Правом победителя

      Обретение меча для заклинателя никогда не было чем-то одномоментным. Даже если не брать во внимание какие-нибудь легендарные клинки, создававшиеся исключительно под не менее легендарных героев, когда металл начинали готовить с момента рождения будущего заклинателя, ковали и закаляли годами, связывая готовый меч с душой владельца десятками ритуалов.       Обретение меча всегда было процессом длительным и важным, трудным и энергозатратным. Оно начиналось задолго до того момента, как будущий юный заклинатель получал свое взрослое имя и меч в руки. Конечно, сначала это были тренировки с деревянными мечами, потом — с ученическими, из простого металла, в кланах победнее — даже не стальными, а бронзовыми, где иные цзяни были и вовсе наследием старых войн, пришедшим в цзянху с земель человеческих владык, то и дело боровшихся между собой за власть и пытавшихся подмять и «объединить» земли Поднебесной.       Вместе с этим начинались особые медитации, в которых учились отделять некий поток сознания и ци, что после должен был всегда связывать заклинателя с его мечом. Именно поэтому появление Вэй Усяня без меча воспринималось так негативно — для остальных меч был словно бы еще одна часть тела, а темный заклинатель воспринимался калекой. Он был вынужден демонстрировать свою неполноценность, хотя и старался компенсировать ее — не зря же Чэньцин была при нем, за поясом, а то и в руках. Вот только никто не желал принимать равноценной эту замену мечу, да и он сам в первую очередь. Дицзы не могла стать ею, а Печать он и сам не желал демонстрировать направо и налево, тем более носить ее при себе открыто, без множества защит, наложенных на цянькунь, в котором он ее хранил большую часть времени.       Когда юный заклинатель получал цзы и меч, медитации переходили на новый уровень. Ученик знакомился с оружием, на тренировках привыкал к его весу и балансу, в медитации приручал и учил его дух. Сейчас, обдумывая все и вспоминая прошлое без груза эмоций, Вэй Усянь думал: Саньду был для Цзян Чэна как тщательно выбранная родителями, придирчиво отобранная из десятков претенденток невеста. Это был брак по расчету, в котором муж и жена, тем не менее, умудрились стать единым целым, прорасти друг в друга и повлиять друг на друга куда сильнее, нежели это ожидалось. И все же это оказался не лучший брак, потому что меч, названный «Три яда», вместо искоренения словно бы взращивал и подпитывал и гнев, и зависть, и нежелание видеть дальше своего носа.       Внезапно подумалось, что сейчас, появись вдруг у Цзян Чэна собаки, вместо избалованных дурашливых щенков, какими теперь, без страха и прочих чувств, Вэй Усянь видел в своей памяти Милашку, Красотку и Любимку, они стали бы безжалостными убийцами раньше, чем забыли бы вкус материнского молока.       Продолжая сравнения, Вэй Усянь мог сказать: будь его меч девой, их с Суйбянь брак был бы чем-то, что сделано лишь из долга, и в самом начале их пытались рассорить — иначе никак нельзя было объяснить имя, данное его мечу Цзян Фэнмянем. А ведь он даже представил главе ордена список имен, из которых никак не мог выбрать. И потом ему пришлось долго добиваться расположения духа меча. Да, духи неразумны, но они связаны с хозяевами и чувствуют то же, что чувствуют хозяева. Суйбянь легко считала его шок и неприязнь, пусть даже он спрятал их глубоко и скрыл улыбкой для людей, духу меча эти чувства были раскатанным свитком. А отсутствие разума не позволило понять, что это не на нее направленный негатив. Так что после получения меча и имени Вэй Усяню пришлось медитировать втрое больше и намного внимательнее, нежели ранее. И его связь с Суйбянь… она оказалась куда глубже и сильнее в итоге, чем должна была быть. Он связал ее дух не просто с одним из потоков ци, а с душой-шень, со своим сознанием. И только потому уже во второй жизни, в чужом теле и с чуждой ей ци, Суйбянь откликнулась ему и позволила обнажить себя в тайной комнате Цзинь Гуанъяо.       Однако, как бы там ни было, более всего меч связывается именно с золотым ядром, так что бедняга-Суйбянь отныне была обречена на двух хозяев, пока в этом мире существовала душа-шэнь Вэй Усяня или его же золотое ядро. А значит, если Цзян Чэн не запрет ее под скрывающими талисманами и печатями, дух Суйбянь будет все еще чувствовать душу Вэй Усяня. А это было чревато искажением самого духа меча и его последующим перерождением в гуая. И ничего с этим он делать не собирался. Цзян Чэн и сам все это должен был понять и знать. А если не понял — ну… кто ему злобный диюйский демон?       С Сюаньэнь было все иначе. Сейчас, зная и понимая, что сделал тогда с Суйбянь, Вэй Усянь намеревался совершить еще большее. Подобно тем самым легендарным клинкам из прошлого, что знали лишь одну руку и никогда не подчинялись чужим, Сюаньэнь будет полностью подвластна только и исключительно ему, будет связана не одной лишь се-ци, но и со всеми тремя душами, чтобы уметь отличать хозяина и по прикосновению тела, и по сознанию, и даже во снах, когда хунь путешествует по призрачным мирам. И начинать следовало прямо сейчас, так что он погрузился в медитацию, не сходя с места, не заботясь о комфорте тела. Первичная связь — по имени и ци — уже была образована. Теперь следовало укрепить ее и протянуть остальные.       Ладони его легли на острые грани клинка, мгновенно рассекшего кожу и жадно принявшегося впитывать теплую кровь. По лицу юноши расплылась довольная улыбка, увидев которую, любой тотчас распознал бы за ней демона.

