Кому просить прощения?

      Мы с тобой сотканы из ошибок. Я и ты как дурной эликсир, и мы убиваем друг друга.       — Мне нужно знать, ты готов к большему? — спрашивает она, с любопытством глядя в мои зелёные. Неужели она не видит там тот океан, что бушует и превозмогает от нашего неравенства? Неужели не слышит этот шторм?       — На моих условиях… Я готов к тому, чтобы потешить твоё эго, Уэнсдей, — отвечаю, так и не подняв своей головы, но она отходит чуть назад и смотрит на меня с долей возмущения. Она ведь не хотела, чтобы я так легко сдавался. А я так устал играть, хоть и обожаю это, но время с ней уходит как песок сквозь пальцы, и мне всё меньше хочется тратить его на пустые обещания.       — Посмотри на себя… Что с тобой стало? — спрашивает она, притопнув ногой. — Мне не хотелось бы просить тебя обращаться.       Жестокая гримаса сменяется недовольным выражением лица. Но я знаю, что ей больно видеть меня таким. Когда слаб я — слаба и она. А это её раздражает.       — Ты этого хочешь?       — Если это даст мне прежнего тебя — да, — отвечает она довольно жестоко. Как она может так говорить… Всё это в прошлом…       То я нужен ей слюнтяем, то убийцей. Какая же она непостоянная и сумасшедшая… Я не хочу сменять следы поцелуев отметинами своих клыков.       — Что в прежнем мне тебе так нравилось? Ты хотела моей смерти, — отвечаю, глядя ей в глаза, и на её лице появляется безумная ухмылка.       — У нас с ним гораздо больше общего…       Бред… Ты не понимаешь, о чем говоришь, девочка… Каждый раз я понимаю, что она не осознает, с кем имеет дело. Что игры заканчиваются, когда он заходит на территорию.       — Только вот он не остановится, а я могу… — говорю, протягивая ей руку, как последнюю соломинку. — Прошу тебя.       Она смотрит на меня огромными полными эгоизма глазами, а я даже не знаю, почему ещё жив, раз ей нужен только монстр внутри меня. Или же меня снова обманывают. А обманываться так легко, когда ты имеешь дело с Аддамс. Ты думаешь, что имеешь её, но на деле это она имеет тебя.       Её бледные прохладные пальцы сплетаются с моими и она подходит ближе, рассматривая копну моих волос с интересом. Остервенело дëргает за них и усаживается на мои колени, склонившись подбородком к моему лбу. Так я чувствую запах её шеи… Такой манящий и абсолютно совершенный. Без какой-то ненужной примеси парфюмерии. Просто её кожа… Я немного шиплю, но она даже не обращает на это внимания.       — Всегда любила твои кудри. И даже знаю почему. Как и твоё лицо, они — прекрасная маскировка того, что внутри тебя…       А знаешь, как бы мне хотелось этого избежать, но ты никогда не слушала… Я ненавидел то, что внутри меня и до сих пор ненавижу. Я так хотел тебе открыться. Всей душой хотел, а теперь ты сидишь сверху. Такая маленькая и, казалось бы, беззащитная. Но нет… Ты мной правишь. Вертишь. Изводишь. Ты — как очень искусный жнец, и я уверен, что ты проведешь меня на ту сторону в загробном мире.       — Если бы я не был таким…       — То не был бы мне интересен, — перебивает она грубым тоном. — Другой мне не нужен, Тайлер…       — Тебе нужен я в этой клинике… Ты уже живешь здесь? Или мы будем видеться лишь в будние дни? Какой выход ты видишь из сложившейся ситуации?       Она смотрит на меня и качает головой, пока мраморная кожа отсвечивает в темноте лунным светом. И я забываю о своих проблемах в такие мгновения. Я забываю о том, кто я есть. Лишь бы видеть её такой. Красивой, ласковой, игривой. В полумраке этого помещения, где мы выглядим как добро и зло.       — Я не видела тебя три года, Тайлер… Три долгих года…       Несмотря на то, что я спрошу после, я уже вижу ответ. Халат, клиника, мы… Квинтэссенция сумасшествия.       — Ты ведь жила дальше? Ты думала обо мне? Мне бы хотелось знать, что да…       — Смотря что считать жизнью… Родители сказали, что ты не вернёшься после того, что сделал. Но я знала, что найду тебя… Сначала мне хотелось снять с тебя скальп и сбросить с моста в реку твой труп, чтобы его объели рыбы и тебя было бы сложно опознать при всём желании, но… Мне стало жаль твоё лицо… Я впервые ощутила жалость. Эстетическую… Представляешь?       Она проводит ладонью по моей щеке, задевая самые чувствительные нервные окончания, не знаю, как ей это удаётся. Но внутри меня сильно болит.       — Ты реально сумасшедшая…       — Но твоя сумасшедшая, это комплимент, — отвечает она, положив руки на мои плечи. — Я очень скоро поняла, что никто не приносит мне удовлетворения. Ни Пагсли с нашими старыми пытками, ни Ксавье, который не мог вынести даже удушения, ни Джон.       — Ты и с Джоном спала? — спрашиваю, чувствуя омерзение от её слов. Будто на меня вылили ушат грязи. Мне хватило и имени Ксавье со словом «удушение» в одной связке. Слава Богу, она меня успокаивает.       — Фу, я ни с кем не спала, — отвечает она, сморщив лицо. — Я их мучила, но безуспешно. Все они — не то, что было нужно.       — А я — то?       — Можно я скажу правду? — она склоняется к моему уху и шепчет, вызывая дрожь по всему телу. — Когда я с тобой, когда лезвие касается тебя или ты корчишься от боли, я ощущаю возбуждение… И я почти всегда хочу, чтобы ты причинил мне такую же боль в ответ. Может, это поможет?       Её слова такие отвратительные и неправильные, что у меня и самого уже стоит член. Вот, что значит сила слов, которые сводят с ума за считанные секунды. А мне всё сильнее хочется повалить её на пол, медленно стягивая в тиски тонкие запястья, сжимать её грудь до синих отметин, пить яд, который она выделяет, как только открывает рот… Она почти как карфентанил. Я хочу её так, что готов на все условия. И ещё сильнее осознаю, что мы с ней совершенно ненормальные.       — Блядь, — ругаюсь себе под нос, поправляя тесные штаны. — Я всё сильнее тебя хочу.       — Хочешь сделать мне больно? — спрашивает она, толкая меня к стулу, что стоит неподалеку.       — Возможно…       — Сядь, — командует она, встав напротив и глядя мне в глаза. Грудь тяжело вздымается и она неуверенно касается пуговиц своей рубашки. — Я не знаю, как это делать, но быстро учусь. Хочу, чтобы ты был честен со мной.       — С тех пор я всегда честен, Уэнсдей.       — Я немного… Зациклилась. На том, чтобы быть с тобой… И теперь мне кажется, что всё это очень плохо.       Её голос. Ему я могу посвятить целую оду. Он скребет меня изнутри. Особенно когда она говорит словосочетания «с тобой, на тебе, под тобой и очень плохо» в одном предложении. Это уже слишком… Тайлер, у тебя просто едет крыша от этой женщины…       — Можно я уже дотронусь до тебя так, как я этого хочу? Без твоего ежесекундного контроля? Ты же сама этого хочешь, — снимаю прядь волос и увожу за её маленькое ушко. — Потом ты можешь хоть заобращать меня. Чёрт… Я готов поубивать пол этой больницы, чтобы ты просто сказала «да»… Настолько я беспринципный говнюк. За три года ровным счетом нихрена не изменилось.       — Я сама, тем более, что ты лжёшь… — отвечает она, пока одна её рука расстегивает пуговицы, а вторая гладит мои голые плечи. Она такая хрупкая. Я смотрю на неё и понимаю, что любое грубое прикосновение оставит на её теле синяк и мне совсем не хочется этого. Я уже достаточно наворотил… И я не хотел этого… — Тайлер… Дотронься…       Дыхание резко сбивается. Мои пальцы аккуратно стаскивают распахнутую тряпку, под которой ничего нет. Её обнаженная грудь смотрит на меня и заставляет подчиняться. Я так сильно и давно этого хотел, что теперь мне всё кажется ненастоящим… Мои губы касаются её, пока второй рукой я сжимаю девственную кожу, и мы оба издаем стон, который сдерживали эти три с лишним года. Это хуже чем зависимость. Я осознаю, что из всего мира мне нужна только она… Но всё это сраная игра, после которой я буду лишь её щенком. Она подсаживает меня на иглу гораздо сильнее Лорел.       — Ты хоть немного меня любишь… — спрашиваю, оставляя поцелуи на её теле, сжимая хвост в свой кулак и заставляя её выгнуться сильнее, чтобы видеть перед собой всё великолепие её тела, будто созданного маслом на холсте. Я хочу сам выводить эти контуры. Кровью, если придётся. Если она этого хочет. Боже, как же она прекрасна и как ужасны эти мысли в моей голове.       — А ты как думаешь? — спрашивает она, направляя свой взор на меня, и я ослабляю хватку, чтобы её лицо могло быть перед моим. Обхватываю её бледные щеки, сжимая их пальцами и не могу этим насытиться. Хочу протолкнуть их в этот рот, так глубоко, чтобы достать до её глотки. Когда она рядом, внутри меня зарождается темнота и противиться ей, словно откладывать неизбежное. Делаю, что хочу. Она ведь позволила мне касаться. Губы, что так обожаю, послушно пропускают мои два пальца внутрь. Язык скользит по ним, и я ощущаю, как член в штанах начинает жадно пульсировать.       — Ты всё ещё девственница? — спрашиваю, глядя на её порочный взгляд. Наверное, даже если — нет, она бы не сказала мне правду.       — Ты разозлишься, если нет?       — А тебе только оно и надо… Чтобы я злился… — толкаю пальцы глубже и грубо держу её голову, заставляя чувствовать их, удерживая на корне языка. — Поздравляю, Аддамс. Уже злюсь.       Почему она смотрит так, будто хочет, чтобы я сделал ей больно. И могу ли я делать это вот так… Если это доставляет ей удовольствие?       — Ты хочешь уйти отсюда… Со мной? — спрашивает она, полуоткрыв рот.       — Куда?       — Туда, где никто не будет о нас знать. Туда, где тебе будет хорошо…       Я уже слышал эти слова. Но из её уст они звучат заманчивее, хоть я и знаю, что несут за собой ровно то же самое. Жестокая… Вытирающая об меня ноги.       — Ты такая же… — вынимаю пальцы и провожу ими по её губам, делая их влажными. — У вас даже тон схожий… Это какое-то руководство из того дневника, верно? — спрашиваю, ощущая неприятное в груди чувство.       То, чего хочет Аддамс легко предугадать. Она хочет Хайда. Настолько насколько это возможно. Чтобы он покорился ей и стал её игрушкой. И отчего-то мне кажется, что у неё это получится гораздо лучше, чем у Лорел. Тем более, что я уже подсел.       — Не смеши, Тайлер. Фолкнер ничего такого не писал. Я догадалась сама. Что может быть сильнее общего дела? Сильнее правды? Есть только одна вещь, в которую ты веришь гораздо больше… Я вижу это, когда ты смотришь на меня…       — Я это и так знаю. Оттого и больно.       — Брось. Ты и не представляешь, каких трудов это стоит мне самой…       — Что? Терпеть мои прикосновения?       Она смотрит на меня, отрицательно мотая головой.       — Проявлять эмоции. Я будто выворачиваюсь наизнанку перед тобой. Каждый раз. А самое неприятное, что они настоящие, а не поддельные, как ты думаешь. Только потому что ты такой. Только потому что вторая твоя половина сводит меня с ума. Только поэтому я с тобой. Вероятнее всего, не окажись ты им, я бы забыла тебя после первого поцелуя во «Флюгере». Вероятнее всего, я хотела, чтобы это был ты. Чего я не хотела — чтобы ты победил… И теперь я хорошо понимаю, что этого не произошло, ведь ты смотришь на меня… Так же, как и три года назад. Отдай мне обе половины… Я их заслужила…       — Забирай, — говорю, сдавливая ком в горле. — Мне не нужна ни одна из них, если рядом нет тебя настоящей…       — Чтобы забрать нельзя просто захотеть… Иначе я бы давно это сделала. Ты противишься. Считаешь, что я пользуюсь, вот и выходит как с ней, а так быть не должно, — она слезает с моих коленей и сжимает в руке скальпель.       — Не надо, Уэнсдей… Прошу тебя, не надо.       — Ну вот… Ты снова делаешь это со мной, и я сдаюсь, потому что мне тебя жаль. Об этом я и говорю.       — А я боюсь за тебя, вот и всё. Подумай, что ты делаешь. Остановись. Давай уйдем отсюда. Вместе. И не будет всего этого. Не будет этой идиотской связи, от которой нам обоим плохо. Не накачивай меня этим. Я этого не хочу!       — Но мы уже связаны…       — Да, по-настоящему, а не так как этого хочешь ты.       — Дьявол… Тайлер… Это нечестно.       — Нечестно — позволять мне любить себя после того, что я сделал. Нечестно — не давать шанса всё исправить, а делать хуже. Нечестно — закрывать внутри всё, что ты закрываешь, лишь бы овладеть двумя половинами, вот что нечестно!       — Заткнись, ты и понятия не имеешь, каково это!       — А ты имеешь?! Ты… Столько лет ты не можешь забыть меня, делая акцент на нём, вместо того, чтобы сделать его на моём поступке! Это я перед тобой сейчас, а не он! И я хочу, чтобы ты меня простила, а не приручала, припорошив обиду горстью своих желаний, — как же больно смотреть на неё, когда она такая. Это просто ужасно, будто я снова в том лесу, а она прибита к дереву моими словами. Я ненавижу себя за это. — Уэнсдей… Просто…       — Нет, Галпин. Пошёл ты нахер.       Её каблуки стучат, она накидывает на себя рубашку и уходит прочь, оставляя меня в мёртвой тишине этой тёмной комнаты… Я бы забрал твою боль, если мог. Я бы вымолил прощение, если это имеет смысл. Спрятать в себе всё, что было между нами проще, чем вспомнить это. И уж точно проще, чем простить.