Правом победителя

      Как Вэй Усянь и ожидал, добраться до ночи к какому-нибудь постоялому двору или хотя бы селению у них не вышло, но ночь выдалась теплой и спокойной, тем более что связанный печатью Лань Ванцзи не тянул свои загребущие руки ни к каким частям тела, не заглядывал в расчеты, осаженный одним коротким приказом: «Не лезь!» и взглядом, тихо занимался сперва готовкой, потом лег и уснул до самого рассвета, позволив Вэй Усяню начерно рассчитать хотя бы приблизительно, что включить в будущий ритуал.       По всему выходило так, что ему нужно на Луаньцзан — там, даже если мощный выброс се-ци от уничтожения Тигриной Печати распылил его тело, что-то все равно оставалось в памяти могильника. Луаньцзан сам был как одна огромная Печать, полуразумный артефакт божественной силы, и с должным упорством с ним можно было договориться.       Вэй Усяню было нужно его собственное тело, привычное до каждого шрамика и волоска, а не чужое и тесное его душе, отвечающее на знакомые раздражители неправильной реакцией. Конечно, основой все равно станет именно оно, здесь уже некуда деваться, что оказалось в распоряжении — тем и воспользуется. Но к концу ритуала он был намерен получить что-то, возможно, среднее между этим тощим слабосильным недоразумением и собой на момент смерти. Мо Сюаньюй, несмотря на зачатки золотого ядра и наличие духовных сил — или же именно благодаря им, вынужденный выживать несколько лет впроголодь и постоянно получающий побои от своего жирдяя-ибяоди, умудрился вырасти довольно высоким, как и полагалось заклинателю, но при этом худым на грани истощения. Сил в его руках и ногах было немного, и пока что Вэй Усянь обходился тем, что использовал се-ци там, где сил самого тела не хватало. Так как это было то, что он называл «внутренним использованием», и за границы тела оно не выходило, отследить его было практически невозможно, если, конечно, не применять Компас Зла. Ну, точнее, его усовершенствованную модель, которую он обдумывал уже достаточно долго, с той встречи с сельскими заклинателями перед Дафань, но пока не брался за воплощение — не хотел показывать ничего из своих будущих изобретений ни единой душе из клановых, в том числе и Лань Ванцзи. Или — ему в первую очередь?       Он не забыл, после чьего визита в Илин и на Луаньцзан весь мир цзянху узнал о Вэнь Нине. А теперь еще и знал, что Лань Ванцзи ничего не скрывал от своего старшего братца, а тот, словно заклятый на болтливость, жить не мог, не поделившись любой новостью со своим саньди, страдать ему в Диюе десять тысяч лет! Можно было бы оправдать Лань Ванцзи, но… нет, нельзя. Сказал о лютом мертвеце с пробужденным сознанием, но промолчал о том, кто вместе с ним обитает на могильнике? Какая-то очень уж избирательная болтливость!       Кстати… о болтовне и желании разговаривать!       С раннего утра, проснувшись от оголтелого птичьего ора и запахов походной еды, Вэй Усянь предвкушающе улыбался, то и дело обращая взгляд на своего спутника. И взгляд этот не сулил тому ничего доброго.       — Знаешь ли ты, Лань Чжань, куда мы сейчас направимся? — спросил Вэй Усянь, когда они собрались в дорогу.       Лань Ванцзи лишь покачал головой, выжидающе посмотрев ему в глаза.              — Вернемся к Илину, поднимемся на Луаньцзан. Но идти будем пешком, Яблочко не любит лодки, да и Вэнь Нину с Юанем надо дать время на то, чтобы почтить память родичей. А пока идем, я придумал для тебя занятие, Лань Чжань. Ты, может быть, много лет не посещал советы, но, судя по истории моего шишу и Сюэ Яна, все эти годы исправно собирал все слухи и сплетни. А зная теперь и болтливость твоего сюнчжана, я уверен, отделять вымысел от реальных событий ты умеешь и анализировать всю доступную информацию научился прекрасно. Итак, ты подробно расскажешь мне обо всей политической картине в цзянху, четко и обоснованно, развернуто, так, как рассказывал о даочжане Сяо. Это приказ, и воспротивиться ему ты не можешь.       В светло-карих глазах темным облачком мелькнула мука, но преодолеть силу печати подчинения, созданной настоящим мастером темных практик, он не мог — и не смог бы никогда. В нем самом было достаточно внутренней тьмы, чтобы подпитывать печать до конца жизни, как, собственно, и в любом человеке. Именно поэтому Вэй Усянь считал это изобретение Вэнь Жоханя куда более опасным и по-настоящему ужасающе-темным творением, с которым его Тигриная Печать и сравниться не могла. Самолюбие покусывало, конечно, но он утешал себя тем, что в общем зачете все же вышел победителем.       Пока же он устроился на спине осла, вытащил из чужого цянькуня толстенькую книгу в качестве подставки под лист бумаги, остро заточил уголек, взятый утром в кострище, и приготовился записывать: зная себя и свою нелюбовь к политике, он мог что-то упустить, а это было важно.