***

      То, что Вэй Усянь делал, не было в полной мере ритуалом, потому что проводилось без сопутствующих атрибутов, но все же в какой-то мере им и являлось. И этот недоритуал выпил из него много сил, крови и ци. В его памяти — и души, и воссозданного тела — хранились знания о полетах, приемы мечного боя, память о том, как управлять мечом на расстоянии. И все их он вкладывал в дух Сюаньэнь. Так хозяин обучает юную наложницу, впервые взятую в постель и являющуюся еще нераскрывшимся цветком, чей бутон он срывает. С каждой мяо в медитации Вэй Усянь сдирал с духа Сюань-У его животные черты, шлифуя и придавая форму, стараясь при том не лишить силы и присущих прежней владелице мощи и ярости. И уж конечно в его воображении Сюаньэнь не стала нежной лотосовой девой, скорей, теперь ее дух казался ему схожим с мощными заклинательницами из Не, что во всем равны своим мужчинам и так же легко вздымают свои сабли, как и их боевые братья.       Сюаньэнь, жестокая, злобная, но хитрая и способная таиться в засаде, прикидываясь поросшим водорослями островком, такой и осталась, обретя еще и подобие разума. В этом Вэй Усяню весьма помогла его личная тьма, влившаяся в дух меча так легко, словно две капли воды, сливающиеся вместе. Природа их ци тому способствовала, или же что-то иное, он намеревался разобраться чуть позже, когда выпадет свободное время.       Сейчас же ему стоило поторопиться вернуться и проверить, как там его ланьский пес, не изошел ли льдом от неутоленного беспокойства? Всей силы воли второго Нефрита Лань Вэй Усянь пока еще не знал и потому чуть опасался отыскать в разбитом у подножия Муси лагере лишь его хладный труп, если у того достало упрямства попытаться нарушить прямой приказ: ошейник из тьмы убил бы его.

