Trifle/Мелочь

      01.08.27.

      — Чонгук, ну подумай, зачем тебе это? Ты же ничего в этом не смыслишь, никогда делами компании не интересовался, да и руководство тебя не примет… — Намги с высокомерно-добродушной ухмылкой скрипучим голосом уговаривает Гука поступить так, как ему нужно.       Чон Намги — высокий мужчина с отёкшим, обрюзгшим лицом и глубокими залысинами тёмных прилизанных волос, в кричаще-дорогом сером костюме, еле сходящемся на большом животе, развалившись сидит на диване, вот уже полчаса мусоля одну и ту же тему: отказ Гука от компании и прямых обвинений Намги взамен большой суммы денег и молчания по поводу расстройства племянника.       — Я и есть руководство, дядя, — хмурое, ледяным тоном. Чонгук мнимо спокоен, он сидит на стуле между кроватями, откинувшись на спинку и сложив на груди руки, — я сам разберусь, ты уже… И так наделал дел.       Тэхён с удивлением и какой-то гордостью его разглядывает: он впервые увидел Гука с такой стороны. Когда ему не нравится человек, и он не боится этого показывать — как и всегда, честен в своём отношении. Когда не выбирает выражений, когда может едко хмыкнуть или с сарказмом ответить, показывая своё пренебрежение и недовольство.       Тэхён ошарашенно понимает, что это всё — черты Юнги, просто у того они на постоянной основе и утрированы. Вернее, это Юнги забрал себе от Гука такие черты характера.       — Чонгук, ты же понимаешь, что я постараюсь сделать так, чтобы ты нормально жить не смог, м? Ты псих, и я добьюсь того, что тебя признают сумасшедшим, — со злой угрозой, щуря маленькие поросячьи глазки.       — Намги, — широко улыбается, обращаясь неуважительно и неформально, — даже если и так, то тебя в любом случае лишат права на опеку, а значит ты автоматически перестанешь относиться хоть как-то к моей компании. Мне всё равно, кто в итоге будет там заведовать делами, но ни ты, ни одна из твоих приближённых крыс и близко стоять не будете.       — Щенок, да как ты —       — Я не договорил, — перебивает, — так вот, дядя, помимо этого ты сядешь как соучастник Хосока и как виновный в смерти отца и Бина. Как коррупционер и как манипулятор, — выдыхает и кривит губы. — Твоё место за решёткой, и там ты и окажешься. За все свои дела ответишь по закону.       — Ой, да ладно! — смеётся, мелко тряся подбородками. — Закон продаётся и покупается, тебе ли не знать!       — И чем же ты платить будешь? — едкое. — Все твои счета уже заблокированы, как и доступ к делам компании. Не поэтому ли ты примчался сюда?       — А ты об этом не думай, — злобное, моментально меняясь в лице, — думай о том, как закончишь жизнь в психушке, если не послушаешься!       — Уходи, Намги. Я не хочу тебя видеть и слышать, — Чонгук устало вздыхает и смотрит на Тэхёна, который поддерживающе ему улыбается.       — Наш разговор не окончен, — шипит сквозь зубы, но всё же поднимается с дивана, окидывает презрительным взглядом Гука и неторопливо уходит, громко хлопая дверью напоследок.       — Вау… — Тэхён улыбается, глядя на Чона, — какой ты… — тянет его к себе на кровать, удобно укладывая рядышком.       — Я же правильно поступаю? — бубнит, уткнувшись носом в шею. — Не хочу, чтобы он и дальше безнаказанно творил плохие дела.       — Я не знаю, чагия… — задумчиво замолкает, отодвигается немного и смотрит в глаза, — я очень беспокоюсь, как это всё будет происходить, — Чонгук растерянно хлопает ресницами, а потом заламывает брови, неуверенно и виновато проговаривая:       — Прости, хён, я не подумал… — опускает голову и зарывается носом в местечко между шеей и ключицами, бубня уже туда: — Я втягиваю тебя в проблемы, да? Прости, хён…       — Йа, Чонгук! — Тэхён цокает возмущённо. — Я не об этом беспокоюсь, ну? О тебе, о том, что тебе через это всё придётся проходить, — цепляется пальцами за подбородок и тянет вверх, заглядывая в глаза. — Я в любом случае за тебя, помнишь? — дожидается слабого кивка и продолжает: — Я хочу, чтобы ты знал, что если ты откажешься писать заявление — я не осужу тебя, а пойму. Поддержу в любом случае, ясно?       — Но ведь он заслуживает наказания? — Гук хмурится немного и вопросительно смотрит, ожидая ответа.       — Да. И много кто ещё, — Тэхён кивает, — но я прошу тебя, подумай о себе, хорошо?       Чонгук закусывает губу и отводит взгляд, задумываясь, а Тэхён продолжает говорить, пытаясь донести свою мысль:       — Чагия, я правда переживаю за тебя. При том раскладе, который сейчас есть, и о котором говорил Соджун… — тяжело вздыхает, закашливается и устало продолжает: — Это уже будет очень долгий и изматывающий пиздец.       Чонгук кивает ему и хмурится, надолго замолкая. Тэхён расслабленно прикрывает глаза — слабость даёт о себе знать, он устал и вымотался за эти часы так, будто и не спал эти три дня.       — Он в любом случае будет отвечать за смерть отца и Бина, так? — Гук тихо размышляет вслух, вынуждая задремавшего Кима открыть глаза. — Я видел видео с… исповедью… И Хосок там рассказывал про то, что они договорились, верно?       — Да, солнце. Он будет отвечать за их смерть, будет отвечать за пособничество Хосоку, ему инкриминируют сговор, манипуляцию твоим расстройством, махинации с делами компании, махинации с твоими документами и документами Субина… — Тэхён медленно перечисляет, задумчиво перебирая тёмные пряди на макушке Гука.       — Получается, он и без моего заявления за всё отвечать будет?       — Да, чагия, — прижимается губами к носу, чмокая несколько раз, — просто если ты заявление не напишешь, то будешь свидетелем и пострадавшим. А выдвигать обвинения, доказывать виновность и предъявлять иск будет государство, а не ты. Ну, и плюсом ему ещё сверху добавят все те партнёры компании, которых он обманул. А если же ты будешь обвинителем, то тебе придётся самому всё это разруливать, понимаешь?       — Нужно завтра ещё раз с юристом поговорить… — несколько заторможенное, широко зевая. — Давай отдыхать? Сейчас тебе последний на сегодня укол поставят, таблеточки выпьешь и спать, да? Времени почти восемь уже… Завтра со всем разберёмся, ты и так слишком много сегодня активничал.       Чонгук включил свою заботливую сторону, торопливо поднимаясь с кровати и направляясь к шкафу. Тэхён с интересом за ним наблюдает, а Гук, открыв зеркальную дверцу, что-то вытаскивает с полок, складывая на свою кровать аккуратной стопочкой.       — Тебя сводить в душ? — Гук вопросительно смотрит, а Тэхён удивлённо поднимает брови, спрашивая в ответ:       — А как, кстати, я до этого мылся?       — Я тебя мыл, хён, а что? — будничное, легко пожимая плечами.       — Носил на ручках? — с лукавой улыбкой, Тэхёна затапливает нежностью от понимания того, что Гук на самом деле не отходил ни на шаг и заботился изо всех сил.       — Конечно, — подходит ближе и присаживается на край, наклоняясь и мягко целуя. — Там очень удобная ванная, хён. Мне только в первый день помогали, а дальше я сам, — убирает со лба упавшую прядь, ласково очерчивая контур брови, — ну так что?       — Я весь твой, чагия, — влюблённое и такое тёплое. Тэхён растекается лужицей оттого, что может расслабиться и просто отдаться в руки Гука, позволить тому ухаживать и заботиться. Это так… Необычно? Душу греет, расползаясь горячим от центра груди по венам, он никогда такого не ощущал, чтобы его холили и лелеяли, чтобы кто-то другой решал и делал, забрав на себя главенствующую роль, и уж тем более, тем более, его никогда не носили на ручках.       — Держись тогда крепче, — Гук встаёт, наклоняется над Кимом, позволяя обхватить себя за шею, подхватывает его на руки и легко поднимает, широко улыбаясь ошарашенно ахнувшему Тэхёну. — Ванная или душ? — осторожно шагает к двери в ванную, крепко удерживая драгоценную ношу, приноровился уже за три дня. — У нас минут сорок есть, ты как хочешь? — тот болтает ногами, по-мальчишески счастливо щурясь. Потрясающе.       — А она большая? — Ким помогает открыть дверь и тут же сам себе отвечает, удивлённо протягивая: — Ебаать, она огромная! Хочу вместе тогда.       Ванная комната — просторная. Белый матовый кафель, овальное, в половину стены зеркало, чёрные смесители и оливкового цвета деревянная мебель: тумба под стеклянной прозрачной раковиной, узкий высокий шкаф для косметики и низкая широкая подставка, на которой высокой стопкой лежат идеально сложенные большие полотенца. В левом дальнем углу матовая белая перегородка, за ней душ, а справа —вместительная широкая ванна с гидромассажем и подушечкой под шею.       Ким вставал один раз в туалет, охренел от ремонта и биде с гигиеническим душем, но вот сюда как-то не додумался заглянуть, и зря, как оказалось.       Чонгук аккуратно ставит Тэхёна на ноги, обнимая за талию и тут же мягко целуя. Нежно и долго, как-то отчаянно цепляясь и прижимаясь всем телом, вкладывая все чувства в поцелуй. Тэхён не менее пылко отвечает, жадно напирает, перехватывая инициативу, притягивает Чона теснее, крепко хватаясь за заднюю сторону шеи и талию руками, задыхаясь от обрушившихся разом чувств.       Почему-то именно сейчас, стоя босыми ногами на тёплом полу больничной ванной, пришло осознание. Как обухом по голове реальность погребла под собой, выключила тот блёклый фильтр, врубив на полную понимание того, что вот он — вместе с Чонгуком находится в больнице, что они чудом спаслись, что он действительно, действительно серьёзно болен, и действительно убил человека. Сатаниста, который собирался принести его в жертву.       Он только сейчас в полной мере осознал, что на самом деле чуть не умер, что чуть не потерял Гука. Что на самом деле был пленником долгих семь дней, что Чонгук был там вместе с ним, в том холодном подвале. И это так мучительно страшно — понимать всё это. Накрывает облегчением, что они всё равно спаслись, всё равно вместе, что Хосока больше не существует, он не причинит им никакого вреда.       На Тэхёна накатывает бурный водоворот эмоций, в которых такая мешанина всего, что его на мгновение глючит — он замирает, вцепившись в Чона трясущимися руками, и судорожно громко выдыхает, сильно жмурясь, прижимаясь лбом ко лбу Гука.       — Я бы не смог без тебя, чагия… — хриплое, через силу, — я бы правда… — его колотит от невыраженных ярких эмоций, он прижимает Гука к себе, утыкает его в свою шею и тяжело дышит, стараясь успокоить слёзы, что непроизвольно мокрыми дорожками расчерчивают впалые щёки. — Чонгук, — отстраняется немного и смотрит в тёмные глаза, открывая душу, — я так сильно тебя люблю… — болезненное и чуточку отчаянное.       — Хён… — растроганное, шмыгая носом. Гук тянется, вновь целуя, чувствуя солёное на губах, трепетно и жарко показывая все свои чувства. Проходится руками по спине, залезая под футболку, сжимая горячую кожу, прижимаясь теснее, царапаясь короткими ногтями. Так требовательно и вместе с тем трепетно и чувственно.       Тэхён, кажется, сходит с ума. У него едет крыша, плавно затапливая острыми эмоциями, перенасыщая мозг и отключая мысли. Хочется быть вот так: вместе, близко-близко, без окружающего мира, когда вселенная схлопнулась и оставила их двоих обнажать свои чувства, через поцелуи касаться душ. Так хрупко, пронзительно и исступлённо больно. С силой, доказывая друг другу, что они тут, они есть, и всё страшное закончилось. Он напирает, прижимает собой Гука к двери, жадно глотая его задушенный стон, сплетая языки, и резко, с громким чмоком отстраняется, услышав стук во входную дверь.       — Господин Чон? Господин Ким? — приглушённо раздаётся от охранника, и Гук хмыкает, облизывая припухшие губы. Морщит нос, лукаво улыбается и шепчет Тэхёну:       — Я разберусь, ты сможешь сам раздеться и воду набрать?       — Разумеется, — в губы, мягко целуя, — я же не инвалид, мне просто хотелось на ручки.       Чонгук широко улыбается, часто кивает и выходит, оставляя Кима одного. Тот длинно выдыхает. Прижимается горячим лбом к прохладной поверхности двери и замирает, слыша, как Гук о чём-то приглушённо разговаривает с охранником. Качает головой, хмыкает с улыбкой и идёт к ванне, нажимает кнопку закрытия слива и открывает воду, настраивая температуру.       Небрежно раздевается, скидывая одежду кучкой на тёплый пол, и залезает в ванну, удобно устраиваясь, откидываясь спиной на подушечку. Долго разглядывает множество бутыльков на бортике и, выбрав в итоге один, выливает в воду, с наслаждением расслабляясь и прикрывая глаза.       Пахнет жасмином, мёдом и лаймом, вода мерно журчит, поднимаясь выше, обволакивая густой тёплой пеной тело. Ступни немного щиплет от температуры, но Тэхён не хочет делать воду прохладнее — незначительная боль отрезвляет, доказывая, что всё происходящее — реальность, а не бредовый сон изнемождённого организма.       Что Чонгук рядом, что он не отказывается от него, что заботится и, как минимум, влюблён — это видно по глазам, по искренним улыбкам, это чувствуется в касаниях и во всём, что тот делает. С пронизывающей нежностью и бесконечным вниманием.       Хоть тот и не ответил на признание, и это нагоняет тревогу, Тэхён всё же понимает, что не стоит давить и требовать чего-то. Всему своё время, и когда Гук будет уверен в своих чувствах, Ким знает — тот об этом сообщит. Честно и искренне, как тот всё и делает.       Чонгука нет долго, минут двадцать, и Тэхён, которого разморило от жара воды, осторожно садится, размышляя, стоит ли пойти посмотреть, что там случилось. Он громко зовёт того по имени, закашливаясь сразу после, и Гук торопливо заходит, семафоря румяными щеками.       — Я там разбирался, ты как, хён? — он стягивает с себя футболку и подходит к ванне, опуская руку в воду. — Ты зачем такую горячую набрал? — возмущённо спрашивает и тянется к кнопке слива, тут же нажимая на неё. — Хочешь температуру нагнать? Нельзя же, хён, ну ты чего… — торопливо открывает воду в кране, выкручивая ручку холодной на максимум.       — Прости, мамочка, — ехидное, отодвигая ноги от струи и тут же меняя тему: — С чем разбирался?       — Попросил, чтобы не беспокоили, и забрал ампулу и таблетки — сам тебе укол поставлю, ну, и готовился ещё… — последнее смущённо улыбаясь и кидая быстрый взгляд на Кима.       Тэхён залипает, разглядывая полуголого Гука, его медовую вкусную кожу с родинками и перекатами мышц, а тот вытаскивает из кармана непонятный тюбик, снимает с себя серые спортивные штаны вместе с боксерами и откидывает одежду в общую кучку.       — К чему готовился? — хриплое, облизывая губы, помогая Чону забраться в воду. Тот, ни капли не стесняясь наготы, усаживается ему на обнажённые скользкие бёдра, близко прижимаясь к горячей влажной коже, обнимает за шею и целует, сразу ныряя языком в приоткрытый рот. Глубоко, чувственно и настойчиво.       