отпускай

      в момент, когда вокруг тебя люди — твоя верная аудитория, которая пришла послушать музыку любимого исполнителя — лишний шум в ушах точно не то, что могло бы способствовать успешному проведению выступления. саша уж точно не желал, чтобы такое состояние застало его прям на сцене, когда спрятаться и убежать куда-то ясюкевич просто даже права не имеет.       ясюкевич и до концерта знал, что глеб будет сегодня с ним. саша до концерта, точнее, до определённого момента, вполне себе был доволен тому, что им с викторовым придется выступать вместе. потому что это всегда было круто — петь собственные фиты в глаза друг друга, тактично молча о том, кому по правде были посвящены эти слова. уже традиция. история, которая началась быстро и поглотила с головой, настолько, что не было возможности даже вопросы задавать. возможно, все было бы по-другому.       определённый момент — ситуация, когда саше на глаза попадается фотография глеба, кажется, на одном из крайних его концертов, который вполне себе довольно лапался с его, саши, бывшей.       а после этого ситуация и в целом все вокруг ясюкевича ощущалось им уже иначе. и концентрироваться на словах собственной крайней песни, после которой следовал их с викторовым фит, казалось уже настоящим испытанием.       ясюкевич трудоголик, был им и будет всегда. трудоголик, который своей работе всегда отдавался на всю сотку из ста, не позволяя собственной голове воспринимать возможные другие варианты исхода событий. только на всю сотку. только до трясущихся ног и рук, сорванного голоса и дезориентации в пространстве уже в гримёрной. только так.       последний припев «во снах» ясюкевич почти орёт, закрывая глаза, в моменте отдавая всю свою энергию залу, уже достаточно раскачанному и готовому к отрыву. эта энергия возвращается саше в тройном объёме, но, к сожалению, сил и терпения не добавляет. трек заканчивается, на сцену под аплодисменты выходит глеб. и саша находит в себе силы взглянуть в карие глаза викторова.       это ощущается как конец, как трещина, которую уже ничем не залатать. как трещина, которая является началом бездонной пропасти между ними. это ощущается болью во всем теле, которую не уберут никакие из известных обезболивающих. эту боль не заглушит алкоголь, эту боль не уберут вещества.       на лице викторова ухмылка, которая некогда была родной и самой желанной. на лице саши нет даже пародии на улыбку, а сам ясюкевич уже не ищет возможности коснуться глеба на сцене, шарахаясь по разным частям сцены, больше взаимодействуя с фанатами и собственными пацанами, чем с артистом, с которым исполняет фит.

* * *

— какого хера там происходило? — глеб закрывает дверь гримёрки за собой, после чего проворачивает щеколду, чтоб им точно никто не помешал. саша стоит спиной к двери, в окно смотрит, плотно затягиваясь никотином из электронки. сашу трясет, саше страшно и больно, саша желает единственного — чтоб викторов свалил из его жизни навсегда. и чтоб викторов не увидел боли в его, ясюкевича, глазах. — сань? — викторову на ногах стоять тяжело. это состояние не исправляется тем, что глеб делает очередной глоток пива и падает на диванчик, продолжая смотреть на ясюкевича, плечи которого все-таки подрагивали. — отпускай, глеб, — саша разворачивается к тому лицом, только сейчас надевая на лицо ухмылку. вымученную, тяжелую, но ухмылку. тишина комнаты резко разрушается смехом глеба. пьяным гоготом, который режет саше уши, пока ясюкевич быстро закидывает вещи в собственную сумку. — слишком наивно думаешь, сань, что отпустишь сам, — глеб закидывает ногу на ногу, наблюдая, как саша уже уверенными шагами направляется в сторону двери.