***

      Лань Ванцзи приказ не нарушил. Но вид у него был, словно у несвежего покойника (ну, или свеженького цзянши).       — Вэй Ин. Я волновался, — не дожидаясь приветствия, первым выговорил он.       — Да неужели? А о чем именно? — холодная насмешка была единственным, что он мог дать этому человеку.       — О тебе!       Вэй Усянь чувствовал его ищущий взгляд, но Сюаньэнь была пока спрятана от чужих глаз в цянькунь, хотя где-то на грани сознания он все еще слышал ее недовольное ворчание по этому поводу: его новая боевая подруга ждала, когда он исполнит свое обещание и поднимет ее в небо, и необходимость таиться хоть и понимала, рада ей не была. Но Вэй Усянь хотел бы сперва узнать, какая похлебка заварилась в разуме его Ланя, и только после решать, как и что с ней делать.       Он устроился на большом камне, словно нарочно лежащем рядом с рдеющим углями костром, вытягивая к нему ноги, ухмыльнулся и все так же насмешливо уточнил:       — Лань Чжань, ты ведь не страдаешь провалами в памяти, да и с момента нашего ухода с Могильника прошло не так уж много дней, чтобы забыть о том, что там было. Я мастер Мо Дао, «маленький повелитель» Тьмы, се-ци течет в моих меридианах и питает мое темное ядро. Тебе не кажется, что для такого чудовища, как я, вернуться в пещеру Сюань-У было бы все равно, что окунуться в горячую воду после целого дня в осеннем холоде?       Конечно, он лукавил, но зачем кому-то знать, что даже се-ци имеет множество отличий, и ци различных типов и видов яо, мо, гуев и гуаев весьма серьезно отличается? Тем более, проку в этой информации для праведного заклинателя почти нет.       Было что-то особо забавное в том, что темная энергия обостряла чувствительность, позволяя различать нюансы и оттенки ци, как темной, так и светлой, а вот цин-ци действовала на какие-то части души или тела заклинателя, что отвечали за эту чувствительность, как убойное количество перца действует на язык и рот вообще, лишая возможности различать оттенки вкуса. И если жрать перец постоянно, рано или поздно человек попросту перестанет отличать сладкое от соленого, и все, что не сдобрено перцем, будет для него одинаково пресным.       Он знал, о чем говорит, потому что в своей первой жизни именно это и сделал, однажды найдя на помойке отходы от обработки хуацзяо и обнаружив, что с приправой из него можно сожрать даже подтухшую еду, не сразу же выблевав ее. И все последующие годы есть мог только то, что было с каждым разом все сильнее и сильнее сдобрено им. В этой жизни, к счастью, его рот, вернее, рот Мо Сюаньюя, не был испорчен ничем подобным, а сейчас он хоть и мог есть переперченное, предпочитал все же наслаждаться нормальным вкусом еды — те дни, когда ему приходилось изображать себя самого, не успели серьезно повлиять на его чувство вкуса.       — Это правда?       Мысленно Вэй Усянь поморщился: когда не надо, этот человек проявлял удивительную проницательность. Где же он был в той, прошлой жизни с нею? Или это тоже стало результатом опыта, вбитого в его спину кнутом?       — Правда. Так что твое беспокойство абсолютно необоснованно, — не моргнув, солгал Вэй Усянь. — Есть хочу — готов даже дохлого гуля сожрать!       — Не надо гуля, — с убийственной серьезностью попросил Лань Ванцзи. — Я запекаю несколько перепелов в глине под углями.       Вэй Усянь рассмеялся и вполне искренне похвалил его. Песик, что ни говори, был умным и вполне обучаемым. А некоторые трудности в поведении можно исправить, если не давать слабину.

***

      Вэй Усянь намеренно не показывал Ланю свое новое оружие: выжидал, соизволит ли тот раскрыть рот и попросить словами, или сделает вид, что ему не интересно, ожидая, что порывистый и открытый Вэй Ин (каким он в принципе никогда не был) не утерпит и побежит хвастать. Даже зная, что рано или поздно Лань Ванцзи увидит его меч, он все равно не хотел, чтобы тот его видел. Это было глупое и нерациональное чувство, ведь он так же понимал, что с того момента, как по цзянху разнесется весть о том, что Вэй Усянь обрел меч, многие пожелают испытать его силу, вызвать на поединок. Активизируются все те «мстители», которые не получили от него удовлетворения после второй осады Луаньцзангана, вынужденно заткнулись после разоблачения Верховного заклинателя.       