Правом победителя

      Держа в уме направление на Цинхэ, Вэй Усянь пока что не говорил Лань Ванцзи, куда именно они идут, предоставляя ему возможность догадаться самостоятельно, все-таки цзянху тот исходил вдоль и поперек за время своих «странствий за хаосом». И первые несколько сяоши пути молчал, обдумывая, как подобраться к умному и чрезвычайно хитрому противнику, которого скорее всего не удалось бы взять за горло с наскоку. Не Хуайсан всегда был очень продуманным, а десять лет кропотливой и тщательной подготовки мести сделали его еще умнее и хитрее. Вэй Усянь был более чем уверен, что за те месяцы, которые прошли с кульминации этой мести в храме Гуаньинь, глава Не успел проанализировать все его действия, слова и даже мимику, наверняка уловил что-нибудь, что его насторожило — да хоть то, что маячок, прежде работавший без сбоев, перестал двигаться и вообще исчез. Он просто обязан был предположить и то, что Вэй Усянь догадается, чьих рук делом был этот маячок. В общем, в Цинхэ их непременно ждали во всеготовности. Скорее всего, и во всеоружии тоже. Уж за столько-то лет маленький серенький цинхийский паукояд наверняка выискал и защитные, и оповестительные талисманы против се-ци, да и собственные его изобретения тоже не погнушался использовать. Так что твердыня Не сейчас битком набита всем, что только было возможно втиснуть так, чтобы заклинания не конфликтовали друг с другом, а контуры печатей не пересекались. Сюаньэнь придется хорошенько спрятать, усыпив ее дух на время, а собственную тьму не выпускать за границы тела. А вот с Чэньцин, скорее всего, придется ненадолго расстаться. Хуайсан, конечно, рассыплется в извинениях, но попросит сдать или запечатать флейту еще на воротах в Буцзинши. Интересно, а потребует ли он и от Лань Ванцзи убрать оружие? Зная, как заклинатель относился к Вэй Усяню ранее — скорее всего, да, потребует. Точнее, очень вежливо и очень настойчиво попросит...              — Вэй Ин.               О, кто заговорил! Сам, без приказа. Вэй Усянь заинтересованно развернулся к заклинателю и пошел спиной вперед.              — Ты... сердишься?       Выбитый из собственных мыслей неожиданным вопросом, Вэй Усянь пару мяо пытался понять, о чем говорит Лань Ванцзи.              — А должен? О чем ты вообще?              — Я наговорил... много неприятного, — заклинателю хватило стыда опустить взгляд и слегка покраснеть — как и всегда, только кончиками ушей.               — А-а-а, вот ты о чем! — Вэй Усянь хмыкнул, подышал на счет, пытаясь справиться с внезапным смехом, но не справился и расхохотался, вынужденный даже остановиться, чтобы отсмеяться. — Ох, не могу, Лань Чжань! Неужели всего три месяца понадобилось тебе, чтобы обдумать мои слова, сказанные тогда, после ухода из Юньпина, и понять, что я был прав? Не год, не два, не, упаси Яньло-ван, тринадцать лет — всего три месяца?              Да, он издевался, но разве он не был в своем праве?              — Но давай начистоту, Лань Чжань. Без приказа и без умолчаний, просто скажи честно: ты ведь носил в себе все эти мысли уже давно, да? И очень хотел мне высказать их, считая себя правым?               Замолчал, глядя на заклинателя и отмечая, что краснота с его ушей тихонько расползается и на скулы. Значит, прославленный нефритовый ланьский истукан все же был способен краснеть. Хм, это ж какой силы чувства его должны были обуревать?       Вэй Усянь намеренно не подстегивал заклинателя приказом говорить: хотел, чтобы тот решил сам.              — Да, — наконец, разродился ответом Лань Ванцзи. — Я считаю, что прав.              — Угу. А теперь скажи-ка мне вот что: если бы я тогда поддался тебе, подчинился, покорно лег и раздвинул бедра, стал удобен тебе — ты сказал бы мне это все?               Молчание было куда более красноречивым ответом чем все слова. Вэй Усянь кивнул своим мыслям и делано-равнодушно спросил:              — А сколько времени прошло бы до момента, когда ты начал бы прогибать меня под все ваши ланьские правила? Думаю, вы бы действовали в паре с дядюшкой: один играет роль злодея, пытающегося продавить меня силой, а второй с виду уступает, делает мне послабления, но при том склоняя к тому, чтоб я сам выбирал подчинение правилам, чтобы сделать приятно тебе. А там, глядишь, и от темного пути отказался бы, да? А уж ты бы хорошенько постарался, «парно совершенствуясь» со мной, накачивал бы своей ян, пока из всех цицяо не потекло, чтоб укрепить мое золотое ядро.               