Тэхён сокращает и без того мизерное расстояние между ними, подаётся ближе, отвечая на поцелуй, и широко ведёт ладонями от тонкой талии до лопаток и обратно, оставляя влажные, текучие, с пеной дорожки за руками, запоминая касаниями волнительную дрожь родного тела. Чонгук выгибается и ластится, подставляется под ладони, восхитительно-требовательно желая большего. У него помутневший, с поволокой взгляд и яркие зацелованные губы, когда он немного отстраняется и шепчет:       — Торопить события готовился, — выдыхает и показывает зажатый в пальцах тюбик со смазкой. Как всегда прямолинеен и искреннен. Убивает этим одного Тэхёна, который задыхается воздухом, с силой сжимая пальцы на упругих половинках задницы, которая, о боги — готова.       — Ты… уверен? — хрипом, сомневающееся. Ким боится. Что это — последствия вскрывшейся правды про Субина, что Гук себе что-то надумал или пытается забыться, или ещё что… Что они торопятся, что сейчас не время и не место, что…       — Да, хён, пожалуйста, ты нужен мне, — отчаянное, прямо глядя в глаза, — хочу быть только твоим, хён, — Чонгуку необходимо это. Ему нужно знать, что они тут, вместе — он за эти три дня успел вымотать себя страхами так сильно, что до истерик и паники. Он ведь тоже боится и сомневается, и ему нужно, катастрофически нужно почувствовать, что они тут — живые и необходимые друг другу. Ему нужно это — чуть-чуть чужой силы и немного отрезвляющей боли, смешанные с нежностью и лаской.       Нужно доказательство, что все деяния Хосока — не имеют для Тэхёна значения, что тот не отказывается из-за этого, что… Всё так же действительно любит. Ему нужно, необходимо и важно почувствовать все эти эмоции, забыться в родных-чужих надёжных руках и показать делом все свои чувства, которые он, в силу своей неопытности, не может интерпретировать верно. И на кончике языка вертится то самое заветное «люблю», но что-то тормозит и не даёт произнести.       У Чонгука, на самом деле, в голове огромный ворох не самых жизнерадостных мыслей: и про своё расстройство, и про смерть Бина и Юнги, и про дядю, и про Хосока, и про периодические изнасилования, и про похищение… Так много всего, что ему порой кажется, что всё происходящее — страшный кошмар. Ведь не может такого быть в жизни, чтобы всё и разом? Как он может справиться с таким? Как он должен жить дальше с этим всем?       А Тэхён? Он ведь пострадал из-за него, и сильно — как это отразится на их отношениях? Чонгук уже успел прикипеть и увязнуть, он уже привязался, и так крепко, что порой удивляется — а как он вообще существовал до?..       До их встречи, до этих тёплых взглядов, до такой невыносимо трепетной заботы, до нежности в каждом касании? И как он будет, если сейчас вдруг это всё потеряет? В те три бесконечно долгих дня, сидя рядом с Тэхёном, не выпуская его пальцев из своей руки даже во сне, он молился, чтобы тот быстрее проснулся и пришёл в себя, и в то же время страшился этой встречи — а вдруг оттолкнёт? Скажет, что не нужен, что отвратителен, что… виновен?       И сейчас, когда они вроде бы вместе, когда самое страшное позади — ему жизненно необходимо быть так близко, насколько это вообще возможно. До острой рези там, под рёбрами, и трясущихся рук — нужно, чтобы Тэхён затмил собой весь мир, окутал своей любовью, проник под кожу, заменил своим дыханием кровь и касаниями вылечил душу. Лишил сомнений, заменив их уверенностью, которую Гук так внезапно потерял.       Это страшно на самом деле, безумно страшно — сомневаться в том, что всё, что ты видишь, слышишь или чувствуешь, может быть не таким, какое есть на самом деле. Эта реальность — реальна? А как понять? И накрывает таким отчаянием, что выть хочется, рвать волосы на голове и… Что уж там, Чонгук себе все руки исщипал, проверяя — а он точно не спит? Точно всё на самом деле?       — Инициатива имеет инициатора, да? — со смешком, Тэхён улыбается, разряжая обстановку, — ты на это расчитывал?       — Именно так, хён, — тянется за поцелуем, лижет губы, горячо выдыхая и ёрзая, притираясь ближе.       Тэхён, забив на весь мир, на всё, что есть за стенами этой комнаты, забывается в ощущениях, принимая напор, зацеловывая лицо Гука. Проходится с нажимом руками по рёбрам, пересчитывая пальцами родинки, прикусывает подбородок и алеющими метками спускается по шее к ключицам. Не жалеет, оставляя следы, слыша шипение и чувствуя уверенную хватку в своих волосах. Это отрезвляет и вместе с тем закруживает в водовороте эмоций, выжигая тревоги и страхи подступающим горячим возбуждением.       Чонгук на ощупь выключает воду и щёлкает кнопкой слива, оставляя в ванной воды на дне, так, что она закрывает только бёдра. Пока Тэхён разошёлся на засосы-поцелуи, вырисовывая одному ему понятный узор на груди, клеймя собой, присваивая мимолётными вспышками боли около сосков и на рёбрах, Гук открывает крышечку тюбика, трясущимися руками заляпывая ладони.       В ванной душно и жарко, капельки конденсата ресчерчивают стены, ярко пахнет жасмином и… Бананом? И Тэхён подвисает в моменте, запоминая потрясающую картину взъерошенного, зацелованного, с блестящей влажной кожей Чонгука, такого румяного и греховно чувственного в его руках. Возбуждённого, опьянённого происходящим и так остро реагирующего на всё, что получает.       — Потрясающий, — хрипит, проглатывая ком, образовавшийся в горле, — обожаю тебя, — лижет размашисто губы, ныряя языком в распахнутый рот, глотая глухой стон.       Гук приподнимается на коленях, проезжаясь членом по прессу Кима, и заводит правую руку назад. На ощупь находит сфинктер и осторожно вводит палец, прикусывая немного язык Тэхёна от новых ощущений.       — Больно? — Ким приподнимает встревоженно брови и обхватывает его за талию, прижимая к себе, заглядывая за спину.       — Не…обычно, — голос дрожит от напряжения, Чону не больно и не неприятно — ему непонятно и не очень удобно, а Тэхён в очередной раз задыхается, огромными глазами наблюдая такую адски горячую картинку того, как скользит палец Гука, осторожно растягивая отверстие.       — Пиздец, чагия, — низкое, заворожённое, оттягивая половинку задницы, сжимая упругую плоть до побеления, — дай мне, — тянет руку, и Чон выдавливает хорошую порцию смазки, промазывая немного, пачкая всю ладонь Кима.       Тот растирает в руке жидкость и осторожно кружит вокруг пальца Гука, проникая указательным в горячую узость, чувствуя дрожь скользкого тела и слыша громкий выдох на ухо. Чонгук выгибается, насаживаясь на пальцы, сжимая бёдрами бёдра Кима, облизывая пересохшие губы, замирая на миг, пережидая вспышку боли.       Тэхён ловит звёздочки перед глазами, чувствуя, какой невозможно горячий и узкий Гук изнутри. Голова кружится от этой нежной бархатистости, от ощущения сдавливания расходящихся от напора мышц. Возбуждение долбит по мозгам, а член стоит так, что больно и течёт так сильно, пачкая живот и пах. Тэхён точно сойдёт с ума, когда окажется внутри этого восхитительного тела.       — Ещё, хён, — срывающимся голосом просит и тянется за отчаянным поцелуем, отвлекая себя от неприятных ощущений, когда тот выполняет просьбу, ныряя уже двумя пальцами в горячее нутро.       Чонгук громко стонет и с силой подаётся назад, насаживаясь до костяшек, спустя некоторое время оттягивая свой палец в сторону, поплывшим взглядом глядя в такие же опьянённые глаза Кима.       — Раздвинь, хён, — шепчет, и Тэхён слушается, но не так, как хотел Гук — он раздвигает ноги, раскрывая этим Чона сильнее, так, что тот наваливается на него, упираясь лбом в плечо, чтобы не завалиться назад. — Пальцы, хён, — глухо, срываясь на стон.       