***

      К обеду, совершенно осоловев от непомерного количества вываленной на него информации, и видя, что затыкаться Лань Ванцзи не торопится, он вынужден был приказать ему замолчать.       — Ох, Лань Чжань-Лань Чжань, не было ни росинки — да вдруг потоп! Кажется, в тебе больше тридцати лет копились слова, а я своей печатью пробил дыру в этом бездонном цянькуне у тебя под языком. Да? Нет, молчи! Кажется, я уже скучаю по времени, когда от тебя было не добиться ни слова, кроме этого твоего вечного «Мн». Но теперь мне надо подумать, а тебе — заняться лагерем. Пора обедать, и оставаться голодным я не намерен. Это тело и без того слишком долго голодало, а силы мне понадобятся.       Лань Ванцзи молча повел осла по едва заметной тропке от дороги к небольшой поляне за кустами, где, судя по обложенному речными голышами кострищу, часто останавливались такие же путники. Им повезло, что сейчас она была пуста, но пару кэ спустя сквозь кусты проломились еще двое — нагруженные переносными лотками бродячие торговцы, и отказывать им в праве отдохнуть и пообедать здесь же Вэй Усянь не стал, хотя незваные гости и оробели изрядно при виде величественного заклинателя в белом и с мечом и его, прямо скажем, довольно зловещего спутника в черно-красном.       Однако Вэй Усянь, следуя привычке, вскоре разговорился с торговцами, и робость их прошла, ну, хотя бы по отношению к нему. На молчаливого его спутника поглядывали так же, как и в начале, с опаской и почтением. Вэй Усянь же вовсе не выглядел заклинателем, Чэньцин прятал в рукаве, а не держал за поясом, как прежде — и казался людям простым и понятным, к тому же еще и весельчаком-балагуром, в тему вворачивающим в речь и перчено-соленые шуточки, и простонародные ругательства, привычные этим людям.       Надолго задерживаться не стали ни бродячие торговцы, ни заклинатели, и на тракте, к некоторому облегчению Вэй Усяня, разошлись в разные стороны — первые торопились как раз в Юньпин, вторые продолжали путь вдоль реки Юньшуй на северо-запад. Лань Ванцзи молчал, как и было приказано, пока Вэй Усянь перечитывал свои сделанные на скорую руку заметки, и снова заговорил, лишь когда тому понадобились некоторые уточнения.       В целом картина складывалась не слишком сильно отличающаяся от той, что он мог смутно припомнить из времен своего отрочества и юности, разве что ныне в центре мира реяли золотые знамена Ланьлин Цзинь. А впрочем, это должно было вскоре измениться. Если он верно оценил события и игроков, то уже очень скоро на политической и экономической карте цзянху вновь затеплится, а там и воссияет прежней мощью знак Таотэ, гусуланьские облака отступят на прежние недосягаемые высоты, прекратив отражать блики золотой чешуи, в которой, к слову, возможно поприбавится пурпурного отлива. Пестрополосица мелких и средних кланов пока что интересовала его постольку-поскольку, хотя Вэй Усянь и понимал, что именно ими, больше северными и северо-западными кланами, трусливыми перебежчиками, с обезьяньими слезами бросившимися обнимать бедра Ланьлин Цзинь после победы альянса в войне Низвержения Солнца, ему и стоит интересоваться в первую очередь. И он поинтересуется, а как же. Но чуть позже. Дойдет до них очередь, несомненно.       Сейчас же его интересовал больше всего Илин и его проклятое сердце. За три месяца он успел собрать слишком мало информации, во время боя в луаньцзанской ловушке было не до того, чтобы осматриваться, хотя главное он заметил: Фу-Мо и Кровавый пруд остались в большей части неприкосновенными. Да, вычищенными, словно черепаший панцирь рачительным крестьянином: ни клочка бумаги, ни обрывка ткани, ни даже обломка дешевой туши не осталось. В Кровавом пруду теперь не было и вэньских трупов. А вот те, что он сам лично погружал в его бездонный зев? Те, что знали голос Чэньцин и были натасканы лично им? Когда он начертал на себе Флаг привлечения духов, они не покинули воды пруда, значило ли это, что его приказ все еще силен? Если это так, и его творения все еще там — это станет неплохим началом для его армии.       Вэй Усянь рассмеялся в голос, а обернувшемуся к нему Лань Ванцзи пояснил, не сгоняя с лица усмешки:       — Помнится, вся ваша свора обвиняла меня в том, что я собираю на Луаньцзан армию, чтобы продолжить дело Вэнь Жоханя. Знаешь, я подумал и решил: нехорошо не оправдать их ожидания. Правда, времени прошло уже довольно много, но ведь лучше опоздать, чем совсем не прийти, да, Лань Чжань? — и рассмеялся еще громче, заметив в глазах своего недобровольного спутника ужас. — Лань Чжань, ах, Лань Чжань, ты думаешь, я пройду по цзянху огнем и мечом, уничтожая привычный мир. Но нет, этого не будет — не с теми, кто добровольно склонится перед новым Солнцем. — Похлопал концом флейты по скрытой ланьскими одеяниями печати: — Ну, то есть, почти добровольно. А чтобы это случилось именно так, ты, Ханьгуан-цзюнь, мне хорошенько послужишь.       Добродетель входит тихо, говорили мудрые предки. А скрытый под ее маской порок войдет еще тише.       