Краснота со щек заклинателя не сходила, и глаза он так и не поднял.              — Нет, Лань Чжань, не был ты моим чжицзи. Ты никогда не знал меня.              — Я знал другого Вэй Ина, — неожиданно горячо заговорил Лань Ванцзи. — Тьма изменила тебя! Я был прав, древние учителя были правы — тьма разрушает душу!              Вэй Усянь раздраженно дернул плечом:              — Нет, не Тьма и не смерть меня изменили, Лань Ванцзи. Это сделали люди, их предательство, алчность и злоба. Вспомни-ка того, кто был так похож на меня: Сюэ Яна. Сирота, воспитанник улицы, переломанный и перемолотый чужой равнодушной жестокостью до полного сумасшествия. Может быть, появись в его жизни кто-то вроде Цзян Фэнмяня, он стал бы похож на меня. А не появись Цзян Фэнмянь в моей жизни, я стал бы таким же, как Сюэ Ян. Мне повезло — отчасти. Или как раз таки повезло достаточно сильно: я получил целый клан примеров лицемерия, научился притворяться намного лучше, чем этому смогла меня обучить уличная жизнь. Все-таки в кланах обучение на высоте, верно? А ты помнишь, что я — хороший ученик и всему обучался быстро? Вот и этому я тоже научился влет. А как же иначе, если за невыученный урок получаешь кнутом поперек хребта? Очень стимулирует, знаешь ли. Так что — нет, Лань Ванцзи, ты не знал меня настоящего. Хотя сейчас у тебя есть шанс узнать, но мне уже не нужен чжицзи.               Не дожидаясь реакции, он развернулся и пошел дальше, принимаясь насвистывать прилипчивую деревенскую песенку, которую услышал по пути к Муси. Цзы спустя  за спиной зазвучали шаги заклинателя, догоняющего его. Больше в этот день они не перекинулись и словом.       

***

             Цинхэ и до войны был городом немалым, после нее же, под управлением Не Хуайсана, который хоть и прикидывался дурачком, но им не был, расцвел еще больше, насколько это было возможно для суровых земель севера цзянху. В прошлый раз до Цинхэ Вэй Усянь не добрался, так что теперь с нескрываемым любопытством рассматривал все, что видел. А видел он весьма богатый и мирный город, где на улицах и у врат не толпились нищие, и даже бедно одетые люди выглядели вполне довольными жизнью. Видел богатые и бедные лавки, наполненные товарами не только местными, но и из иных краев, из-за пределов цзянху и, наверняка, даже границ Поднебесной. Полюбовался клинками с нездешними узорами в украшениях ножен и рукоятей, тканями и мехами, остановился поболтать с торговцем книгами и свитками.        Все это время его чувства настойчиво твердили, что за ним следят с того самого момента, как он пересек границу города и прошел под надвратной башней. Иногда он замечал краем глаза силуэты и быстрые перемещения соглядатаев, но так как свою ци он свернул и спрятал поглубже, не выпуская за границы тела, сказать, сколько этих соглядатаев точно, он не мог. Некоторые из них были уличными мальчишками, некоторые — торговцами в лавках или разносчиками. Он усмехнулся: Не Хуайсану нельзя было отказать в уме и способности просчитывать окружающих.        Вэй Усянь догадывался, что уж кто-кто, а цинхийский крысеныш встал на уши в тот самый момент, когда перестала работать следящая печать, набитая на затылке тела Мо Сюаньюя. Предполагал, что Не Хуайсан разослал своих соглядатаев во все уголки цзянху, возможно, в Илин тоже. Но то ли им с Лань Ванцзи действительно удалось ускользнуть незамеченными, то ли в Илине людей главы Не все же не было. Однако здесь, в Цинхэ, его узнали. Причем, узнали именно в его нынешнем обличье, а не Лань Ванцзи за его спиной, потому что Лань Ванцзи в Цинхэ вошел в серо-синих одеждах странствующего заклинателя, спрятав ленту и гуцинь в цянькунь, а ножны замотав полотном. Значит, Хуайсан смог предположить и то, что долго чужое тело терпеть он не станет, и описания, а то и портреты Вэй Усяня лично, в его истинном облике, были розданы соглядатаям и заучены ими по его приказу. Оставалось дожидаться приглашения в твердыню клана Не.       Впрочем, долго ждать ему не пришлось.              