Тэхён двигает пальцами, раздвигает их и задевает простату, обхватывая дёрнувшегося Гука крепче за талию и целенаправленно повторяя движение рукой. Чонгуку кажется, что у него оголены все нервы — каждое касание и движение воспринимаются очень остро, на грани наслаждения и боли, оседая густым туманом в голове и всё сильнее скручивая напряжённую спираль возбуждения в паху. Так, как он и хотел — чувствуя себя живым, чувствуя себя реальным. Задыхаясь от эмоций и переполняющей… Любви? Тоски? Нежности, вперемешку с тягучей, как патока, страстью. Так много всего, что едет крыша, и всё тело трясёт мелкой дрожью.       Тэхён жадно следит за ним, резче двигая рукой, выбивая звонкие стоны, отскакивающие от кафеля, смешивающиеся с хлюпающими звуками смазки и воды, потерявшись в откровенных ошущениях, наблюдая за распалённым Гуком. Впитывая на подкорку поплывшего мозга потрясающую картину глубокой ложбинки позвоночника, медовой спины и круглых сочных ягодиц, покрытых мелкими каплями пота, переливающегося в свете потолочных ламп. Свои пальцы, исчезающие в нежном нутре, покрытые блестящей густой смазкой, начавшейся сбиваться в пену. Это край всего, что может быть — великолепно, восхитительно греховно и прекрасно.       — Потрясающий, Гук, — хрипит, кусая острое плечо, оттягивая несильно кожу и тут же зализывая покрасневшее место. Чонгук вытаскивает свой палец и этой же рукой обхватывает член Тэхёна, зажимая его в кулаке, размазывая оставшуюся смазку, вызывая этим низкий, несдержанный, облегчённый стон.       — Я готов, пожалуйста, хён, — нуждающееся, дрожащими руками открывая бутылёк, выливая на головку члена Кима щедрую порцию, тут же размазывая её. У него болят колени и трясутся ноги, напрочь сбилось дыхание — так, что в пересохшем горле больно, но так всё равно на это, пока они вдвоём сходят с ума, так требовательно и жадно наслаждаясь друг другом. Он привстаёт и подаётся вперёд, проезжаясь промежностью по члену Тэхёна, позволяя тому вынуть пальцы из себя и сжать ладонями задницу.       Чонгук упирается левой рукой в плечо Кима, а второй обхватывает его член, направляя его в себя, осторожно насаживаясь на крупную головку. Так чертовски узко, горячо и жарко. Невыносимо остро чувствовать, как толстый член медленно и тягуче раздвигает скользкие, тугие, сокращающиеся стенки, заполняя нежную глубину.       Тэхён сейчас сойдёт с ума — в который раз уже, его размазывает в пространстве, оставляя перед глазами лишь картинку с закусившим опухшую губу, невозможно румяным и заломившим брови Чонгуком. Сердце грохочет в ушах, отдаваясь обжигающими мурашками в напряжённые донельзя мышцы тела. По венам течёт огненная лава, поджигая внутренности и опаляя кости, поливая и без того полыхающее нутро керосином.       Невозможно, на сладкой грани боли туго, горячо и скользко. Эластичные стенки крепко обхватывают член, позволяя прочувствовать всей длиной частые сокращения мышц.       — Я сейчас, нахрен, свихнусь, — сквозь зубы, рычаще и сбито, до побеления сжимая кожу на напряжённых бёдрах, чувствуя, как Гук садится, полностью принимая его в себя.       — Т-так м-ммного, хён, — на выдохе, со стоном, обжигая мутным взглядом, нападая с кусачим поцелуем, отвлекая себя от тянущей боли, цепляясь и всаживая короткие ногти в кожу на плечах.       Тэхён с нажимом гладит руками тело — присваивает его себе, тяжёлыми ладонями цепляется за талию, пересчитывает рёбра, с силой очерчивает лоснящиеся бархатные контуры, собирая капли пота и тут же их размазывая, терзает маленькие бусины сосков, а потом ползёт пальцами по напряжённому животу и вниз — к возбуждённому, мокрому от натёкшей смазки и пены члену, обхватывая его и обрисовывая контуры выступающих набухших венок.       Он слизывает Гуковы всхлипы, глотает их, сплетая языки, и натурально трахает Чона ртом, не обращая внимания на текущую по подбородкам слюну — так вкуснее и слаще, так ярче и глубже, так ближе, срастаясь молекулами и атомами, переплетая дыхания.       Чонгук отзывчивый неимоверно, он расплавленным воском растекается в его руках, гнётся от переполняющих ощущений и ёрзает на бёдрах, медленно наращивая амплитуду, подаваясь вперёд и назад. Ему хорошо, ему потрясающе, так тягуче-остро, сильно и горячо. Он с громким чмоком разрывает поцелуй, отстраняется и смотрит вниз — туда, где их тела соединяются. Привстаёт и резко садится, до громкого шлепка и всплеска воды. Неопытно и неуклюже, но так старательно и дерзко. И ещё. И ещё — выпрямляясь, гибко насаживается, глядя в глаза, жарко выдыхая, напрягая бёдра до ноющих мышц.       Тэхён встречает его очередное движение, подкидывает над собой и съезжает вниз, практически укладываясь на дно ванны, удерживая скользкое тело под бёдрами руками. Упирается удобнее пятками в дно и толкается, резко и мощно, выбивая из Чонгука звонкий выкрик и слёзы, попадая с размаху в простату. И больше не останавливается — творит вакханалию, вбиваясь в потерявшегося Гука, оглушённый стонами, мокрыми шлепками бёдер о бёдра и собственным хриплым, затруднённым дыханием.       — Давай, Гук-а, — рычит натурально, из последних сил сдерживаясь, чувствуя скорую разрядку от такой острой стимуляции, ощущая всё туже и быстрее сокращающиеся мышцы сфинктера.       Чонгук мычит громко и обессиленно падает на Тэхёна, не удержавшись на подкосившихся руках. Он теряется в пространстве, его выкидывает из этой вселенной, схлопывает в наношар и взрывает ярким фейерверком, ослепляя на долгий миг, оглушая оргазмом, остро проходящимся по нервам. И Тэхён идёт за ним, окольцовывая за талию крепко руками, прижимая с силой к себе, прикусывая ключицу, на остаточном движении толкаясь в пульсирующее нутро.       — Я с тебя теперь не слезу, — ленивое и сиплое, сорванным голосом, распластавшись поверх Кима в остывающей воде.       — Это обещание или угроза? — хмыкает, целуя красное пятно на плече. Чонгук вообще весь им помеченный, в наливающихся засосах на шее, груди и ключицах — потрясающе его, весь, от взъерошенной макушки до розовых пяток.       — Я ещё не решил, — улыбается счастливо и охает, когда Тэхён переворачивает их набок, выскальзывая из натруженной задницы.       — Я в любом случае не против, — мягко, ласково и нежно целуя опухшие губы. — Весь мой, — довольное и урчащее. Чонгук выглядит невозможно прекрасно: зацелованный, затраханный, с ярким румянцем и блестящими глазами. Он ластится и жмётся ближе, шарит руками по телу Тэхёна и морщит счастливо нос, чмокая в середину груди Кима.       — Мыться и вылезать? Укол ещё надо поставить тебе, и таблетки выпить, — приподнимается и нажимает кнопку слива, деловито рассуждая вслух: — Я бы ещё перекусил, ты хочешь?       — Я бы да, — хмыкает и уже серьёзно говорит, заглядывая в глаза: — Чагия… Я за тебя, помнишь? — ему несложно было догадаться о мыслях Гука. — В любом случае, что бы ни случилось, понимаешь? — укладывает тёплую ладонь на мокрую от воды и пота щёку, проходясь большим пальцем по шрамику. — Я весь твой, и… — замолкает ненадолго, подбирая слова, а потом тихо и спокойно говорит: — Ни в одном из миров не существует такого, что могло бы меня оттолкнуть от тебя, чагия.       У Чонгука текут слёзы от переизбытка чувств, он часто кивает головой и тянется к губам, получая трепетный, нежный и такой успокаивающий поцелуй. Облегчение затапливает, хочется остаться вот так, в моменте: лёжа близко-близко, путая дыхания и сплетаясь жаркими конечностями после секса в остывающей воде.       