Пока же они неспешно двигались вдоль реки, останавливаясь на ночлег в деревнях, когда успевали дойти до очередной, в чистом поле или под сенью леса, если не успевали. И это, пожалуй, было самое приятное и мирное путешествие Вэй Усяня за всю его жизнь — за обе жизни! Теперь, когда ему хотелось, он приказывал своему спутнику говорить — и наслаждался обсуждениями классической литературы, в коей Лань Ванцзи, как и ожидалось от цзюнь-цзы, был знатоком, начертания талисманов и печатей, в чем таким знатоком, безусловно, являлся сам Вэй Усянь, или же просто играли в цзацзуань, и последнее, на взгляд Вэй Усяня, было едва ли не более полным источником сведений о его спутнике, чем любой самый подробный его рассказ о себе, ведь давало оценить истинные мысли, эмоции и отношение ко всему, что только попадало в поле зрения.       Лань Ванцзи, оказывается, действительно обладал чувством юмора, довольно язвительным и неприятным, должно быть, потому и скрывал его прежде. А еще моралью, что позволяла ему самому игнорировать правила, когда это было выгодно, и даже переступать через сыновнюю почтительность и вбитые годами воспитания рамки приличий. И все это, оказывается, становилось доступно и без вина, лишь благодаря печати подчинения. Воистину, страшное изобретение была эта печать, и хорошо, что Владыка Вэнь не успел им воспользоваться в полной мере. Иногда Вэй Усяню хотелось приказать отвечать честно (на всякий случай) и спросить: тебе плохо сейчас, Лань Чжань? Плохо без твоих вечных ледяных масок, когда ты свободен говорить, зло шутить, хамить, даже смеяться — так тебе плохо? Или все же нет? Но он молчал и не спрашивал. Он хотел, чтобы Лань Ванцзи признал свою свободу сам, свое «хорошо» высказал тоже сам. И если для этого требовалось тащить упрямую псину, придавив ошейником, то так тому и быть. Хотя в няньки и воспитатели великовозрастному щеночку он не нанимался, но во всем произошедшем с ними, как говорили западные соседи, чуялась длань судьбы. Ну, или одного не в меру хитрого и удачливого черепашьего сына, насчет которого у Вэй Усяня были свои мысли.       И опасения. Куда же без них?       На второй день пути он перетряхнул все цянькуни своего спутника и все свои вещи, которых было не так уж и много, а после заставил Лань Ванцзи раздеться донага и забыть о смущении или прочих неподобающих мыслях, осмотрел его со скрупулезностью похоронных дел мастера, после чего разделся и сам и велел осмотреть себя со спины и под волосами.       Что ж… Он оказался прав: цинхийский крысеныш не полагался на одну лишь удачу. Именно под волосами на затылке и обнаружилась следящая печать. Уничтожая ее направленным всплеском се-ци, Вэй Усянь истово радовался тому, что о печати подчинения он не записал в своих черновиках ни слова, потому что сегодняшний мир мог бы быть совершенно, совершенно иным. И он не был уверен, что эти изменения были бы хоть на цунь ближе к хорошему.       Следящая печать была еще одним его изобретением, причем, созданным исключительно ради благого дела присмотра за А-Юанем. Питалась она сущими крохами ци — именно ради безопасности ребенка, наносилась на кожу простой тушью (в кожу Мо Сюаньюя ее вбили иглами, так что, не будь у Вэй Усяня такого универсального орудия как се-ци — ему пришлось бы срезать лоскут кожи с татуировкой), была действительно проста, как фишка для вэйци — с ее рисованием справился бы кто угодно. Даже тот, кто ни разу не показывал успехов в освоении начертаний талисманов и печатей.       Скалясь в ухмылке, Вэй Усянь думал: «Я обязательно припомню тебе это, Не-сюн».       Но теперь они были действительно вольны идти в любую сторону, и шли, с каждым ши приближаясь к той точке, что станет новым переломным моментом в истории второй жизни Ушансе-цзуня.

***

      Илин, казалось, совсем не изменился за все прошедшие годы, но стоило приглядеться — и Вэй Усянь видел тень усталого страха. Луаньцзан, присмиревший и позволивший укрыться среди своих скал горстке обреченных, после их гибели и выброса огромного количества темной ци во время уничтожения половины Печати, снова был неспокоен, снова притягивал к себе нечисть и нежить, но заклинателям было плевать на город под сенью мертвой горы. Так же, как было плевать на Ичэн, вымерший стараниями Сюэ Яна. И если бы Илин вымер однажды точно так же, никто из них и не почесался бы. Разве что Юньмэн Цзян — и то лишь в тот момент, когда волна тьмы докатилась бы до их границ.       Вэй Усянь не стал задерживаться в городе, лишь прошелся по рынку, внимательно слушая разговоры, закупил провизии на несколько недель: не был уверен, что закончит расчеты быстро, а голодать теперь, когда у него под рукой был почти бездонный кошель Лань Ванцзи, не желал. Да и нельзя было ему голодать, наоборот, стоило как можно скорее отъесться и набраться телесных сил: предварительные расчеты ритуала показывали, что на преобразование тела уйдет какое-то невообразимое количество энергии, в том числе и ци, и цзин. И каким он будет после — страшно было представить.       Еще те же расчеты говорили, что на ритуал уйдет вся цин-ци, еще остававшаяся в духовных венах и зачатках ядра Мо Сюаньюя, но вот как раз это Вэй Усяня не печалило. Тогда ему попросту не дали спокойно посидеть и подумать, как изменить его меч или чем его заменить. Чэньцин была, конечно, прекрасным и верным боевым товарищем, но летать на ней было нельзя, а хотелось. Сейчас Суйбянь был для него потерян уже навсегда: судя по тому, что в храм Гуаньинь Цзян Чэн притащил лишь флейту, меч, отзывающийся ему, он решил оставить себе. Возможно, после прикажет перековать или просто засунет в сокровищницу ордена и постарается забыть, как страшный сон. Ушансе-цзуню был нужен меч, который не отзовется более ни на чью душу или золотое ядро, не подчинится ничьей руке. И он уже примерно знал, что это будет за меч.       