Если бы Вэй Усянь ставил на то, что Не Хуайсан явится приглашать их лично, он бы проиграл, но он не ставил, догадываясь, что теперь, после всего случившегося, Незнайка отбросит привычную чужакам роль, как ящерица — хвост, а уж в собственном клане и вовсе не станет ее придерживаться. Так что не удивился, когда на выходе из очередной лавки к ним подошел усатый крепыш в клановом и как смог вежливо (не особенно удачно) пригласил пройти в твердыню Не.        Не удивило и то, что во дворе, стоило миновать врата, встретился сам глава Не. Вот своему привычному облику щеголя и неженки он не изменил и, видимо, не собирался: свои уже наверняка знали, что за клинок прячется в ворохе шелков и какой яд таит на лезвии.        Вэй Усянь расплылся в дурашливо-радостной улыбке:              — Не-сюн! Не ожидал от тебя приглашения! Мы ведь просто так забрели в Цинхэ и не собирались обременять тебя своим присутствием.              Ответная улыбка была столь же знакомой еще с Гусу маской:              — Ах, Вэй-сюн, Лань-сюн, ну что вы! Неужели хотите обидеть этого скромного и откажетесь от его гостеприимства?       — Ни в коем случае, Не-сюн. Ни в коем случае. Я, может, давно мечтал попасть сюда снова и отведать знаменитой оленины с кедровыми орешками и вашего байцзю на ста травах.       — Вэй-сюн! Ты льстец, я-то знаю, что более всех напитков ты любишь «Улыбку императора».               Вэй Усянь рассмеялся, покаянно склонив голову. Ждал, когда же прозвучит оно — требование сдать оружие. Он мог бы болтать хоть до ночи, но Не Хуайсан не станет грубо нарушать правила приличия и держать гостей на пороге. То есть, не станет нарушать их в этом, потому что разоружить заклинателя перед тем как впустить — это точно грубейшее нарушение. Было очень любопытно, какие слова несский крысеныш подберет, чтобы не задеть их обоих? И тот не подвел:              — Ах, Вэй-сюн, Лань-сюн, этот несчастный так извиняется, но вынужден просить вас оставить оружие здесь. Такая неожиданность: буквально только три дня назад случился неприятный сбой в охранных заклятьях, очень старых заклятьях, все свитки по которым утеряны, и теперь всё оружие моих гостей поднимает тревогу по всей крепости! Только сабли воинов клана пропускает, какая досада! Этот глава уже много раз был вынужден просить прощения у своих гостей! Уповаю на вашу милость, друзья мои!       — Сбой в старых заклятьях? Ох, Не-сюн, ты просто распаляешь мое любопытство, как земляное масло — угли почти погасшего костра! — рассмеялся Вэй Усянь и без колебаний протянул Чэньцин все тому же усатому крепышу: — Эй, будь с ней поласковее, здоровяк, не сломай мою девочку!              Сломать закаленный тьмой бамбук с могильных холмов не удалось бы и покойному Вэнь Жоханю, так что на этот счет Вэй Усянь совсем не тревожился, но если бы он не пошутил в такой момент, Не Хуайсан наверняка бы насторожился. Выдерживая легкомысленный тон, он продолжил:               — А меча у меня все еще нет, Не-сюн. Мой шиди, похоже, решил оставить Суйбянь себе, раз уж тот теперь признает его руку, как мою. Но не беда, я обязательно обзаведусь мечом позже, я же теперь вернулся на праведный путь, представляешь? Лань Чжань поможет мне стать сильнее и тренироваться чаще.               Лань Ванцзи только кивнул, исполняя приказ «соглашаться со всем, что касается его лжи о путях совершенствования». И так же беспрекословно отдал Бичэнь и гуцинь в чужие руки, хоть после и стиснул кулаки до побелевших костяшек, наверняка чувствуя себя словно голым без меча.        В желто-карих глазах Не Хуайсана изумление взблеснуло лишь на единый миг и скрылось за густыми ресницами. Впрочем, как и столь же мимолетное торжество.              Идя следом за хозяином Буцзинши, Вэй Усянь чувствовал всей кожей расставленные тут и там сторожевые плетения, сигнальные печати, ловушки и магические, и обычные, вроде ловчих ям, сейчас отключенных по воле Не Хуайсана: наверняка они будут активированы, едва не совсем добровольные гости переступят порог покоев, заготовленных специально для них. Он ничуть не сомневался, что покои эти будут так же под завязку напичканы всем, что только можно скрыть и задействовать незаметно. И смотровые щели и слуховые трубы там тоже будут: их не могло не быть в такой древней цитадели, всего один хитро уложенный в кладке стены камешек способен был превратить комнату в гулкую пещеру, каждый звук в которой слышен в специальной нише снаружи, но для находящегося внутри не будет заметно ничего.        