°

      — Хён! — Чонгук всё же не выдержал и радостно кинулся к Тэхёну с объятиями, не обращая внимания на окружающих, — я так рад за тебя!       Они в большом светлом коридоре, в здании суда, где только что прошло последнее заседание по делу об убийстве Чон Хосока. И хоть Гук и знал, что приговор будет оправдательным, всё равно безумно волновался, нервничал и переживал. Руки до сих пор трясутся, сердце грохочет в ушах, в горле пустыня, но сейчас, получив официальный вердикт, накрывает облегчением, снимая тяжкий груз ожидания с плеч.              Они здесь всей своей компанией, радостно улыбаются, тихо переговариваясь между собой. Все в парадных полицейских формах, кроме Джина, ему позволено ходить в гражданском, и сейчас он единственный не мучается от духоты, царящей в здании. Он в светлом тонком костюме и рубашке, расстёгнутой у ворота.       — Спасибо, чагия… — Тэхён шепчет еле слышно и обнимает в ответ, легко покачиваясь, мимолётно мажа по кончику носа губами — всё же не одни тут находятся.       Тэхён, наверное, больше переживал за Чонгука — заседание пролетело мимо него, а вот напряжённый, бледный, волнующийся, с испариной на лбу Гук остался в памяти чёткой картинкой.       — Кхм, господин Ким… — адвокат Тэхёна, худощавый улыбчивый мужчина, неловко прокашливается, обращая на себя внимание, — там репортёры фотолинию организовали, будете с ними беседовать?       — Разумеется, — мрачное. Тэхён ненавидит журналистов, поэтому с трудом договорился о том, чтобы заседание было закрытым. — Господин Джан, — Кима озарило, он тормозит отошедшего адвоката, — вы сможете сами ответить им? Разговор же будет о ходе дела и вынесенном вердикте, кому, как не вам…       — Ох, я конечно, с превеликим удовольствием! — адвокат аж светится, ведь дело Сатаниста на слуху у всех, и попасть в большое количество репортажей и статей — удача для его карьеры и репутации. И неважно, что разбирательство изначально было выигрышным, суть-то не меняется. Тем более, он и дальше будет работать, но уже с Чонгуком, а значит, если что — сможет ответить и на вопросы по поводу его дел.       На улице душное и жаркое начало сентября. Тэхён, вышедший из дверей первым, удивлённо оглядывает огромную толпу журналистов, собравшихся на белой широкой лестнице здания и натащивших невероятное количество техники. Микрофоны, камеры, какие-то непонятные стойки с натянутыми белыми полотнами — Тэхён не имеет понятия, как они называются, разнообразные штативы и вспышки.       Адвокат, вышедший следом, деловито улыбается и тут же меняется в лице, оглушённый шквалом громких вопросов.       — Какой вердикт вынес суд?       — Что вы можете сказать в своё оправдание за убийство человека?       — Когда начнётся рассмотрение дела о наследстве Чон Чонбина?       — Когда закончится рассмотрение дела о сатанисте?       — Чонгук, вы признаны недееспособным и всё равно давали показания?       — Кто сейчас управляет компанией Чонсу-Групп?       — Полиция не умеет работать, раз не смогли раньше понять, что Чон Хосок — маньяк-убийца? Вы же долгое время с ним близко общались!       — Почему с Чон Намги задержаны ещё двенадцать человек? Какие преступления им инкриминируют?       — Вы скрывали смерть брата, чтобы получать его долю дохода? Чувствуете ли вы свою вину?              Толпа напирает, журналисты перекрикивают друг друга, закидывая вопросами опешившего Тэхёна и, что удивительно, злого Чонгука, сдвигая всё ближе к ним хлипкое ограждение, которое сами же и установили.       Тэхён с подступающей паникой смотрит на репортёров, он неожиданно даже для самого себя испугался представшей картины. Они все… Как стадо — с какой-то злобой и безразличием нападают, требуют и кричат, трясут руками с микрофонами и отпихивают друг друга в стороны, в их глазах ничего адекватного, лишь жажда наживы. Как голодные животные, завидев свежее мясо — кидаются, готовые идти по головам своих же. Страшно до ледяных мурашек на спине.       — Чон Чонгууук! — откуда-то с галёрки, но в рупор, — почему вы отказались писать заявление на Намгиии?!       Чонгук вздрагивает, хмурится, скрипит зубами и, скорее машинально, делает шаг вперёд, закрывая собой застывшего в ступоре Кима.       — Давайте по очереди, господа, прошу, — адвокат громко говорит, обращая внимание репортёров на себя, — я отвечу на все ваши вопросы…       — Пошли, хён, — Чонгук негромко говорит Тэхёну и быстро идёт вдоль стены здания, заворачивая за угол, скрываясь от бегущих за ними и продолжающих выкрикивать вопросы журналистов.       — Пиздец, конечно, — Ушик упирается руками себе в колени, пытаясь отдышаться — они практически летели до закрытой парковки к машинам, — уёбки конченые.       — Поддерживаю, Ушик-ши, — Джин машет руками себе на лицо, хоть так немного освежаясь, — это же кошмар! Вы в курсе, что мне за последнюю неделю написали больше двухсот раз? И всё с вопросами о сатанисте и деточке! Кошмар!        — И ты вот с таким жил почти год? — Тэхён тихо, с ужасом в голосе спрашивает Чонгука, который лишь дёргает плечом и кивает в ответ. — Ебануться же можно…       — А поехали в тот ресторанчик с морепродуктами? — Джин предлагает, задумчиво наблюдая, как особо ретивый и инициативный писака враскорячку перелезает через высокий забор стоянки, роняя в итоге камеру на асфальт и цепляясь поясом за острый металлический штырь. — У них там есть отдельные комнаты, можно будет посидеть спокойно…       — Да, поехали, жрать хочу пиздец как, — Ушик поддакивает, — скинь нам адрес,— получает кивок от Сокджина, цепляет на лету ключи, которые ему кинул Соджун, и разворачивается в сторону машины, на которой они приехали.       — Нам тоже, — Тэхён расстёгивает форменный пиджак и расслабляет узел душащего галстука, вдыхая полной грудью.       — Я с вами, хочу выпить, — Джин подмигивает Чонгуку, — потом свою детку отсюда заберу, у меня кошмар как много вопросов, ответы на которые я трезвый не смогу переварить.       Тэхён хмыкает, по привычке тянет ладонь Гуку и тормозит сам себя, сжимая пальцы в кулак и хмурясь — вокруг репортёры, и будет сложно потом объяснить, почему он ходит за ручку со своим стажёром.       — Ты же, вроде, и так всё знаешь, Сокджин-хён? — Чон удивлённо переспрашивает, шагая рядом с Джином.       — Нет, я же только в общих чертах, и то — какие-то неважные крохи информации! — возмущённо восклицает и забирается на заднее сиденье машины Тэхёна, не прекращая говорить: — Я про Хосока всё понял, а вот каким боком там твой дядя, и что вообще дальше было — не в курсе.       Чонгук мычит понятливо и тоже усаживается в машину. Тэхён, сидящий за рулём, выжидательно на него смотрит, а Гук, растерявшись, приподнимает брови и неуверенно тянет ему ладонь — они всегда ездят, держась за руки. Тэхён широко улыбается и цокает, закатывая глаза. Тянет руку Чона к себе, аккуратно чмокает в центр раскрытой ладошки несколько раз и, под умилительное пищание Джина, мягко говорит:       — Ремень, чагия. Пристегнись.       Чонгук морщит нос и делает, что сказано: суетливо пристёгивается, алея щеками. Ему непривычно и неловко, что Тэхён вот так спокойно и открыто демонстрирует свои чувства при посторонних. Раньше Гук бы, наверное, в такой момент захотел натянуть рукава на пальцы и панамку на голову, чтобы не видели и не смотрели, а сейчас же хочется прятаться в объятиях Кима, зарываясь носом ему в шею. Тэхён, так внезапно и желанно, вдруг стал оплотом надёжности и спокойной опоры.       — Ваай, какая прелесть, божечки мои, я сейчас скончаюсь от восторга! — Джин елейно тянет и хлопает в ладоши, — какие бубочки, а? Я прям люблю вашу любовь!       Чонгук смущённо закусывает губу, опускает голову и из-под ресниц косится на Тэхёна, который сидит, расплывшись довольной широкой улыбкой во все тридцать два.       Весь последний месяц пролетел на огромной скорости, завалив Гука и Тэхёна делами, разбирательствами и документами. Вызовы в суд, встречи с адвокатами и другими потерпевшими и пострадавшими, судебные слушания, допросы Тэхёна по всем делам, связанным с сатанистом — и его убийство, и как шло расследование; допросы Чонгука — и по поводу связи с Хосоком, и по поводу расстройства, и по поводу наследства, и по поводу смерти Субина и отца, и, конечно, по ещё многим поводам из-за Намги; отчёты Тэхёна — огромное количество, чуть ли не по каждому шагу расследования, и напряжённые переживания из-за всего вышеописанного — ежедневная выматывающая суровая действительность.       Хосока посмертно осудили за все его убийства, признали его виновным в смерти девяти человек (Чон Чонбин, Чон Субин и Кан Джиён тоже вошли в этот список), признали его виновным в похищении Тэхёна и Чонгука, и признали его виновным в попытке покушения на жизнь Пак Богома.       Чон Намги задержан, как и его подельники: судья, вынесший вердикт о том, что авария была несчастным случаем; люди из полиции, которые подтасовали и скрыли многие улики и преступления за время общения с Намги — за взятки покрывали огромное количество махинаций, и не только со смертью Субина; задержали психиатра, который проводил лечение Гуку и его маме, и который намеренно скрыл истинный диагноз от Чонгука и продавал сильные психотропные препараты Намги — для доведения до сумасшествия мамы Гука и Бина; и многие другие, причастные к большому количеству преступлений.       Дела, конечно, будут идти ещё очень и очень долго, но всё же они расследуются, а значит, рано или поздно все виновные получат по заслугам.       В машине благодатная прохлада — Тэхён включил кондиционер на полную, играет тихо музыка, и Сокджин торопливо вводит адрес ресторана в навигатор.       — Ты про дядю хотел узнать, хён? — Гук откашливается и спрашивает, полубоком оборачиваясь на Джина.       — Да, деточка, — кивает согласно и придвигается ближе, усаживаясь в центр сиденьев, — ты всё же не стал писать заявление, да?       — Мгм, — хмурится и кусает щёку изнутри, подбирая слова. — Я советовался с юристами, и, в общем, у нас получилось сделать так, что я выступаю как свидетель и пострадавшая сторона, но обвинителем не являюсь. Я не захотел предавать огласке историю с насилием, — скованное и сухое, отводя взгляд, — ведь Хосок уже мёртв, а Намги и так получит очень долгий срок.       — Соджун помог, нашёл хорошего человека, — Тэхён встревает, и Гук согласно кивает, соглашаясь с ним.       — Да, Намги всё равно отвечает за смерть папы и Бина, за махинации и манипуляции, за соучастие и пособничество.       — Ещё взятки и сговор, — Тэхён опять встревает, а Джин заинтересованно спрашивает:       — А как же его деньги? Я думал, он отмазаться сможет от большей части обвинений…       — Как оказалось, большинство своих расходов на, как раз таки взятки и Хосока, он оплачивал из личного кармана, видимо, чтобы не светиться, а доступ к деньгам компании ему закрыли, — Чонгук хмыкает, — так что он на мели, и все его подельники от него отвернулись, спасая свои шкуры.       — Осталось с наследством разобраться, ну и там с Намги не на один год всё затянется, но Гука это напрямую касаться не будет, — Тэхён поддерживает разговор, уверенно ведя машину по улицам города.       — Почему? — Джин поднимает удивлённо брови, спрашивая.       — Потому что там разбирательства с подкупленным судьёй, с купленными полицейскими и прочими, которые сначала оформили убийство как несчастный случай, потом скрыли смерть Субина и намеренно лгали Чонгуку, скрывая его расстройство.       — Да, господин Джан сказал, что тех моих показаний, которые уже есть, хватит, а доказывать дееспособность, вообще не пришлось, — Чонгук хмурится, вспоминая, как они с Тэхёном и юристами изучали назначаемую в таких случаях судебно-психиатрическую экспертизу.       — Намги не стал заявлять, да? — Джин смотрит на Гука, а тот кивает, отвечая:       — Да. А раз по закону существует презумпция дееспособности, и изначально любой гражданин нашей страны таковым считается, то мне не нужна судебная экспертиза для этого дела.       — А для наследства?       — Пока нет, там даже пока что родня не очень шевелится, — Тэхён снова встревает, выкручивая руль и заезжая на парковку ресторана, — так что, будем надеяться, всё пройдет гладко. Хотя это маловероятно, скорее всего, все ждут, пока шумиха поубавится, — тормозит и глушит двигатель, оборачиваясь на задумавшегося Джина.       — Это что получается, Хосок посмертно осуждён, дядя сядет далеко и надолго, Тэхёна оправдали, а Гук будет спокойно жить, получив наследство? — медленно спрашивает, соединяя картинку в голове.       — Ну… Если очень сжать и упростить информацию, то да, — Чонгук улыбается ему, а тот счастливо хлопает в ладоши, воодушевлённо восклицая:       — За это я сегодня буду много-много пить! Прелесть какая, а? Мне срочно нужен Лонг-Айленд! Арбузный! — он довольно выбирается из машины, а Тэхён смотрит на Гука, удивлённо его спрашивая:       — Арбузный? Такой вообще существует?       — Не знаю, хён, — легко пожимает плечами и улыбается, — думаю, даже если и нет, то Джин-хён это исправит.       

°

      — Дорогой, Юнги — это Чонгук. По сути, ты ревнуешь его к самому ему. Понимаешь?       Намджун с отеческим теплом смотрит на Тэхёна, мягким голосом разговаривая. Они в просторном и уютном кабинете, с отделкой из тёмного дерева с вкраплениями зелени, на тридцать втором этаже офисного здания, где Джун и арендует помещение. Намджун — высокий, улыбчивый и добродушный мужчина, он одет в белую рубашку и горчичного цвета брюки.       За окном поздний осенний промозглый вечер — никак иначе, ведь Тэхён работает с утра до ночи, вот и приходится выкручиваться. Он в форме — не успел переодеться, у него уставший, помятый вид, серая из-за недосыпа кожа и огромные круги под глазами.       С момента вынесения оправдательного приговора прошло два месяца, и, вроде бы, общественность давно должна была успокоиться, но нет — дела с наследством, Намги и его подельниками только набирают обороты, вызывая нескончаемую шумиху в прессе и порой настолько абсурдные сплетни, что в последнее время ни Тэхён, ни Гук не читают и не смотрят новости.       — Конечно, я понимаю, Намджун-ши! — несколько отчаянное. — Но, бляя… Как же это сложно, у меня в мозгу не укладывается. Не сходится пазл, Чонгук же видит его с другой внешностью, он был в него когда-то влюблён, а сейчас он вообще… — Тэхён замолкает, жмурится и зажимает пальцами переносицу, устало выдыхая и уже тише продолжая: — Гук отдаляется от меня, такое ощущение, что избегать меня начал, а про близость я вообще молчу…       Джун смотрит на сгорбившегося, кажущегося маленьким в удобном тёмно-зелёном кресле, потерянного Тэхёна, у которого руки мелко дрожат, и который действительно очень переживает за происходящее.       — Дорогой… — очень сочувствующее, — я не имею права тебе рассказывать, но… — Намджун вздыхает, поджимает губы и встаёт из-за стола, обходит его и садится напротив Тэхёна в идентичное кресло. — Ты же знаешь про Субина, верно? Что с ним происходило, и как он появился?       — Разумеется, — мрачное, — Хосок мне в подробностях рассказал, а что?       Тэхён не вывозит. Всего того, что сейчас происходит, он просто не вывозит. Сил нет никаких — ни физических, ни моральных, он вымотан, выжат и существует сейчас на грани нервного срыва. Он до конца ещё не вылечился, постоянная слабость и истощённость дают о себе знать: Тэхён рассеянный, раздражённый и агрессивный.       Огромный завал дел на работе, отсутствие хоть какой-либо помощи — Гук уволился, и постоянное напряжение из-за навалившихся проблем в связи со смертью Хосока, последующими расследованиями и начавшейся терапии Чонгука. Тэхён не может быть не в курсе происходящего, он не может не вмешиваться, не интересоваться и не переживать.       Ким физически не может не думать о Гуке. Он накручивает и накручивает себя, съедаемый ревностью и вдруг появившимися подозрениями. Ведь Чонгук, видимо, действительно любил Юнги, пусть и по-юношески невинно, но… Если тот появился в самый сложный момент — это ведь что-то значит. Именно Юнги проходит через пиздец и все стрессовые ситуации, именно ему Гук доверял больше, чем себе, именно его считал сильным и надёжным, и именно у него единственного искал защиты. И сейчас этот «человек» присутствует в их отношениях — у Тэхёна постоянно в голове та фраза о том, что Юнги и Субин всё видят и слышат, и это…       И это высасывает абсолютно все силы, сжигает внутренности неконтролируемыми, вязкими, как тина, сомнениями. Не в Гуке, нет. В самом себе.       — Дорогой, я с Чонгуком… — Джун очень, предельно осторожно говорит, подбирая слова. — Мы работаем над этой травмой, понимаешь? Чонгук… — касается тёплой сухой ладонью ледяных пальцев Тэхёна, обращая на себя внимание, и продолжает, глядя в глаза: — Он на стадии принятия того, что произошло с Субином. И это… Несёт определённые последствия и изменения, дорогой.       Тэхён круглыми глазами смотрит, а потом горько усмехается и с силой жмурится, растирая ладонями лицо. Ерошит волосы на затылке, спутывая пряди тонкими пальцами, длинно выдыхает, а потом севшим, глухим голосом спрашивает:       — И что мне делать?       — Ничего, — Намджун мягко улыбается, — дорогой, не накручивай себя из-за этого, хорошо? Чонгук большой молодец, и то, что он не мог принять раньше — он уже принимает сейчас, понимаешь? Желание Субина — это желание Чонгука, его подсознания, а значит, его психика сможет справиться с этой травмой. С минимальными последствиями. Это как… — Джун замолкает ненадолго, — это как если бы вся травма происходила под моим надзором, понимаешь? Не в плане, что я бы стоял рядом и смотрел, а в плане, что это одновременное принятие и проработка. И это хоть и облегчает ситуацию, но всё же очень тяжело.       Тэхён хмурит брови, переваривая информацию, а Намджун раздельно, пытаясь правильно донести мысль, мягко говорит:       — Субин — это Чонгук. И у Чонгука будут проявляться его какие-то черты, привычки, страхи и сомнения. Понимаешь? Все трое — это Чонгук. Подумай, каково бы тебе было, если бы ты вдруг начал хотеть что-то очень непривычное, а твоё тело это помнит? Представь, что ты в одно прекрасное утро вдруг захотел сельдереевый смузи и точно знал, как его готовить, хотя до этого считал подобное мерзкой гадостью? Если бы вдруг в твоей голове возникали мысли, которые никогда раньше не могли возникнуть? Чонгук сам, своей памятью начинает вспоминать случившееся с Субином, понимаешь? Они сливаются в единое сознание, дорогой.       — Он меня боится, да? Там же насилие… — мёртвым, сухим голосом. Одна только мысль о том, что Гук боится его, что он захочет в итоге уйти, или будет не доверять… Что будет сравнивать, или ещё хуже — представлять то, что было в прошлом, во время их близости… Вызывает ледянящий ужас — Тэхён не хочет напоминать собой о кошмарах, не хочет быть причиной новых.       — Нет, я не думаю, — Намджун качает головой и откидывается на спинку кресла, поднимая взгляд к потолку. Недолго молчит, а потом медленно говорит, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово: — Поговори с ним. Может ли быть такое, что он тебя в чём-то не так понимает? Или ты его? — смотрит на Тэхёна, — он тебе прямо отказывает, или ты это сам додумал? Не решай за него, дорогой, я знаю, что это сложно, но… Поговори с ним. Расскажи ему все свои переживания и послушай, что он тебе ответит.       Тэхён надолго замолкает, соловело уставившись в мягкий тёмно-коричневый ковёр на полу. Чонгук ведь действительно не отказывает, но он… Будто стал зажатым, стеснительным и… пугливым? Он дёргается от громких звуков, вздрагивает, если Тэхён внезапно его касается, и всегда тормозит ситуацию, если вдруг поцелуи начинают приобретать более откровенный характер.       Чонгук будто снова стал тем собой, каким был до начала их отношений, он часто извиняется и… Будто хочет выслужиться или вымолить… прощение? Тэхён изумлённо понимает, что — да. Это всё похоже на то, будто Гук чувствует огромную вину и… наказывает себя. Возможно, даже неосознанно. Так ведут себя маленькие дети, натворившие что-то очень плохое, а потом с ужасом ждущие наказания, когда правда вскроется.       — Он винит себя за что-то, да? — неверящее, удивлённое и растерянное.       Намджун легко пожимает плечами и улыбается, показывая ямочки на щеках.       — Ты должен задавать этот вопрос не мне, дорогой. Поговори с Чонгуком, только он может дать тебе ответ.