На гору поднимались медленно: Вэй Усянь наконец отпустил свою тьму на свободу, позволил ей окутать себя плотным плащом, расстелиться мириадами нитей, раскинуться цепкими щупальцами, позволяя здешней Тьме узнать его, а мертвецам и тварям — учуять повелителя смерти и бежать и затаиться в самых глубоких норах. На половине пути наверх этот призрачный «плащ» на его плечах потяжелел и налился обжигающим холодом, словно луаньцзанская Тьма ощупывала и изучала его: точно ли он? Не привиделось ли ей те несколько дней назад, когда он был здесь, вынужденный играть в чужом си-цюе навязанную роль? И он отозвался, охотно, хотя и осторожно, открывшись перед Нею: «Смотри, это я. Твое дитя, тот, кого ты однажды укачивала в своих ледяных ладонях, закрывая раны и латая разбитое тело. Помнишь? Это я. Я вернулся».       Тьма взвыла на тысячи тысяч голосов в его голове, пока они не смешались в один, отдающийся в черепе эхом, словно в унисон говорили все те же голоса, но теперь идеально совпадая друг с другом. Она смеялась и рассказывала, что совсем недавно сюда пришли «первая игрушка моего маленького Повелителя» и «огненное дитя». Вэй Усянь не успел спросить, Она уже отвечала, считывая его тревоги и вопросы с самого дна души:       «О, моему Повелителю не стоит тревожиться за дитя. Я вернула ему то, что забрала, пока он плакал и спал в моих объятиях после бойни. Малыш просил — и как я могла отказать?» — и снова смеялась, гладила по плечам призрачными ледяными руками, шептала: «Он молился мне, представляешь, мой Повелитель? Хотел помнить — но забыл уточнить, что! Я отдала ему его память — и той сердитой старухи, что вечно ворчала на всех, и того дядюшки, что пытался сделать вино для тебя и поил мои камни неудачными образцами, и всех прочих, что были ему дальней родней по крови. Он кричал и плакал. Сла-а-адко, мой Повелитель!»       Вэй Усянь стиснул пальцы на одном из бесплотных щупалец Тьмы, на что она лишь рассмеялась еще веселее и страшнее.       «Ты зря тревожишься, мой маленький Повелитель. Твое дитя вынесло все, а когда поднялось, его прекрасные небесные очи сияли закатным огнем. Ах, да… Там, на кенотафе, висит такая милая белая ленточка. Твоей второй игрушке будет больно ее увидеть?»       Вэй Усянь зашагал к указанному Тьмой месту, куда не вдруг добрался бы и знающий эти скалы человек или дух. Пришлось карабкаться вверх, на крутую горбатую спину одного из скальных клыков, и Лань Ванцзи шел за ним, словно на аркане, на привязи приказа.       Крохотное святилище было сложено из грубо обтесанных каменных обломков, на самой верхней плите которого когтями лютого мертвеца были высечены имена всех тех, кто погиб здесь, и тех, кто умер по пути из уютной тихой Цзычани к Ганьцюаню, а после — к Цюнци. Можно было считать, что здесь теперь покоится вся младшая ветвь Вэнь, как минимум — три последних поколения.       Плиту венчал обломок вэньской стрелы, глубоко всаженный в камень и прибивающий к нему белую лобную ленту в небесно-голубых облаках. На эту ленту Лань Ванцзи отреагировал изумительно эмоционально: сперва дернулся, почти схватил ее в руки, потом отшатнулся, будто тонкая полоска шелка ударила его молнией, некрасиво скривив губы в попытке удержаться от слез.       — Что такое, Лань Чжань? — с трудом убрав из голоса мстительные и язвительные нотки, спросил Вэй Усянь.       Но приказа говорить он не отдавал — пока, и потому этот дурной Лань промолчал, лишь опустил плечи и голову. Но вместо него ответила Тьма, закрутилась вокруг поникшей фигуры, прикасаясь к белым одеждам так, словно слизывала первые капли подтаивающей карамели с палочки танхулу:       «О, мой маленький Повелитель, ему так больно и обидно! То дитя, которое он своей душой клялся беречь и защищать, стоя на месте твоей гибели, узнав правду о прошлом, так безжалостно отринуло тринадцать лет этой заботы!»       Вэй Усянь опустился перед алтарем на колени, выудил из цянькуня благовония и зажег их, и только потом спросил:       — Ты действительно клялся защищать А-Юаня? — и приказал, чтоб уж точно получить полный ответ, а не молчание: — Говори!       Лишь несколько мяо Лань Ванцзи пытался бороться, но потом словно бы даже с радостью сдался приказу и кивнул:       — Да, я клялся, что буду оберегать то единственное, что от тебя осталось, что выращу А-Юаня, словно он мой собственный сын, дам ему всестороннее образование, как полагается гунцзы.       — Как полагается Лань-гунцзы, — ядовито уточнил Вэй Усянь.       — Думаешь, мне следовало забрать ребенка и уйти прочь, бросив все, забыв о предках и семье, разорвав все связи? — Лань Ванцзи сердито сверкнул на него своими желтыми гляделками. — О, я мог бы! И что в итоге получил бы твой сын? — Через мяо он сдулся, снова поник плечами, признавая: — Я был ранен тогда и не слишком хорошо соображал, когда забирал А-Юаня. А после, отбывая наказание в затворе, я размышлял и понял, что и сам не приспособлен к жизни саньжэнь, и с маленьким ребенком я тем более не сумею справиться в одиночку, без всего, что может предоставить клан и орден. И я выбрал легкий путь. Тем более что Юань потерял память, и ему было достаточно легко принять новый уклад, правила и требования. Да, я растил его, как Ланя. Откуда мне было взять иной пример?       