Его преимуществом было то, что он знал, как определить все эти ловушки, по каким признакам и тайным знакам. Хуайсан наверняка считал, что он, выросший в Пристани Лотоса, где совсем иная система слежки за нежеланными гостями, тонкостей подобного «декора» в условиях каменной крепости знать не может. И так и было — до недавнего времени. В который раз он мысленно поблагодарил свою Госпожу за память многих, что давала ему невообразимые пласты знаний в самых разных областях ремесел и искусств.               — Не-сюн, Не-сюн! Ты же придешь к нам посидеть за вином, ну, аха-ха, для нас двоих, Лань Чжань не пьет — и это к лучшему, поверь, — а вот я все-таки хотел бы с тобой выпить! Вспомним золотые деньки в Гусу, почти что зеленые сливы и деревянные лошадки, да, Не-сюн?               Держать свои чувства в узде было не так уж и тяжело, злость на этого недоделанного кукловода была в основном за то, что посмел не принимать его всерьез, ведь даже сейчас не принимал, несмотря на все приготовления и опасения. А так как это было ему на руку, то и злиться было ни к чему. А вот прятать тьму под кожей, не выпуская наружу ни единой эманации было труднее, но он тренировался все время после своего «воскрешения». Намного тяжелее было сыграть искреннее желание недалекого и беспечного юноши вспомнить те самые «золотые деньки» — уж он-то прекрасно помнил, какими эти деньки были для него в прошлом. Пусть сейчас это больше не болело, но тогда все обвинения Цзян Чэна, все крики старого сухаря Лань Цижэня, все процеженные через губу «убожество» и «чушь» Лань Ванцзи воспринимались много острее, и потому смеяться приходилось вдвое больше. Сейчас, будучи юн телом, разумом он был в десятки, если не в сотни раз старше даже этих почти сорокалетних мужчин.               — О, конечно, Вэй-сюн! Дам вам привести себя в порядок с дороги и велю подавать обед.        — И ваше знаменитое байцзю! Не-сюн, я серьезно: не уйду, пока не попробую!              Не Хуайсан рассмеялся, прикрываясь веером, и покинул покои. Легкий толчок ци Вэй Усянь ощутил лишь едва заметным отголоском, а вот напитка печатей и защит вызвала у него почти зуд.               — Думается мне, Не-сюн загодя позаботился о бочке для омовений, Лань Чжань. Иди-ка ты первым, а я за тобой.              Даже если бы совместное омовение стало подтверждением всех слухов и сплетен, испытывать стойкость и инстинкт самосохранения Лань Ванцзи на прочность Вэй Усянь не хотел. Труп этого человека ему все еще был не нужен.              Ведя себя так, словно вернулся на полгода назад или действительно к своим шестнадцати, Вэй Усянь болтал за двоих, зная, что их сейчас очень внимательно слушают и, может быть, даже записывают, аккуратно вплетал в болтовню приказы: сидеть на месте, не смотреть, не говорить, ждать. Потом залез в бочку, оказавшуюся огромной и с вырезанными в плашках символами очищения и подогрева. Да, несский крысеныш как был сибаритом, любящим комфорт, так им и остался, только теперь получил возможность развернуться и устроить себе его без ограничений. В те самые «золотые деньки» он еще не был таким скрытным, и проскальзывали, проскальзывали в его рассказах о родной цитадели нотки жалоб на тиранию брата, на чрезмерную по его мнению ограниченность в благах — и на охотах мыться-то его заставляли в ледяных реках Цинхэ, и дома поблаженствовать в бочке никогда не выходило: вода стыла слишком быстро. И если уж для гостей не пожалели такую комфортную посудину, то какой же уровень в покоях самого Хуайсана?        Это осталось в его мыслях, вслух он разглагольствовал о том, окажется ли знаменитое цинхийское байцзю в самом деле подобным огненному дыханию Тяньлуна. И в самом ли деле кедры так полезны, что любая их часть, даже колючие ветки и кора, используется в хозяйстве рачительными цинхийцами.        