°

      — Гук-а, посмотри на меня? — они дома, лежат в кровати, и Тэхён осторожно обнимает Чона со спины, утыкаясь носом ему в шею.       В комнате полумрак — светильник приглушён на минимум и освещает всё тёмным, мягким, жёлтым светом. Чонгук съёживается, но всё же разворачивается к Киму лицом, осторожно обнимая того за талию. Руки у него ледяные, и сам он… Будто замёрзший. Не снаружи, нет, а изнутри. Тэхён не знает, как начать разговор, не хочет ни в чём обвинять и не хочет давить как-либо, но…       — Я тебя люблю, чагия, — тёплое, немного болезненное, с капелькой отчаяния, — очень-очень сильно, душа моя.       Чонгук смотрит на него огромными глазами, закусывает нижнюю губу, кивает нерешительно и опускает голову, пряча виноватый взгляд, рассыпая на общей подушке волосы.       — Мне Намджун сегодня посоветовал поговорить с тобой, — Тэхён чувствует, как Гук вздрагивает от этих слов, и тянет его к себе, крепко обнимая, опутывая руками и ногами, прижимаясь губами ко лбу. — Я очень сильно боюсь тебя потерять, чагия. Я… — он почти шёпотом говорит, цепляясь ладонями за ткань футболки на спине, в которой Чонгук в последнее время спит. — Мне кажется, что ты отдаляешься, чагия, что я тебя чем-то напугал или, я не знаю, может, обидел? Прости, солнце, если это так, но, пожалуйста, не закрывайся от меня, это… Больно, — он выдыхает последнее слово и жмурится, не давая Чонгуку выбраться из кольца рук.       — Хён, — такое потерянное, — прости, — прижимается уже сам, тесно-тесно, зарываясь лицом между шеей и подушкой, — прости, — цепляется отчаянно, всхлипывает и трясущимися пальцами сжимает тёплую кожу на спине Тэхёна — тот по уже выработавшейся привычке спит без верха.       — Мне не за что тебя прощать, чагия, хей, — немного отстраняется, давит собой на зажмурившегося Чона, укладывая того на спину, нависает над ним и заполошно зацеловывает мокрое от слёз лицо, держа его в ладонях, — ну же, я в любом случае за тебя, помнишь? Я рядом, что бы ни произошло, солнце, хей, — целует щёки, переносицу, кончик носа, бровь, лоб, снова кончик носа и изумлённо замирает.       Чонгук смотрит на него — уязвлённо, но так доверчиво и открыто, в самую душу — откровенно смотрит разными глазами. Левый привычно тёмный, а правый… уже единожды виденный — светлый.       Тэхён медленно ведёт большим пальцем по горячей щеке Гука, стирая слезинку с нижних ресниц, мягко улыбается и целует. Нежно касается губами правого века, а потом левого. Отстраняется немного и, кажется, едет крышей, ведь Чонгук сам тянется к нему, неуклюже и неловко впечатываясь мокро-солёными губами в губы.       Возможно, Тэхён сумасшедший. Возможно, Намджун волшебник и знает обходные тропы, чтобы смочь пробраться в чужой мозг и вправить мысли — сегодняшний сеанс длился в два раза дольше обычного. Сути это не меняет, ведь почему-то Тэхён смог принять правду: Чонгук это и Субин, и Юнги тоже. И если он любит Чонгука, то он должен любить и тех двоих. Это как… рука, нога, ухо или нос — части любимого человека. Такие, какие есть.       И эта мысль, это знание, что самое удивительное, перестало приносить дискомфорт. Тэхён перестал их разделять и на самом деле принял истину, поверил, осознал и готов идти дальше. Юнги, тот, в которого Гук был влюблён — мёртв. Юнги, который сейчас есть — часть Чона, и последний это осознаёт. Ревность отступила, оставив после себя недоумение — как Тэхён вообще мог додуматься ревновать?       Сейчас, трепетно и нежно целуя Чонгука, хочется показать ему все свои чувства, хочется показать, что он его любит, не на словах — на деле, что не оставит и действительно в любом случае будет рядом. Не оставит, не уйдёт, не передумает и не предаст.       Чонгук ведь… Течёт по венам, заменяет кислород и присутствует в каждом атоме Тэхёна, в каждой, даже самой маленькой, частице его души. Чонгук, он весь его — абсолютно весь. В любом своём виде или состоянии. И это такое болезненное и вместе с тем тягуче-сладкое счастье — понимать, что ты нашёл своего человека, что лёгкие спирает от невозможности вдохнуть, а сердце готово взорваться и изнутри пробить рёбра, выпав радостными ошмётками в руки своего владельца — Чонгука.              Наверное, Тэхён всё же сумасшедший — умные книжки говорят, что не бывает безусловной любви, если вы не связаны близким кровным родством, но он готов с ними бесконечно и яростно спорить, потому что любит Чонгука именно так — безусловно. Принимая того полностью, не пытаясь изменить или исправить для себя, но пытаясь помочь — так, как того желает сам Чонгук.       — Ты моё всё, чагия, — голос хрипит, а руки трясутся, — я невозможно сильно тебя люблю, — и разные глаза в ответ сияют искренним, тёплым счастьем.              — Ты хотел поговорить, да? — Гук тихо спрашивает, а Тэхён не может сдержать улыбки, кивая в ответ на вопрос. Он уверен — теперь всё наладится, Намджун был, как и всегда, прав — стоит лишь всё обсудить. Честно и откровенно.       Чонгук… Он на самом деле не такой сильный, каким его считают большинство окружающих. Он тоже сомневается, тоже боится и переживает. Так, как умеет, так, как привык — в одиночестве.       Всё случившееся очень сильно ударило по нему, подкосило и выбило твёрдую почву из-под ног, отправив в свободый полёт, который больше похож на падение в пропасть.       Чонгук ощущает себя не собой. Периодически хочется курить, периодически всплывают мутные картинки воспоминаний, где он в непонятных местах, в непонятном состоянии — скорее всего, под наркотой, с непонятными людьми. Он вспоминает диалоги и реплики, которые никогда не говорил, он вспоминает свои-чужие эмоции и чувства. Вспоминает постоянное тоскливое обречённое одиночество, но не то, к которому привык, а то, которое доводит людей до депрессии и суицида.       Страшно. Обидно. Больно.       Чонгук чувствует огромную вину, и в основном перед Тэхёном, ведь, получается, он не такой уж и хороший, не такой правильный, он грязный, испорченный и не заслуживает того отношения, которое получает.              Тэхён ведь, наверное, хочет себе нормальных отношений, с нормальным во всех смыслах этого слова человеком, а не… Психа с расстройством и огромным ворохом проблем. И почему-то поговорить об этом вдруг стало трудно. Стыдно, смущающе и неловко — и Чонгук понимает, что это уже не его, ведь он любит, чтобы честно, но ничего поделать не может.       Появившийся страх, что Тэхён оттолкнёт, настолько сильный, что сковывает ужасом душу и вынуждает трусливо и виновато молчать — незнакомо-привычно.       Наверное, Намджун всё же волшебник — он смог помочь понять, что не стоит бояться будущего, каким бы оно ни было, что не стоит закрываться от Тэхёна, ведь это будет только усугублять ситуацию. Намджун каким-то образом смог заполучить доверие Субина и достучаться до него.       