Вэй Усянь усмехнулся:       — А я тебя в этом и не виню. И думаю, А-Юань, когда поостынет, подумает и сможет посмотреть на прошлое трезво, тоже не станет тебя винить. Но сейчас он в ярости, и ему нужно время. Ах, да… Скорее всего, он отрекся не только от фамилии Лань, но и от имени, которое ты ему дал.       Лань Ванцзи лишь кивнул и более не проронил ни слова, пока возвращались в пещеру Фу-Мо и устраивались на ночлег.       Уже назавтра Вэй Усянь запланировал вплотную заняться расчетами, а то и провести первый из вспомогательных ритуалов, расчитанный за время пути. Пока же ему стоило окунуться в эманации се-ци и привыкнуть к ее постоянному присутствию не только внутри, но и снаружи, как ловец жемчуга привыкает к давлению толщи воды, погружаясь на глубину.       Хоть он и сказал Лань Ванцзи, что не винит его в том, что тот избрал легкий путь для себя и Юаня, но в глубине души и сердца винил, еще как. Он сам в последние годы был бунтарем-одиночкой, растеряв все нити, что привязывали к этому миру, и считал, что тот, кто так сильно держится за вросшие в душу корнями правила, мог бы хоть раз ими поступиться, хоть чем-то пожертвовать не из-под палки. Но теперь было поздно говорить об этом. Когда ему была действительно нужна помощь, нужно хотя бы дружеское тепло и участие, поддержка — Лань Ванцзи выбрал правила. Сейчас Вэй Усяню от него не было нужно ничего, а что могло бы понадобиться — он брал сам, не спрашивая разрешения и не ожидая подачек. Потому что мог.       Уже устроившись на ночь, плотно закутавшись в теплое одеяло на том самом каменном алтаре, что два года служил ему постелью, он вспомнил, что еще глодало его с той самой ночи в Храме:       — Лань Чжань, ты уже спишь?       Он знал, что нет. Пусть час Свиньи уже наступил, но здесь и сейчас, в буквальном окружении Тьмы — липнущей, ластящейся и облизывающей белую фигуру на полу, на походной циновке — заклинатель не смог бы уснуть, даже если бы не стоял на ногах с полной потерей сил. Наверняка сейчас все его инстинкты кричали об опасности, словно на Ночной охоте. Да и обострившиеся чувства говорили Вэй Усяню о том, что дыхание человека было слишком сдержанным и ровным, а биение сердца, напротив, учащенным.       — Нет, — последовал едва слышный ответ.       — Тогда ответь мне на один вопрос, и я попрошу Ее оставить тебя в покое.       — Спрашивай.       — Тогда, в Храме Гуаньинь, когда я говорил с твоим братом и Цзинь Гуанъяо во дворе, Лань Сичэнь, рассказывая, откуда у тебя шрамы от дисциплинарного кнута, несколько заполнил лакуну в моей памяти, оставшуюся после бойни в Безночном. Но не всю, и произнес он одну очень странную фразу, выяснять значение которой при цзиньском ублюдке мне не хотелось, а после стало не до того. Он сказал: «Когда дядя увидел вас и стал требовать объясниться, Ванцзи сказал, что нечего объяснять и все именно так, как есть». Думаю, Лань Цижэнь, насколько бы вздорным стариком ни был, не стал бы орать просто так. Что он увидел, Лань Чжань?       Некоторое время от затаившегося и словно бы прекратившего дышать вовсе заклинателя не было слышно ни звука, Вэй Усянь слышал лишь бешеное биение его сердца, легко доносимое тьмой. И чувствовал, с какой яростью душа заклинателя пытается сопротивляться печати, требующей отвечать. Потому надавил, и голосом и тьмой:       — Отвечай!       Голос Лань Ванцзи был подобен скрипу ржавого клинка по голой кости, когда тот вынужден был говорить:       — Дядя и сюнчжан увидели нас… в компрометирующем виде…       Повинуясь даже неосознанному желанию, се-ци рухнула на заклинателя, подобно тяжелой каменной плите, заставляя захрипеть и задергаться раздавленным жуком.       — Ты… ты посмел… Тогда еще?! — с трудом перехватив контроль над ней, Вэй Усянь придержал готовые метнуться к горлу заклинателя плети и клинки тьмы.       — Нет… Нет! Я только… руки… Связал тебе руки… лобной лентой! Ты брыкался и мешал передавать тебе ци…       Осмыслить и ослабить тиски се-ци заняло у Вэй Усяня несколько фэнь.       — Судя по тому, что я уже знаю, Лань Цижэнь воспринял это, как попытку повторения истории твоего отца, — ледяным тоном прокомментировал он. — Тогда неудивительно, что он даже не попытался облегчить твою участь и уменьшить наказание. Как ты посмел, Лань Ванцзи?! Как ты посмел даже думать о таком? — Ярость не позволила ему спокойно лежать, заставив вскочить и нависнуть над распластавшимся на полу заклинателем. — Запомни, Лань Ванцзи, если ты впредь хотя бы помыслишь о том, чтобы коснуться меня без позволения, я уничтожу тебя.       Тьма, получив приказ, с готовностью вонзилась в обнаженную шею заклинателя тысячей крючьев и игл, вползла под кожу и затаилась там незримым ошейником в дополнение к печати.       Вэй Усянь вышел из пещеры, подставляя лицо прохладному ночному ветру, несущему запах тлена и ядовитых могильных лилий. Тьма ластилась к нему, но молчала. В голове было почти пусто, лишь на задворках сознания копошилась червячком мысль, что он, похоже, в прошлой жизни все же задолжал старому Ланю… немного. Немного милости, когда он придет взыскивать свои долги.