Выбравшись из бочки и ощутив себя в самом деле чистым впервые за много месяцев, он переоделся в новое, купленное как раз накануне ханьфу привычных цветов: красные внутренние одежды и черный чжишэнь, в тон ему черный же пояс-шан, расшитый скромными красными узорами и узкий гэдай серой кожи с серебряными пряжками. Наручами он пренебрег — с одной стороны, это был знак его «доверия» несскому крысенышу, мол, в гостях чувствую себя в безопасности, с другой — ему нужны были относительно свободные рукава, под которыми к коже особым клеем крепились несколько узких бамбуковых трубочек. Их наполнение было его личной гордостью и тайной. Давно утерянной тайной древних отравителей и интриганов. О ней не знал никто из живущих ныне, тем более не знал Лань Ванцзи. О том, что случится этой ночью в Буцзинши, будет знать только один человек. Вэй Усянь умел учиться на своих ошибках. Что знают двое — то знает и свинья, тайну можно сохранить, только если ей не было свидетелей вовсе.        Содержимое первой трубочки просыпалось на угли жаровни-курильницы первым, вплетая в смолистый аромат местных благовоний едва заметную нотку иного аромата. Это был опасный момент плана, Вэй Усянь не знал, насколько чувствителен к запахам Не Хуайсан. Так что пришлось пожертвовать прядкой волос, которые он якобы сушил над жаровней и слегка припалил кончики, неосторожно нагнувшись. Запах жженых волос надежно забил все тонкие нюансы аромата благовоний и не выветрился к моменту прихода хозяина цитатели. А Вэй Усянь не забыл посокрушаться вслух своей неуклюжести и поплакаться о пострадавшей красоте.         Конечно, его выслушали со всем вниманием и очень искренне посочувствовали. Уж чему-чему, а такому несский паукояд был готов сочувствовать действительно искренне. А вот предложил аккуратно подрезать обожженное он уже совсем не так. Вэй Усянь мысленно хмыкнул: порыться бы в тайниках гаденыша, ведь явно там можно найти не только весенние книжки. Мастера гуду заклинателями не являлись и потому никогда не подвергались гонениям, хотя то, что они творили, было самым настоящим извращением сути тела и душ. Мог ли заклинатель заниматься гуду? Конечно, потому что искусство гуду — это в большей степени работа с ядами и ядовитыми тварями, нежели что-то иное. А то, что это не совсем обычные яды и совсем необычные рукотворные твари… Как раз слабый заклинатель мог польститься на подобное. Впрочем, о слабости цинхийского крысеныша говорить было глупо: ни в какой мере он слабым не был. Повестись на его стоны и сказки об ужасных тренировках Вэй Усянь мог только в юности. Не Хуайсан за тринадцать лет не изменился ни на каплю внешне, так же как прочие сильнейшие заклинатели цзянху, сохраняя свежесть и внешнюю юность, да тот же Цзян Чэн выглядел теперь намного взрослее и опаснее. А Незнайка был и оставался молодым господином в шелках и драгоценностях и, в отличие от некоторых молодящихся бездуховных или слабых заклинателей, — без капли краски на лице: Вэй Усянь видел его довольно близко тогда, в гостинице городка у подножия Синлу, в состоянии, когда несский крысеныш был действительно испуган и вполне правдоподобно потел. Его кожа и волосы были идеальны: ухожены, но не подкрашены. Так что духовных сил у Не Хуайсана было достаточно, а скрывать их он умел в совершенстве.        Но наличие сил ничего не говорило о моральных устоях и замыслах. А за то, что Хуайсан если и не увлекался, то точно знал зачатки гуду, говорил способ, которым он заманил мелкоту в Ичэн. Трупы ритуально умерщвленных кошек, конечно, не становились маогуями, потому что у Хуайсана не было такой цели. И Вэй Усянь, не видевший их своими глазами, не мог сказать, стали бы и насколько верно были проведены ритуалы. Гуду имело корни на Юге, орден Юньмэн Цзян часто сталкивался с порождениями и жертвами этого искусства до войны. Что было после — он не вникал, некогда и незачем ему это было. Не Хуайсан наверняка имел очень разветвленную сеть информаторов и шпионов, добыть что-то об этом искусстве мог, как мог и заинтересоваться им достаточно, чтобы попробовать что-то сделать, заполучив в свое распоряжение часть тела врага. Так что Вэй Усянь лишь беспечно отмахнулся от заботливого предложения:              — Само отрастет, Не-сюн, не переживай. Давайте поедим и выпьем! Я умираю с голоду, особенно, когда тут все так роскошно пахнет и выглядит!              И первым схватился за изящный черный кувшинчик с тем самым байцзю на травах и кедровых орешках. Содержимое второй трубочки растворилось в мгновение ока, не изменив ни запаха, ни вкуса, ни цвета вина.              