Это пугает и радует.       Чонгук хочет быть хорошим, хочет быть достойным, хочет быть любимым. Хочет сам любить, но… Чувствует себя неполноценным, ведь где-то там, в сознании, заперт Юнги, который больше не показывался, и неизвестно, когда покажется вновь.       Чонгук действительно считает себя виноватым. Он источник и начало всех проблем Тэхёна, и это просто убивает, выматывает и заставляет сомневаться в самом себе и окружающем мире — а вдруг кто-то опять лжёт, ища собственную выгоду?       Почему-то Тэхёна такие мысли не касаются. Чонгук ему доверяет, наверное, даже больше, чем самому себе.       Да, Намджун прав — Гуку нужно рассказать хёну о своих переживаниях и чувствах, хотя бы попытаться, и поэтому Чонгук, тесно-тесно прижимаясь к Киму, набирается храбрости и, уткнувшись носом в ключицы, говорит самое то, что вызывает больше всего сомнений:       — Я становлюсь другим, хён. Не самим собой, и перестаю быть тем, кого ты знал, — бубнит еле слышно и жмурится, выдыхая с отчаянием, — и я… Мне Намджун-хён говорил, что это нормально в моём случае, но я…       — Чагия… — мягко-мягко, целуя в макушку, — я не буду повторяться о том, что я рядом в любом случае, хорошо?       — Ты и так повторился, — со смешком.       — Йа, Чонгук! — наигранно-возмущённое, радуясь в душе, что разговор, хоть и тяжёлый, всё равно идёт с лёгкостью. — А мне понравился Субин, знаешь? — тепло улыбается, вспоминая Бина, и смотрит в разные до сих пор глаза.       — Что? — таращится удивлённо, а Тэхён чмокает его в кончик носа и кивает, отвечая:       — Он очень сильный, и уберёг тебя от большой травмы. Я думаю, что он очень хороший, и я ему благодарен, — с трепетом проводит подушечкой большого пальца под светлым глазом, — он часть тебя, чагия, и я его тоже люблю.       У Чонгука почему-то текут слёзы и щемит сердце, душу затапливает огромной волной чувств, в которых намешана куча всего: нежность, благодарность, облегчение, тоска и… Счастье? Он всхлипывает и утыкается носом в ключицы Тэхёна, цепляясь пальцами за тёплую кожу на его же спине.       — Хей, чагия, ну ты что… — мягкое-тёплое, а Гук рыдает, сотрясаясь всем телом, отпуская напряжение и освобождаясь от сомнений.       — Я очень хочу сказать тебе, что люблю, но почему-то не могуу, — гнусаво тянет, заглядывая в глаза и шумно шмыгая носом.       — Мне и не нужно, солнце. Я и так знаю, ладно? — улыбается, тоже чувствуя неимоверное облегчение, — не закрывайся от меня, пожалуйста, хорошо? — шепчет и укладывает ладонь на горячую щёку. — Мои чувства к тебе… Касаются всего тебя, понимаешь? А Субин и Юнги — это ты, — смотрит в глаза серьёзно и, дождавшись слабого кивка, мягко целует, нежно и ласково.       — Прям всё-всё рассказывать? — бубнит, с каплей лукавства, улыбаясь Тэхёну.       — Конечно, тогда я не буду придумывать себе всякую… — хмыкает и чмокает звонко в губы, — ересь, и ревновать тебя к тебе же.       

°

      Юнги едко смеётся, вспоминая сегодняшний разговор Тэхёна и Чонгука.       — Развели, блядь, сопли, — саркастично тянет сам себе, — розовые сопли на ебучих единорогах, которые срут ебучими бабочками и жрут, блядь, ебучую радугу, — недолго думает, а потом во весь голос орёт: — Бесите, ублюдки!       Но ответа нет, даже привычно огрызающийся Субин уже не отвечает.       Юнги очень зол и раздражён, в груди клокочет и разрастается недовольство происходящим. Ему мало, катастрофически мало тех наказаний, которые получили его обидчики. Он хочет мести — жестокой, кровавой и яростной. Такой, чтобы выжигающей душу ненависти не осталось ни капли, чтобы после отомщения можно было вдохнуть полными лёгкими свежий воздух победы и быть счастливым.       Юнги… разочарован. В Чонгуке, в Тэхёне, во всех окружающих. Он опять заперт в своём сознании, и даже единственного собеседника потерял, и это неимоверно… бесит.       Бесит Намджун, пытающийся «помочь» и толкающий якобы правильные речи, на которые повёлся Субин, бесит Тэхён, строящий из себя святошу и непонятно чего добивающийся — Юнги ему абсолютно не верит и подозревает, что тот возится с Чонгуком из-за денег. Все копы — продажные, а этот решил отхватить кусок побольше, тупо дождавшись, когда лошара Гук получит наследство.       Юнги строит грандиозные планы, теперь ведь может, и… Выжидает подходящего момента — просто-напросто вынужден, ведь сам, по своему желанию, не может захватить сознание Гука. Но он не унывает, уныние — это Тэхён, и ждёт. Терпеливо ждёт, ему ведь не впервой.       

°

      ...Ощущение нереальности происходящего давит на и так тяжёлую от недосыпа и пронизывающего холода голову многотонным грузом. Всё это утро кажется пропущенным через блёклый фильтр не очень хорошей камеры, и Тэхён, стоя в проёме железной решётчатой двери, ведущей в одиночную камеру временного заключения, будто со стороны отрешённо разглядывает представшую ему картину.       Ох, не зря ему интуиция орала этим зимним утром, ох, не зря.       После того долгого откровенного разговора, бывшего несколько месяцев назад, у них, вроде бы, всё наладилось, они счастливы и любимы… Но сегодня, всё время, пока они с Чонгуком уютно завтракали, пока собирались и сладко-сладко прощались перед выходом, тревожное предчувствие не отпускало, свербя напряжением черепушку.       Тэхён ловит дежавю, оторопело разглядывая обрюзгшее, опухшее голое тело, медленно качающееся на непонятной верёвке, по виду сделанной из простыни и привязанной к решётке вентиляционной шахты под потолком.       — Чон Намги. Уныние, я так полагаю, — подошедший судмедэксперт, запакованный в белый защитный костюм, занимающий теперь должность Чимина, хмыкает, — умер примерно три часа назад, на спине знак, очень похожий на сатаниста, но всё же не он.       Тело поворачивается спиной, и Тэхён видит картину целиком: неровный круг, внутри которого семиконечная звезда, внутри которой…       — Что это? — осипшее, пересохшими губами.       В камере прохладно, пахнет бетоном, мочой, хлоркой и железом. Вокруг много народа, они снуют и громко переговариваются — ещё бы, убийство в одной из охраняемых и недоступных зон, ещё и почерком сатаниста!       — Без понятия, старший инспектор Ким, — патологоанатом жмёт плечами и машет сотрудникам бригады, чтобы снимали тело с решётки, — похоже на клевер или какую другую закорючку, сейчас не очень ясно, там края разбухли, и всё в засохшей крови.       — Мгм, — медленно разворачивается на ватных ногах и идёт на выход через длинный, бетоный, с тусклым светом коридор тюрьмы. Руки трясутся. Хочется курить.       В Пусане появился подражатель.

°