Вэй Усянь давно уже не был тем наивным юношей, что верил в справедливость и закон. Пожалуй, с шестнадцати? Хотя, может, и еще раньше. Не верил, но хотел верить — тогда, в прошлой жизни, в прошлой юности. Сейчас он понимал, что в справедливость и закон могут верить лишь такие наивные идиоты, не знающие настоящей жизни, как его мать и шушу, воспитывавшиеся в обители Бессмертной. Не зря, ой как не зря Баошань-саньжэнь поставила условие о невозвращении тех, кто решил покинуть ее гору. Должно быть, знала, что если разрешить этим глупцам возвращаться, они расскажут оставшимся правду о дольнем мире, а не те сказочки, которыми Бессмертная пичкает своих воспитанников — о прощении, о забывании своих заслуг и обид, о равноправии перед законом и надеждах на праведный суд, о том, что одиночка в их мире чего-то стоит. И тогда единственное, что действительно дорого в отношениях наставника и ученика — доверие — будет утрачено безвозвратно.       Иногда ему хотелось отыскать эту гуеву гору и эту гуеву Бессмертную… Раньше. Теперь ему было безразлично.       — Вэй Ин.       Вэй Усянь зевнул и прищурился на пламя костра.       — Мм?       — Ты не покажешь мне его?       — Нет.       — Почему?       — А нужна причина? Просто не хочу. К тому же, у нее нет ножен. Представь, что ты женился, и кто-то потребует от тебя показать твою жену обнаженной после вашей первой ночи. Согласился бы ты на такое?       Лань Ванцзи нахмурился и возразил:       — Но меч не жена…       — А что, ты обнажаешь Бичэнь перед первым попавшимся крестьянином, который полюбопытствует посмотреть?       — Но я ведь не первый попавшийся крестьянин, — в голосе явственно просквозила обида.       Вэй Усянь жестко усмехнулся:       — Верно. И потому — тем более нет. В прошлой жизни я уже совершил ошибку, показав тебе больше, чем стоило, однажды.       — О чем ты? — лицо Лань Ванцзи приобрело неподвижность черт фарфоровой маски, что яснее ясного свидетельствовало о сумбуре в его чувствах.       — Неужели ты забыл? Тот единственный за два года раз, когда ты удосужился побывать в Илине и посмотреть, как живет презренный отступник, вырвавший из цзиньских зубов полсотни пленников.       Лань Ванцзи нахмурился:       — Ты не хотел, чтобы я это видел?       — Я не хотел, чтобы ты после увиденного растрепал своему дорогому братцу все, кроме того, о чем стоило бы сказать! Или ты думаешь, я не понял, от кого вся цзянху узнала о Вэнь Нине с пробужденным сознанием? Но при этом полное отсутствие какой-либо армии на Луаньцзан ты ли, твой ли брат — обошли молчанием. Как и присутствие ребенка, подростков, женщин и стариков. Впрочем, — Вэй Усянь успокоился так же быстро, как и вспыхнул, — я прекрасно понимаю вас обоих. Лань Сичэнь ради собственного спокойствия и сохранения политического курса Гусу Лань предпочитал исповедовать принцип недеяния. Тебе же было искренне плевать на всех на свете Вэней, А-Юаня ты утащил с разгромленного могильника только потому, что он оставался единственным напоминанием обо мне, живым и еще совсем крохой. При должных стараниях из него получился бы еще один образцовый Лань. Он и получился бы, тринадцать лет получался, если б не мое возвращение. Я не уверен точно, а проверить после стольких лет просто невозможно, но, думаю, и глава Лань, и твой дядюшка прекрасно поняли, кто такой А-Юань. И им совсем не нужно было, чтобы ребенок нечаянно проболтался о своей семье, так что, скорее всего, что-то из ваших особых техник было на нем испробовано. То, что закрыло его память.       Как и всегда, когда Лань Ванцзи нечего было сказать против, тот молчал, сжав губы в ниточку. Не прерывал, что лучше всего доказывало, что догадки Вэй Усяня верны. Не болезнь стерла память Вэнь Юаня.       Переведя дух, Вэй Усянь хмыкнул:       — Знаешь, что я всегда считал величайшей ошибкой сперва Вэнь Жоханя, а потом и Цзинь Гуаншаня? Они либо недостаточно ценили, в случае первого, либо вообще не ценили, в случае второго, самый драгоценный ресурс этого мира.       — Ресурс?       — Заклинатели вообще склонны его недооценивать, так как считают, что наличие золотого ядра — это все, что им нужно, чтобы не зависеть от слабости тела. Целители, Лань Ванцзи, целители! При том способные пользовать как обывателей, так и заклинателей. Вы, глупцы, убили Вэнь Цин, а по сути — всех, кого она и ее золотые руки могли спасти. Не скованный рамками разум, гениальность и смелость в подходах. Готовую служить верой и правдой за спасение своей семьи. Просто выбросили такую жемчужину в навоз.       