В юности, не моргнув и глазом, Вэй Усянь сказал бы, что великолепен в импровизации и из любой задницы демона сумеет выбраться без плана. К сожалению, его первая жизнь показала, что это был самообман, и иногда хорошо бы сперва продумать свои шаги хотя бы на два-три вперед, подготовить пути отступления и хотя бы пару запасных планов на всякий случай. Может быть, она для того ему и была дана, чтобы хорошенько натыкать носом самоуверенного и наглого щенка? В любом случае, сейчас он думал и вел себя иначе. И его месть Не Хуайсану, и способы ее совершения, и все те особые смеси, что сейчас он использовал — все это было продумано и подготовлено за время пути от Луаньцзана к Муси и оттуда к Цинхэ. Если бы не подаренная Тьмой память, он действовал бы иначе, но теперь у него было гораздо больше знаний для аккуратного и, что самое главное, незаметного плетения шелкового силка на хитрую серую птичку.        Лань Ванцзи отправлялся в гостиницу — Вэй Усянь с его кошелем заглядывал на рынок и в лавки аптекарей и травников, покупал специи и травы, масла и вытяжки, прятал в цянькуни. Кое-что собирал и сам по пути, если видел и узнавал растение, а время и условия подходили для заготовки. Ночами, усыпив приказом свою сторожевую псину, садился за составление смесей. Ему не требовались какие-то огромные объемы, все было рассчитано на двух неслабых заклинателей. Ему лично даже не было нужды готовить противоядие для себя: внутренняя тьма уничтожала и пары от курильницы, и яды в питье, и специальные «приправы» для соусов, на которые Хуайсан был падок еще в юности и не изменил этой привычке и теперь: Вэй Усянь был внимателен и наблюдал за ним с первой встречи до последней, в храме.       Именно для того, чтобы успеть все приготовить, он двигался к Цинхэ неспешно, удлиняя путь под любым предлогом. И на дорогу к Цинхэ они вышли именно в тот день, когда он закончил последние приготовления.        Его снадобья коварны. Фантазия у предков была неистощима на пакости, так что он не переживал: все получится. То, что он подсыпал в благовония, убирало у жертвы тревожность и подозрительность; то, что влил в вино, заставляло соглашаться с любым бредом, усиливая опьянение. Остальные были снадобьями отсроченного действия. До того, как они начнут работать, следовало добиться того, чтобы Лань Ванцзи уснул, а они с несским крысенышем оказались в его покоях для «продолжения пьянки». Именно там, Вэй Усянь был уверен, нет прослушки и смотровых отверстий, а еще там вряд ли столько печатей, отслеживающих темную ци. Если они и есть — то скорее всего окружают ложе, чтобы не допустить влияния на спящего.        Убедить уже поплывшего от отравы Хуайсана оставить некоторое время назад уснувшего, словно вовсе лишившегося сознания, Лань Ванцзи было не так трудно, как он ожидал. Наверное, сыграла роль убежденность в слабости Вэй Усяня без его «верного защитника». Убедить продолжить возлияния в личных покоях Хуайсана было труднее, но неожиданно помогли уверения, что хотел бы взглянуть на его знаменитую коллекцию вееров. И еще примерно пару кэ действительно рассматривать веера, пока крысеныш, продемонстрировавший необычайную стойкость к отраве, не замолчал на полуслове и не завалился на руки Вэй Усяню, уже спящий.              Дальше все было одновременно и проще, чем с Лань Ванцзи, и сложнее. Сперва он тщательно проверил покои: они, как он и ожидал, были изолированы и не имели подслухов и смотровых отверстий, они закрывались, как ракушка, и единственной внутренней линией обороны были вырезанные на решетках кровати защитные сутры и символы печати. Что ж, кровать ему была ни к чему.       Заперев дверь, он аккуратно сдвинул столик с вином и закусками в угол, скатал и убрал к стене толстый шелковый ковер, на голый пол уложил свою добычу, сперва внимательно рассматривая и запоминая, как тот одет, как завязаны все узлы и закреплены все складки. Это было важно: он не собирался давать этому хитрому разуму ни единой зацепки к подозрениям. Когда печать будет влиять на него, лучше не позволить цинхийскому крысенышу даже заподозрить об этом.        