас прозвучал на редкость маловыразительно.       — Ну, лжец, что ж теперь, удавиться? Знаешь, мне не привыкать лгать. Вся моя первая жизнь была построена на лжи, приправленной тысячами улыбок и шэнами смеха. Кроме меня ведь никто не знал, сколько из них были хотя бы на долю искренни. Сейчас, смотря беспристрастно, я понимаю: искренность в моей жизни присутствовала в первые девять и в последние два года. В илинских подворотнях меня совершенно искренне хотели сожрать собаки, ударить и прогнать — хозяева лавок, выпить душу — ночная нечисть. А на Луаньцзанган меня сперва искренне боялись, а потом искренне же уважали и любили такие же обреченные смертники, как и я. Так что да, Лань Чжань, прекрати обольщаться и строить какие-то иллюзии. Я — не тот образ, что ты придумал. Я убийца, лжец, лицемер и темный заклинатель. Был, есть и… — Вэй Ин наклонился к нему, с нажимом проговорив в лицо: — …буду!       Отсев подальше, он усмехнулся:       — Знаешь, Лань Чжань, я всегда старался учиться у лучших, и я был хорошим учеником, иначе не стал бы дашисюном в ордене Юньмэн Цзян. Я учился старательно и прилежно всю мою жизнь. Уроки вот были разные. К примеру, сперва госпожа Юй, а потом и Цзян Чэн так старательно учили меня винить себя во всех бедах их семьи, клана и ордена, что я, пожалуй, весьма в этом преуспел — до смерти, можно сказать, преуспел. Цзян Фэнмянь и Цзян Яньли научили обесценивать свои проблемы и боль — до сих пор переучиваюсь. Но самый главный урок мне преподал знаешь кто? О! Цзинь Гуаншань. Вот уж кто был истинным хозяином своему слову!       — Н-но… Что ты такое говоришь?! — возмутился Лань Ванцзи.       — А в чем я не прав? Только истинный хозяин может забрать свои слова обратно. Сам дал — сам и взял, верно? Так вот, Лань Чжань, я — хороший ученик. Побуду-ка я еще и хорошим хозяином своим словам — заберу их обратно. Мое сердце больше не радуется при виде тебя. Скорее, мой разум напрягается в попытке вычислить, что еще ты выкинешь в следующий момент, какое самое невинное действие покажется тебе тем, что несет свободу тому, кого ты счел своим, и как мне реагировать на очередной твой собственнический взбрык. Не припоминаю я что-то, чтобы давал на такое позволение. Я не люблю тебя и не хочу. В прошлой жизни я искренне считал тебя своим чжицзи — до того, как война все расставила по своим местам.       — Но я…       — Да, ты меня не ненавидел. Но что ты сделал, чтобы мне помочь? Кроме спасения Вэнь Юаня, но об этом мы поговорим позже. Ну… Хоть что-то? А, Лань Чжань?       — Я хотел помочь! — сердито и растерянно одновременно проговорил Лань Ванцзи. — Я звал тебя в Гусу и предупреждал, что темная энергия дурно влияет на тело и душу.       — И? Я это и без того знал. А вот насчет «звал в Гусу» — давай начистоту, Лань Чжань: твое «Пойдем со мной в Гусу» звучало так, словно все, что тебе нужно — это запереть меня в самом чистом от темной ци месте и без перерыва играть мне все самые очищающие мелодии вашего клана. И это в момент, когда мое темное заклинательство являлось той силой, что может переломить ход войны в нашу пользу. А! И это не считая того, что от человека, что прежде удостаивал меня только уничижительными комментариями и гневными взглядами, а то и кидался в драку, подобное приглашение и без се-ци звучало бы подозрительно. И вот, Лань Чжань, мы возвращаемся к самому началу беседы. О том, что с теми, кого желаешь видеть не просто знакомцами, а кем-то ближе, друзьями или даже возлюбленными, стоит научиться говорить. О том, что отстаивать свою точку зрения иногда нужно не поджатыми губами, заклятьем немоты или обездвиживания, а словами. Словами, Лань Чжань. Я тебе уже столько их сказал, что, кажется, переплюнул себя-юного времен обучения в Гусу. Но понял ли ты хоть что-то? Ведь, кроме того, что говорить, близких надо еще научиться и слушать, слышать и понимать. А это так трудно! А еще труднее — хотеть этого. Скажи мне, Лань Чжань, ты хочешь меня понять?       