Кроме Вэнь Цин, там были и другие ценные люди: травники, аптекарь, мастер-винодел, два костоправа, сумевшие вправить и сложить его переломанные ребра, руки и спину, были подростки, которые могли бы стать если и не заклинателями, то хоть слугами. Всех их уничтожили ради того, чтобы стереть самую память о собственной никчемности и слабохарактерности.       — Меня не было там… — заикнулся, было, Лань Ванцзи, и это словно подлило масла в костер.              Да, Вэй Усянь отдал свои прошлые чувства в обмен на новое тело, но кто сказал, что он и впредь останется бесчувственным болваном? Он трезво оценил прошлое, но это не значило, что оно не вызовет гнева на свершившуюся несправедливость?       — А, конечно, тебя не было там. Ты же героически отправился принимать бессмысленное наказание за абсолютно идиотский поступок. Позволь, Лань Ванцзи, я объясню тебе, что именно ты сделал. А ты послушаешь, не перебивая, а после скажешь, где я не прав. Так вот, давай начнем с того сборища в Безночном. Вот я — стою на той демоновой крыше, в меня целятся тысячи, обвиняя в том, что я посмел защищать себя. И вот ты — требуешь от меня опустить флейту и что? Прекратить защищаться, чтобы меня могли убить? Ты напал первым, вынуждая меня отвечать, точно так же, как все остальные. Вот умирает Цзян Яньли, опустим пока и то, как она оказалась в Безночном, когда должна была оставаться с сыном и при гробе мужа, и то, что она, как последняя дура, выбежала на поле боя без оружия и защиты. Меня обвиняют в ее смерти, хотя все вокруг видели, что мечом ее проткнул какой-то заклинатель из мелкого клана, которого я тут же и убил. За что обвинили меня? За то, что не сумели убить, вместо этого убив невиновную, безоружную и раненую женщину? Ты считаешь, после этого я был способен здраво мыслить и не имел права мстить?       Прервавшись на то, чтобы выпить воды, Вэй Усянь заставил себя успокоиться и продолжать уже с меньшим пылом, просто перечисляя факты:       — Да, я не удержал контроль. А я и не хотел его удерживать — не после того, как сука-Гуаншань, убив сдавшуюся Вэнь Цин и заточив для экспериментов своего ручного темного заклинателя Вэнь Нина, решил, что уж теперь-то меня можно будет легко достать. В чем-то он оказался прав, скорее всего, именно это ему посоветовал Цзинь Гуанъяо, а тот у Владыки Вэнь прекрасно обучился ломать пленников. Я и был таким пленником, только и того, что не в темницах Башни, а на Могильнике сам себя заточил. И ломали меня очень тщательно и методично: лишили любой опоры и тыла, натравив Цзян Ваньиня, лишили ближайших сподвижников, одновременно получив право обвинить меня сперва в несчастье, а после и в смерти самого близкого мне человека. И все это ради того, чтобы заполучить самое опасное и самое непредсказуемое оружие на тот момент. С которым, попади оно в руки Сюэ Яна, еще не известно, сумел бы Гуаншань совладать? Я хотя бы знал, чего от Печати ждать, а они? Ладно, хоть Гуанъяо это понимал и не стал использовать даже ту кривую подделку, что Сюэ Ян сумел сотворить, в те тринадцать лет, что пробыл у власти. Стоит отдать ему должное: он и без такого инструмента смог натворить достаточно. Итак, вернемся к Безночному. Вот на руинах кипит свалка, все сражаются с мертвецами, кто-то, наверное, пытается дотянуться и до меня — этого я не помню. В какой-то момент я просто выхожу из боя, лишившись сил и не осознавая себя. Ты, увидев это, тоже бросаешь сражаться и подбираешь меня, уносишь на мече в Илин. И не на Луаньцзан, к моим людям, не в город и даже не в какую-нибудь брошенную фан-цзы, которых в окрестностях много. Нет, ты находишь какую-то пещеру в горах, в сезоне сяохань, когда без тепла и пищи даже здоровый человек в таких условиях может заболеть, а мы оба были ранены. Впрочем, допускаю, что Печать тогда и на тебя повлияла сильно, не только на остальных. Разум отшибло всерьез. Но это ладно. Ты там просидел не менее чем сутки. Опустим то, что все это время ты считал меня в сознании и при памяти, хотя я не понимаю, как можно было так думать, основываясь на том единственном слове, что я говорил. Ты пытался передавать мне духовные силы, и что, ничего тебя не насторожило? Даже мысли о том, чтобы проверить, а что там с моим ядром, почему не помогает — не пришло? Или пришло и ты проверил, а когда понял, что у меня не было его, решил… что? Мне не понять тебя, Лань Ванцзи, мне не понять, зачем ты взялся идти против своих — и тут же испугался и решил отступить и принять наказание за это, при том не доведя до конца даже мое «спасение» — ты