***

      Утром, подскочив необычайно рано для себя, Вэй Усянь, не озаботившись приличиями, приказал Лань Ванцзи заниматься едой и обустройством быта, сам же засел за расчеты, устроившись на привычном месте за каменным алтарем вместо стола — словно не было ни тринадцати лет в небытии, ни этого их путешествия, ничего после подставной (как выяснилось, очень даже настоящей) драки между ним и Цзян Чэном. Иногда ему казалось, стоит прислушаться — и он различит негромкий, но явственный шум их крохотного поселения, разговоры стариков, ругань молодежи, выбирающей из взрыхленной земли кости и ржавый металл, командный голос Вэнь Цин и веселый смех А-Юаня. И он замирал, до звона в ушах вслушиваясь в тишину, которую нарушало только карканье воронов. Это отвлекало, злило, нарушало сосредоточенность. Но Тьма сгустилась за его спиной, легла на плечи тяжелым плащом, зашептала в разуме:       «Мой маленький Повелитель, до чего же ты жаден! Даже я уже отпустила эти души на перерождение, а ты все не хочешь отпустить память о них!»       Он почти вскочил, лишь неимоверным усилием воли заставил себя сесть и успокоиться.       «Ты… сделала… что?!»       «Ты не веришь? Они были слишком светлы и чисты для меня. Мученики, ха. Защитили детей и сочли свой долг исполненным в полной мере. В них почти совсем не было тьмы, а зачем нам прорехи в нашем наряде, мой Повелитель?»       Вэй Усянь фыркнул в рукав, позволяя Ей играться со своими волосами.       «Хорошо, я думаю, ты права, моя госпожа».       Тьма взвихрилась, рассыпалась тысячей крохотных черных смерчиков, захихикала тысячей кокетливых женских, девичьих, даже старушечьих хрипловато-надтреснутых голосов:       «О, как ты назвал меня, мой маленький Повелитель? Да! Называй меня так всегда!»       «Непременно, моя госпожа», — он рассмеялся уже в голос.       Освободившись от гнетущих воспоминаний, он словно обрел новые силы, и расчет того самого ритуала, что должен был помочь ему сперва окончательно присвоить тело, был завершен за считанные сяоши.       Конечно, немедленно приступать к ритуалу Вэй Усянь не стал. Следовало отдохнуть, собрать все силы и подготовить печать, что направит токи ци в нужном рисунке, не позволяя им рассеиваться. Так что на подготовку ушло еще несколько дней, за которые он не перекинулся с Лань Ванцзи ни единым словом, со скрытым злорадством наблюдая, как тот с каждым днем все более тяготится своим вынужденным молчанием, хотя прежде никогда подобным не страдал. О да, все те сяоши, что Вэй Ин — в бытность учеником, а потом Вэй Усянь, изображавший Мо Сюаньюя, провел под заклятьем молчания клана Лань, отливались Второму Нефриту, и это было ни с чем не сравнимое наслаждение. Да, пусть это было самой мелкой и, по сути, мелочной местью, тем не менее, это приносило радость в душу того, кем он стал. Главное было — не потеряться в таких мелочах и не забыть, в чем его нынешняя цель.       Но как бы то ни было, время шло, и вот — он стоял в начерченной смесью крови и киновари печати, Лань Ванцзи был надежно отстранен от любого вмешательства приказом и барьером из тьмы, и все, что требовалось — подать начальный импульс. Он глубоко вдохнул холодный, с примесью сырости и крови, воздух, и плеснул ци в нужные знаки.       Дальше была только боль.       Она была сравнима с той, что он испытал, падая с высоты полета меча на острые камни могильника, катясь по склону одного из пиков, ощущая, как с хрустом ломается одна кость в его теле за другой, как обломки прорывают мышцы и кожу, как в тело впиваются осколки камней, словно Луаньцзан стремится как можно скорее присвоить себе новую добычу, сделать его тело своей частью.       Но сейчас он управлял своей болью, по ней отмечая, как глубже врастает его раненая, едва не рассыпавшаяся на осколки душа в это тело, вытесняя последние капли чужой, как возвращается чувствительность в кончики пальцев на руках и ногах, как пропадает донимавшее некоторое время онемение где-то в затылке, как четко прослеживается недавняя рана в боку и все прочие мелкие повреждения, что он успел получить после. И — да, это тело было отчетливо «мало» ему, его душе. Его требовалось изменить, подстроить, растянуть, как слишком новую обувь или ханьфу, скроенное не по мерке.       Когда все закончилось, он вышел из печати и принялся одеваться, гримасничая не столько от того, что пробовал полную чувствительность мышц лица, сколько от непрерывно буравящего его взгляда Лань Ванцзи. Одежда ощущалась все же какой-никакой, а броней.       Впереди был последний, но, наверное, самый важный этап возвращения Ушансе-цзуня в этот мир.

***

      Следующие недели в памяти Вэй Усяня не отложились ничем особенным, кроме всплесков бешенства, когда он понимал, что даже его гения не хватает, и многое из тех методов, исчислений и ритуалов, что ему приходилось изобретать на ходу, могло уже быть изобретено и опробовано, обкатано до приемлемого уровня. Ему не хватало системного образования, которое он попросту не успел получить до войны (а мог бы, не будь таким раздолбаем и умей вовремя смирять гордость и притуплять свое шило в неудобосказуемом месте!), а после уже просто было не до того. Все чаще мелькали мысли о том, что можно было бы и заявиться в Облачные Глубины, потребовать от Лань Ванцзи допуска в библиотеку — и засесть там на годик… Он отгонял их от себя, да и Тьма, снова заполучившая себе своего Повелителя, его бы так просто не отпустила. И, кстати, было совсем не очевидно, сумел бы он войти во врата Юньшэна, не подняв панику, таким, каким стал теперь, когда се-ци, наполнявшая его тело, не трогала остатки его практически растворившегося зародыша золотого ядра, лишь повинуясь приказу самого Вэй Усяня. Темным заклинателем, даже, наверное, темнейшим — воистину Ушансе-цзунем.       Рисковать не было смысла, так что все, что ему оставалось — это биться снова и снова и «изобретать колесо, глядя на колеи от телег».       Когда его госпожа вдоволь насытилась его страданиями (временно, даже, скорее, и не насытилась, а просто решила сменить одну пытку на другую), Она предложила выход — в свое время на могильник попадали многие высокообразованные заклинатели, их память могла бы ему помочь. Но принять ее значило не просто впитать в себя какой-то массив информации, а за краткое время пережить с мертвецом всю его жизнь, это было бы подобие Сопереживания, но в сотни раз более насыщенное событиями, ускоренное и отягощенное многими лишними деталями. В Сопереживании заклинатель хотя бы может управлять желаниями духа и направлять его на показ нужного, здесь же, как утверждала Тьма, это было невозможно.       — И память скольких мертвецов я смогу воспринять? — спросил он, помня, что Вэнь Юаню достались воспоминания почти пятидесяти человек, и он выдержал.       «О, мой маленький Повелитель, ты зря сомневаешься в себе!» — смеялась Она. — «Ты можешь выпить память всех тех сотен тысяч, что не упокоились во мне — и остаться в своем уме. Но зачем? Я сама выберу для тебя лишь тех, что могут помочь».       — Моя госпожа, этот ничтожный полагается на вас, — потакая ее капризам, он игриво улыбнулся, краем глаза отслеживая сменяющиеся эмоции на уже далеко не столь бесстрастном лице Лань Ванцзи. Последним, что он заметил, был ужас, а потом все накрыла тьма.