Вэй Усянь замолчал, глотнул воды из фляжки и выжидающе уставился на молча и тяжко мыслящего Нефрита, пока не заметил, что тот не просто молчит и чего-то там себе думает, а потихоньку пытается рассеять ту се-ци, что все еще спутывала его руки и ноги.       — Что ж, я понял. Понимать меня ты не желаешь, ты и услышал-то лишь то, что счел обидой и ложью: что я не люблю тебя и не желаю. Знаешь, Лань Чжань, а ведь я в таком случае не смогу тебя отпустить.       Укрепив путы тьмы, Вэй Усянь принялся рыться в цянькунях, отыскивая нужное, одновременно досадуя на то, что успел заклинателя одеть, а придется раздевать снова.       — Думаю, будет хорошо — для меня, разумеется, — если злокозненный Илин Лаоцзу некоторое время попутешествует в компании блистательного Ханьгуан-цзюня. А там посмотрим, что изменится. Как говорят наши западные соседи, «или шах почиет, или осел сдохнет».       На свет появились: миска, киноварная палочка, скатка с лечебными иглами из цянькуня с лекарствами и тонкий нож, подобранный Вэй Усянем в городе И, в похоронном доме, отмытый и наточенный до бритвенной остроты.       — Почему-то все считали, что я не помню зла и причиненных мне неприятностей, боли и насилия. По правде сказать, я очень старался не помнить, но больше, конечно, старался сделать вид, что не помню. Но, Лань Чжань, я очень мстительный. Неужели ты этого не усвоил там, на почтовой станции в горах на границе с Цишань Вэнь? Впрочем, если уж таков ты, то что взять с остальной своры? Как старательно они забыли имя, что сами же мне дали, да?       — Имя? — беспокойно переводя взгляд с одного предмета перед Вэй Усянем на другой, произнес Лань Ванцзи.       — Угу. Мое весьма и весьма заслуженное хао. «Ушансе-цзунь». Припоминаешь, Ханьгуан-цзюнь? — Вэй Усянь растянул губы в холодной улыбке. — Очень зря они все поспешили сменить его на другое, совсем не такое говорящее.       Приготовления были завершены, и нож достаточно прокалился в огне темного талисмана.       Изящная белая спина была исчерчена крест-накрест множеством багровых линий: следы, оставленные дисциплинарным кнутом, который в ордене Гусу Лань был не обычной, хоть и заклятой ременной плетенкой, а железным цзебянем, без вмешательства богов не сошли бы никогда. Ну, или не богов, а, скорее, кого-нибудь из демонов, кто в совершенстве умел управляться с се-ци — потому что именно ею, словно гноем, и были налиты эти следы. Не инь, медленная и холодная, не ян, горячая и яростная — грязная ци, исполненная гнева и негодования, практически зримое воплощение наказания. Вечно носимый с собой гнев старейшин, чью волю презрел и попрал второй из Драгоценных Нефритов клана. Вэй Усяню, вычерчивающему поверх этого месива следов свою собственную печать, даже не требовалось прилагать слишком много сил, чтобы запитать ее, он просто перенаправлял се-ци из шрамов в свежие кровоточащие порезы, и те за считанные фэни оборачивались похожими на шрамы линиями. Остальные же — и самые глубокие, где стальные звенья цзебяня не просто разорвали кожу, а вырвали куски плоти, и те, что заходили на плечи, бока и даже грудь — от наверняка утяжеленного граненого или же остро отточенного наконечника, при ударе захлестывавшегося вперед — все они поблекли и стали похожи на обычные старые следы от ранений. Вэй Усянь знал, что теперь они начнут заживать по-настоящему.       Он помнил, как маялся после победы, пытаясь подобрать слова, чтобы подойти к Цзян Ваньиню с предложением так же точно убрать се-ци из его шрамов от дисциплинарного кнута Юньмэн Цзян. Который тоже был не просто так кнутом — в него были вплетены зубы Няньюй-вана, демонического сома-людоеда, именно поэтому единственный удар превратил грудь молодого господина Цзян в кровавое месиво. Даже Вэнь Цин ничего не смогла с этим сделать, только закрепила края ран, чтобы они не расползались дальше. Те шрамы тоже остались лилово-багровыми, неудивительно, что глава Цзян так полюбил высоко запахивающиеся вороты, хотя в юности они оба не всегда соблюдали приличия и часто сверкали ключицами, а то и более того. Но до встречи с Вэнь Цин Вэй Усянь так и не подобрал подобающие слова, а после… После уже было не до чужих шрамов.       