ведь бросил меня в той пещере, только зов Тьмы позволил мне вернуться к Луаньцзан. Так чего ты добился? Трус и слабак! Даже я, младше тебя, не взращенный в постоянном повторении правил и постулатов нравственности и праведности, и то тверже стоял за те идеалы, что считал верными. Коль взялся защищать слабых — делал это до самого конца. Коль решил противостоять сильным мира сего — не прогибался под них и решения своего не менял. Ты же метался от крайности в крайность, не имея твердости, впрочем, как и все остальные заклинатели. Все вы — трава на ветру, что согнется туда, куда прикажет ветер. И вам всем стоит благодарить судьбу за то, что вместо урагана Вэнь и суховея Цзинь к вам приду я, потому что мне не нужна власть, не нужно богатство, не нужен гарем из дев и ваши юноши в войско. Мне просто нужен закон, порядок и справедливость для всех.       Вэй Усянь снова прервался, чтобы сделать несколько глотков воды и оценить впечатление от своей речи. Правда, вместо удовлетворения испытал только раздражение, видя в чужих глазах упертое неприятие.       — Ты считаешь, я в чем-то не прав, Лань Ванцзи? Говори! — голос стегнул, словно кнут, приказывая.       И ланьский Нефрит заговорил. Ох, как заговорил! Так же как и с его мнением о сородичах, Вэй Усяню вскоре захотелось заткнуть фонтан этого красноречия, но он не спешил: Лань Ванцзи говорил о его прошлых ошибках, о том, как это виделось со стороны, и это было полезно. Во всех смыслах. Немного болезненно для самолюбия, но не слишком. Только не после тех месяцев, когда ему пришлось изображать беднягу Мо, учитывая его репутацию душевнобольного и обрезанного рукава.       В основном, конечно, восприятие Лань Ванцзи было искаженным и несправедливым, что бы он себе ни вообразил, но его мышление было изначально тяжело искалечено тремя с лишним тысячами рамок. И нет, Вэй Усянь не все ланьские правила считал глупыми пережитками монастырского воспитания Основателя. Были среди них и правильные, важные для идущего путем самосовершенствования, для праведной и честной жизни. Но… Если начистоту — кто их соблюдает неукоснительно? Да никто! Даже в ордене праведников. Потому что, как ни пытайся ограничивать человека, а он все же не осел в мельничной колее, рано или поздно он из рамок пожелает выглянуть, тем более, если его время от времени все же выпускать в большой мир из-за стен монастыря. Но правила, тем более вбиваемые палками и розгами, все же калечат юные души. Они должны были быть — и наверняка были изначально — лишь рекомендациями, человек же мог выбирать сам, следовать ли им. Лани же довели их до… Стены Послушания.       В юности он этого не понимал, не совсем понимал, точнее, не смог бы сформулировать то, что мог теперь. И если так разобраться, то и Лань Ванцзи, даже в юности, все эти правила не соблюдал. Может быть и неосознанно, но он находил лазейки, чтобы выплеснуть свой темперамент, который только слепой и тупой мог счесть спокойствием льда и нефрита. Вспомнить хотя бы ту их первую встречу на стене. Судя по тому, как быстро от слов Лань Ванцзи перешел к мечу, за день приглашенные ученики успели его допечь до селезенки, он хотел подраться и нашел лазейку, оправдывая свое поведение тем, что нападает на нарушителя. А библиотека? Порвать книгу! Да какой бы она ни была — хоть самым дрянным сборником весенних картинок! — но это была книга. Узнай кто-то, что он сделал, и порки второму Нефриту было бы не избежать. Однако Вэй Усянь что-то не слышал, чтобы тот пошел и потребовал себе наказания за неподобающий поступок. Это, конечно, тоже то еще лицемерие, но чего он ждал от заклинателя?       Так должен ли он был злиться на Лань Ванцзи за то, что тот сейчас высказывал ему все накипевшее, — ха! — даже теперь прикрывшись оправданием в виде подчиняющей печати и приказа! Ну, мнение самого Лань Ванцзи ему было безразлично, а вот взгляд со стороны «праведника» следовало учесть.       Фонтан красноречия иссяк не скоро, но все же иссяк.       — Все сказал? — уточнил Вэй Усянь. На растерянный кивок криво усмехнулся: — Спасибо, я это учту. А теперь — собираемся. И — нет, пока ты мой новый меч не увидишь. На этом обсуждение закрыто.       Сюаньэнь в его сознании откликнулась согласным звоном. Похоже, его новая подруга была очень любопытна и жадно впитывала любую приходящую по связи с хозяином информацию. И весь этот разговор… Что ж, оно и к лучшему. Пусть понимает, за что его ненавидят, боятся и отвергают.