***

      Когда Вэй Ину исполнилось тринадцать, и ему было даровано имя-в-быту, Цзян Фэнмянь разрешил им с Цзян Чэном пить вино. Первое, что сделали мальчишки, отправившись в город — нашли первую же попавшуюся цзюгуань, заказали себе вина и напились до сиреневых гулей. Наутро у Вэй Ина было примерно такое же состояние, как то, в котором он очнулся сейчас. Во рту словно все ланьлинские псарни месяц обитали, голова кажется отлитой из тончайшей карамели: тронь и рассыплется, но при этом в карамель напихали битого камня, так что каждая острая грань впивается в мозг внутри черепа и в глаза, словно пытаясь их выдавить наружу, в животе клубком свернулись водоросли и водяные змеи — и все шевелятся, а то и пробуют выбраться по горлу на свободу, ноги и руки просто не двигаются, а память пока еще вообще не проснулась, в отличие от предчувствия грандиозной головомойки от госпожи Юй.       Если отбросить два последних пункта, то чувствовал себя Вэй Усянь именно так. И, к сожалению, в этот раз у него никак не отшибло память, наоборот, он теперь помнил чересчур много — пришлось пропустить сквозь себя около сотни душ, и не все из них были признанными мастерами. Только после того, как, почти неделю проведя в медитациях, Вэй Усянь смог отделить свою память от чужой, а чужую рассмотреть со стороны, не проживая ее снова, он понял: Тьма, видя его желания и амбиции, подарила ему намного больше, нежели он рассчитывал.       Ему нужны были знания — знания о том, как построить свой орден с пустого места, как разговаривать с будущими вассалами, как правильно строить речь, хозяйство, дороги, оборону — а здесь, на могильнике, покоились и главы, и стратеги, и советники, за тысячу лет кого только ни набралось.       — Это был щедрый подарок, моя госпожа! — голос повиновался с трудом, хрипел после долгого молчания, но Тьма благосклонно смеялась и обнимала ледяными руками.       Лань Ванцзи смотрел с затаенным ужасом — и еще более затаенным любопытством. А после заговорил, расспрашивая о пережитом опыте. И Вэй Усянь отвечал, пока снова отъедался и копил силы, разбирал свои новые знания и потихоньку рассчитывал ритуал. Разговоры, скорее, размышления вслух помогали ему — и расчеты были завершены всего через луну после этого, сведены воедино в понятную только ему схему.       — Что ты будешь делать? Зачем это все? — глядя на свиток со схемой, спросил Лань Ванцзи, и только тогда Вэй Усянь понял, что о цели этого ритуала он так ни слова и не сказал.       Рассмеявшись, он лукаво прищурился:       — Сюрприз будет, Лань Чжань.       Он был простым, этот ритуал. Как и все гениальное. Только цена… Впрочем, вполне посильна была и цена. Для него сейчас. В прошлой жизни, если бы потребовалось, он не смог бы ее заплатить — это ведь не золотое ядро отдать, не жизнь. Даже не память — чувства. Он будет все помнить о тех, к кому когда-то испытывал самые яркие чувства, но равнодушно, как о чужаках. Здесь было лишь одно исключение — А-Юань. Жертвовать теми нитями, что связывали его с ребенком, ради которого все и затевалось, не требовалось, иначе от ритуала он бы отказался, даже сожалея о своем прошлом теле. Потому что знал, кем стал бы, потеряй он эти последние ниточки-якоря: демоном, равнодушным, но при том амбициозным. Он прошел бы настоящим бедствием по цзянху, подминая под себя и не считаясь ни с чем.       Тьма насмешливо согласилась, и он зябко передернул плечами: Она явно знала, что когда-нибудь это все равно случится, и он полностью отринет свою человечность, обращаясь в Ее дитя целиком. Но пока Та, что породила его здесь, на могильных холмах, двадцать лет назад, позволяла ему еще немного побыть человеком. Словно мудрая мать — заигравшемуся малышу. Сколько его будет, этого времени, он не представлял — время для Нее значения не имело.       — Моя госпожа. Этот нижайше просит, если после ритуала этот забудется, не позволить испортить мою вторую игрушку.       Лань Ванцзи, на время подготовки и самого ритуала безжалостно усыпленный иглами и темными плетениями, лежал сейчас на алтаре, прикрытый одеялом так, чтобы не бросаться в глаза: Вэй Усянь не знал, в каком состоянии будет его разум сразу после ритуала.       «Не беспокойся, мой маленький Повелитель, я присмотрю», — ласково шепнула Она, и Вэй Усянь, сбросив одежды, шагнул в начерченную печать, сразу опускаясь в позу для медитации, но не складывая руки на коленях, а касаясь ими линий вписанной в круг фигуры. Плеснула ци, открывая заранее нанесенные на ладони порезы — вместе с кровью заструилась цзин, заплясали темные дымные спирали се-ци.       Линии засветились — но опознать цвет свечения он уже не сумел, окунаясь в рвущую каждый ли тела боль.