С наложением печати он справился быстрее, чем в первый раз, на этой ровной, гладкой спине не было шрамов, которые требовалось вписать в рисунок, зато в теле было в избытке се-ци, что косвенно доказывало: Хуайсан не пренебрегал методами совершенствования своего ордена, просто не показывал этого. К тому же, под многочисленными шелковыми тряпками пряталось идеальное тело бойца, хотя Вэй Усянь, скорее, назвал бы это телом убийцы, обученного скрытному проникновению, мгновенному нападению и столь же скрытному уходу. Очень непрост был крысеныш, десять лет у власти дали ему много больше, нежели кому-то другому.        Завершенная печать полыхнула мрачным алым огнем и впиталась, скрылась под кожей, оставив едва заметные нитевидные следы, которые, несомненно, исчезнут уже очень скоро. Не отказав себе в маленькой мести, Вэй Усянь нанес на основание черепа под волосами ту же следилку, которой Не Хуайсан «осчастливил» беднягу Мо. Эти следы исчезли и того быстрее, а сама печать по воле мастера закрепилась на кости. Теперь уничтожить ее мог только он сам, и только он мог знать, что она вообще там есть. Даже если Хуайсану вздумается провести полную диагностику в очищающих формациях, он ничего не обнаружит — уж кто-кто, а Вэнь Жохань свое творение от подобного защитил, а Вэй Усянь разобрался, как именно, и смог повторить.        Куда больше времени у него заняло обратное одевание Не Хуайсана со всеми его побрякушками и секретными узелками, а после и устроение сцены, на которой тот должен был проснуться раньше гостя. В конце концов, Вэй Усянь даже в юности не показывал, что вино на него почти не действует, изображая некоторую степень опьянения. К тому же он привык к более легким винам своей родины и юга вообще, а цинхийское байцзю было куда крепче и резче. Простительно захмелеть в подметку, особенно юноше шестнадцати лет.        Байцзю пришлось действительно выпить — вылить его было некуда, окна в этих покоях не открывались, а наследить в уборной было глупо, да и жалко попросту выливать вполне хороший напиток. Частично еще и облиться пришлось, чтобы запах был сильнее. Художественно разбросав кувшины и объедки, уложив все еще спящего хозяина Юдоли в самое неудобное положение, какое только мог принять мертвецки пьяный человек, Вэй Усянь и сам устроился, не отказав себе в комфорте и стянув с чужой кровати пару подушек и одеяло. Даже о крысеныше «позаботился» — подпихнул ему подушку так, чтобы гарантированно затекла шея. Снадобья обеспечат ему нужную степень похмелья, об этом можно было не беспокоиться.               Конечно, он не засыпал: еще чего не хватало — уснуть рядом с поверженным противником, который, правда, не догадывается (и никогда не догадается, если на то будет воля Тьмы), что уже повержен. Но когда крысеныш проснулся и смог прийти в себя достаточно, чтобы перепугаться, и принялся тормошить его — словно бессмертный, право! — Вэй Усянь очень убедительно изобразил человека в жестоком похмелье. Он вяло отбрыкивался, когда же ему на голову немилосердно выплеснули кувшин ледяной воды, подскочил и тут же схватился за голову и заныл:              — Айя, Не-сю-у-ун! Ты так жесто-о-ок! И это ваше вино… Мне словно загнали в голову палочки, и какая-то демоница перемешивает мой мозг в кашу! Никогда в жизни больше не возьму в рот ни капли этого страшного напитка!              Не Хуайсан принужденно рассмеялся, сам он тоже выглядел несвежим цзянши, дней этак трех после неудачных похорон, и держался за намотанную на голову мокрую тряпку.               — Мне жаль, Вэй-сюн! Поставщик обещал, что его байцзю будет питься, как ключевая вода, а похмелья от него не будет вовсе. Но, похоже, надул.       — Да нет, в первом он точно не соврал, — Вэй Усянь обвел взглядом комнату. — Выпили мы все твои запасы, судя по пустым кувшинам, и пилось оно легко. Но, скажи честно, ты же и сам не привык к байцзю? Тебе, помнится, не меньше моего нравилась «Улыбка Императора», да и ланьлинские сладкие вина были больше по душе.               Не Хуайсан развел руками в притворном покаянии:              — Что верно, то верно, друг мой. Байцзю коварно. Я совсем не помню, как мы оказались здесь.       — Да что там помнить. Когда Лань Чжань совсем уже спал сидя, мы решили оставить его, беднягу, в покое, а ты потом еще добрый шичэнь хвастал мне своими веерами и картинами. А потом и я не помню, и даже не скажу, перепил я тебя или все-таки пал первым, сраженный коварным вином. Однако, если судить по тому, что проснулся я укрытым и на подушке, ты оказался куда более стоек!               