Сейчас он даже не стал бы предлагать. Он и Лань Ванцзи не стал бы исцелять, только не после всего, что узнал и вспомнил, переосмыслил и понял о нем. Это и сейчас не было исцелением в полной мере, просто если где-то была уже вложенная се-ци, глупо было ею не воспользоваться.       — Знаешь, что это за печать, Ханьгуан-цзюнь? — завершая первые контуры, спросил он, впрочем, ответа не ожидая — обездвиживание не дало бы ланьцу отвечать. — Это «строгий ошейник» клана Вэнь. Я узнал о ней после войны, только это — тс-с-с! — клановая тайна. Такая забавная штука, Лань Чжань: если жертва не знает о том, что ей нанесли эту печать, она будет считать, что все ее поступки — результат лишь ее выбора. А вот если знает… Ты будешь знать, осознавать, что выполняешь приказ, но никак — ни жестом, ни словом, ни единым, даже самым маленьким движением мускулов не сможешь показать этого. Даже твой сюнчжан, славящийся тем, что умеет читать по твоему лицу, словно по каллиграфически написанному свитку, распознать не сможет.       Помолчав, он нанес внутренний контур и принялся за управляющие знаки. Здесь требовалась сосредоточенность, но болтовня никогда не мешала Вэй Усяню обдумывать что-то, с предметом беседы не связанное, так что он продолжил говорить:       — Эту печать Вэнь Жохань планировал наносить тем, кто был в его грандиозном замысле ключевыми фигурами. Но, как я понял, при всей своей непомерной силище, с се-ци Владыка управлялся с огромным трудом и завершить свой замысел попросту не успел — на одно такое «украшение» ему требовалось несколько суток непрерывного труда, а после — длительное очищение и медитации. Вэнь Цин говорила: если бы Владыка заполучил меня и хоть как-то сумел заставить на себя работать, победа альянса Низвержения Солнца очень быстро обернулась бы полным поражением, а там и до бескровного захвата Цзянху оставалось бы совсем недолго. А если бы у него изначально был кто-то, идущий темным путем, кланы и глазом моргнуть не успели, как оказались бы в полном подчинении — и простирались у ног Владыки, радостные и довольные тем, что им позволено целовать его сапоги. Так что всем вам стоит возносить благодарственные молитвы небожителям за то, что ему просто не повезло.       Он сам думал: а если бы Вэнь Жохань завершил создание печати «ошейника» раньше? А если бы отыскал кого-то, подобного Сюэ Яну, а не травился се-ци сам? А если бы обладал меньшими духовными силами и не подпал под воздействие се-ци так сильно? Каков был бы в итоге мир сейчас?       — Ну а теперь у вас есть я, — с усмешкой закончил он, прочертив последний штрих.       Печать налилась зловещим алым сиянием, которое очень быстро втянулось под покрывшую рубцы кожу. Теперь о ней напоминали лишь тонкие, тоньше волоса, шрамы, в общем месиве следов практически незаметные.       Вэй Усянь был уверен, что сделал все правильно, однако внутри все же выстывало и трепыхалось, когда снимал обездвиживающие заклинателя иглы и отпрыгивал подальше. Лань Ванцзи не шелохнулся: печать реагировала даже на мысленные приказы, а больше всего сейчас Вэй Усянь хотел, чтобы он лежал тихо.       Отдышавшись, уняв сердце, Вэй Усянь приказал:       — Одевайся, Лань Чжань. Нужно найти хорошее место для ночлега. Лучше бы под крышей, но вряд ли мы успеем до темноты добраться до ближайшего селения. Так что придется ночевать в лесу.       Заклинатель беспрекословно поднялся и принялся одеваться. Молча. Не то чтобы Вэй Усянь ожидал от него каких-то слов, но и молчать не приказывал. Только вести себя естественно. И еще — не тянуть к нему руки.       Сборы закончились быстро, не прошло и пары цзы. И уже скоро по лесной дороге зацокал копытами недовольный тем, что его лишили права жрать сочную траву, осел, которого вел под уздцы безупречный Ханьгуан-цзюнь, а в седле, непристойно поджав ногу, восседал пока еще не вернувший былой ужасающей славы Ушансе-цзунь, то крутящий меж пальцами зловещую черную флейту, то наигрывающий на ней веселые простонародные песенки.