***

      Как же тяжело было приходить в себя! Словно всю ту кучу ошметков, в которую его разметало взрывом Тигриной Печати, собрали воедино, но не соединили, как полагалось, а спрессовали, а потом — оживили очень злой волей. И сразу же вернули этой прессованной куче сознание! А он бы лучше повалялся без него, подождал, пока все те незримые глазу жилки, что лекари именуют «небесными реками», прекратят посылать по телу боль. Но чего нет, того нет, и ему следовало как можно скорее отыскать силы и открыть глаза.       Тьма, которую он ощущал каждой долей ли своего тела, осторожно и — демоны! как же больно! — медленно приподняла его, приводя в полусидячее положение. Она же заботливо принесла ему воды, обтерла от пота, стянувшего кожу едкой пленкой. Или то был не пот? Он не знал, лишь какое-то время спустя он сумел разлепить слипшиеся ресницы. Тусклый свет одинокой свечи, огонек которой трепетал и метался от сквозняков и бурлящей в воздухе пещеры се-ци, был слаб, но даже его было слишком много, глаза резануло, вышибая слезы и сдавленный сип. Горло тоже продрало, словно песком.       «Я кричал?» — он порадовался тому, что его госпожа вполне может слышать и то, что он желает сказать мысленно, и можно пока избежать хотя бы малой толики боли. В конце концов, он ведь в самом деле ее не любил.       «О, мой маленький Повелитель, конечно, ты кричал! Очень, очень громко! Твоя игрушка очень сильно паниковала и все время порывалась влезть в ритуал», — расхихикалась Тьма.       «Но я ведь усыпил его?» — изумился Вэй Усянь.       «Как ты считаешь, сколько времени тебе понадобилось?» — промурлыкали в унисон тысячи голосов, словно предвкушающие изысканную сладость.       «М-м-м… дня два? Три?»       «Луна, мой маленький Повелитель. Полный лунный цикл. Оставайся твоя игрушка под иглами и заклятыми путами, боюсь, она бы испортилась».       Вэй Усянь, если бы мог, пожал бы плечами. Его совершенно не тронули эмоции Лань Ванцзи. Разумом он помнил, что когда-то испытывал по отношению к этому человеку много разного, и хорошего, и плохого. Но сейчас на месте всех этих чувств была заполненная тьмой пустота. Единственным теплым зернышком, затаившимся в ней, остались его чувства по отношению к А-Юаню. Но он не обольщался: Тьма ревнива и может потихоньку сожрать и это зернышко так, что он и не заметит, как лишится его. Если он желал сохранить в себе хотя бы эти малые остатки человечности, он должен был их беречь, как зеницу ока.       «А ты хочешь, мой маленький Повелитель?» — вкрадчиво прошептала Она.       «Да. Пока еще — да», — твердо ответил он.       Конечно, то, от чего его Госпожа помогла ему отмыться, было не просто потом. Какие-то жирные и ставшие склизкими от воды ошметки, хлопья, сгустки — словно ритуал не преобразовывал тело Мо Сюаньюя, а Вэй Усянь, как бабочка шелкопряда из кокона, из него вылупился. Тьма хохотала и ничего конкретного не говорила, так что могло быть все, что угодно. Расспрашивать, точнее, приказать отвечать и допросить единственного вменяемого свидетеля у него пока что не было сил. Горло, надорванное криком, заживало, но медленно, и тревожить его разговорами Вэй Усянь пока не хотел.       Хотел же он иного — добраться до хоть какой отражающей поверхности и посмотреть на себя. Потому что осторожная ревизия ощупью дала ему понять, что если он и стал теперь самим собой, то никак не таким, как был в последние два года после войны. Он-то прекрасно помнил, что походил на обтянутый жесткими, сухими мышцами и чересчур бледной кожей скелет: три месяца здесь дались ему тяжело, три года войны, пожалуй, высушили бы его вовсе, если бы он сам не напоминал себе о необходимости есть и спать хотя бы иногда, потому что для раскапывания могил требовались силы, для многодневных маршей и сражений — требовались силы, для заклинания се-ци тоже, гуи б их побрали, требовались силы.       В свои шестнадцать, почти семнадцать, до проклятого вэньского «перевоспитания», Вэй Усянь был высоким, крепко сбитым, тренированным частыми заплывами и боевыми упражнениями, стрельбой из лука и безоружной борьбой, молодым заклинателем. После месяцев в том подобии плена, на плохой кормежке жадного Вэнь Чао, с постоянными провокациями и издевательствами, он несколько похудел, но вытянулся еще больше, неделя в пещере под горой Муси и отравление се-ци, раны и ожог тавром тоже сказались. Оправиться он не успел — потом было нападение на Юньмэн и их бегство, операция, плен и Луаньцзан.       После ритуала он ожидал увидеть себя таким, каким умер двадцати трех лет от роду. Но каким он стал на самом деле?       Тьма не подпускала к нему Лань Ванцзи, так что даже в его глазах он пока не мог увидеть своего отражения, хотя ловил на себе очень странные взгляды. Понять их было невозможно, словно смотрел на него безумец, в чьем теле хунь и шэнь перемешались и перепутались.       Лишь еще несколько дней спустя Вэй Усянь смог, наконец, подняться со своего каменного ложа и дойти, придерживаясь за неровности стены, до Кровавого пруда. Из зеркала черной воды на него взглянул он сам… Шестнадцати лет от роду.