Легчайший флер се-ци вплетался в слова, заставляя поверить, «вспомнить», что именно так все и было, и подозрение в глазах крысеныша угасло, сменилось легким раздражением: Хуайсан явно досадовал на себя за проявленную слабость и неосмотрительность. Вэй Усянь почел за лучшее убраться из его поля зрения:              — Не-сюн, я буду весьма горячо признателен тебе, если прикажешь сейчас наполнить ту чудесную бочку в наших с Лань Чжанем покоях. Хоть вечер и был прекрасен, но сейчас я чувствую себя какой-то свиньей, обожравшейся перебродившей локвы.               Хуайсан немедля согласился, и они разошлись, точнее, это Вэй Усяня вежливо проводили в отведенные ему покои. А там его уже дожидался возмутительно свежий и бодрый Лань. В принципе, возмущаться было нечему: Усянь сам приказал своей псине так выглядеть и в использовании ци для этого не ограничивал. Скорее всего, и соглядатаев ничуть не удивила утренняя медитация ланьского адепта. Они, эти соглядатаи, все еще бдели на своих постах, он прекрасно чувствовал их ци, так что пришлось изображать болезненную радость от лицезрения Лань Ванцзи, и очень хорошо, что от Усяня несло вином на чжан: можно было не приближаться к нему для «утреннего поцелуя», которого от них, зная бесстыдство Вэй Усяня, могли ждать. А вот убраться из Нечистой Юдоли следовало до вечера в любом случае. А значит, надо было уверить цинхийского паукояда в том, что они собрались путешествовать, и хотели бы успеть закупиться необходимыми в пути вещами и продуктами. И еще отбрехаться от того, чтобы Не Хуайсан всучил им что-то с собой: он мог и перестраховаться, подложив какую-нибудь отраву отсроченного или медленного действия. И если самому Вэй Усяню никакая отрава не была страшна, то Лань Ванцзи мог и пострадать. А это все еще было бы губительно для его планов.              Гаденыш оправился очень быстро: к обеду уже порхал бодрой птичкой и чирикал, предлагая им «погостить подольше». Как и хотел, Вэй Усянь принялся вдохновенно расписывать планы на долгое и дальнее путешествие за границы Поднебесной.              — Но, Вэй-сюн, неужели ты уведешь из цзянху самого Ханьгуан-цзюня?! — как-то даже не наигранно изумился Незнайка.       — Уведу. Серьезно, Не-сюн, в цзянху полно сильных заклинателей, вон, взять хотя бы моего бывшего шиди и его головорезов, да и в Гусу на кроличьей еде вырастают удивительно крепкие мальчишки, ну и твои цинхийцы ничуть не потеряли в сноровке и свирепости за все эти годы. Так что… А там, за границами Поднебесной, наверняка тоже есть нечисть и люди, которым нужна помощь. И потом… Ты же понимаешь, что лучшим выбором для меня будет исчезнуть надолго, а Лань Чжань одного меня никуда не отпустит. Он такой собственник, да, гэгэ? — Усянь подтолкнул Лань Ванцзи локтем, широко и бесстыдно улыбаясь, но в глазах его стыло предупреждение.        — Мгм, — как всегда содержательно ответил тот.        — Что ж, отговорить вас я не смог, может быть, тогда вы примете мою помощь с подготовкой к путешествию? — ожидаемо предложил Не Хуайсан.        — Не-сюн, поверь, этот скромный не хотел бы обременять тебя, да и средств у Лань Чжаня достаточно, чтобы обеспечить нас обоих на много дней пути. А там заработаем! — беспечно отмахнулся Вэй Усянь.              Хвала Тьме, цинхийский гаденыш не стал настаивать. И требовать, чтобы они остались еще на ночь, тоже не стал: сыграло роль внушение, сделанное после активации печати, подтвердив, что и во сне разум человека восприимчив, и даже более открыт, нежели у бодрствующего. И оружие им вернули без сюрпризов, хотя тот самый здоровяк, что забирал у Вэй Усяня флейту, сперва очень внимательно посмотрел на своего главу и отдал Чэньцин лишь после раздраженного короткого кивка Не Хуайсана.        Миновав врата Буцзинши, Вэй Усянь почувствовал себя верткой сорокой, умудрившейся влететь в пасть тигру, нагадить ему на язык и выпорхнуть прочь, пока его клыки не сомкнулись. А самое интересное, что тигр сглотнет и не узнает, что проглотил.               — Лань Чжань, поторопись, а то лавки закроются, если мы станем шествовать, подобно бессмертным небожителям! — весело прокричал он, едва не вприпрыжку устремляясь к городским вратам и не оглядываясь.