Порознь

      Тошнота. Ноги безуспешно пытаются удержать окутанное болью тело, оно падает сразу, как только синие нити отпускают его. Инка безостановочно рвет, из последних сил его трясущиеся руки удерживают его лицо над густой чернильной лужей.       Дрожь. Все тело пронизывала то мелкая то крупная дрожь. Одна из рук лишь на мгновения отрывалась от пола, чтобы схватиться за грудь – эпицентр боли, аналога которой не существовало. Как много боли Инк не способен был почувствовать… но эта – его персональная, необъяснимая и понятная только ему.       Холод. Его морозило. Пытаясь что-то сказать, он хрипел и снова захлебывался в извержениях своего тела. Раз он смог поднять голову, чтобы посмотреть на того, кто все это время смотрел на него. И прежде чем позывы персонального проклятья снова заставят его опустить голову, у него была лишь секунда, чтобы уловить странную смесь на чужом лице: показательное безразличие, раздраженность, брезгливость и какое-то сомнение.       Эррор уничтожил все. Все вселенные, за один раз. Инк понял это по тому, как сильно опустела его голова: внезапно из внекодовых стали существовать только разрушитель, он сам и… Пайпер Джем.       Пайпер Джем?       Думать в том состоянии, в котором хранитель находился, было чертовски тяжело, но, все же, дважды-два сложить он смог. Волна разрушения обошла Пайпер Джема стороной. Как жаль, что прямо сейчас невозможно было в полной мере испытать облегчение. Что уж там, руки обессилили настолько, что Инк таки падает рядом с лужей, когда рвота прекратилась. Освободившиеся ладони вмиг смяли одежду на груди, пальцы находили через нее щели между ребрами и забирались в них, как будто так можно было достать очаг жгучей боли.       В какой-то момент катающегося в агонии по полу стража подхватили и подняли, и перед его расплывчатым взором предстало чужое лицо. Теперь на нем нельзя было прочесть прежних противоречий: широкая улыбка содержала в себе лишь чистое, дикое злорадство ее обладателя; глаза широкие, обезумевшие, такие, какими разрушитель смотрел на жертв падших АВ. Инк не нуждался в словах и пояснениях, чтобы прочесть в этом выражении: «Жалкий лицемер. Ты принадлежишь мне».              - С##жи эт#.              Это был первый раз, когда чернильный понял, что ему сказали этим голосом. Предположительно, из-за того, что он знал, что Эррор должен был сказать в этот момент.       Грязные уголки губ дрогнули в кривой усмешке. Одна из рук, коими сейчас так сложно было управлять, медленно, прерывисто поднялась, чтобы одними пальцами зацепиться за чужое плечо. На удивление, на этом этапе все еще нужно было переходить к следующему.              - Эр…рор, - проговорил он, хрипя и щурясь от мучительной ломоты в костях. Ему захотелось сказать что-то очень глупое, может даже забавное или пошлое. Что-то такое, от чего его старый друг не смог бы сдержать свою ярость и скрутил его шею. Он хотел побыстрее умереть.              И тогда ему пришла в голову идея получше. Он сжимает пальцами плечо, собирает последние силы в плече и груди, чтобы одним движением подтянуться ближе к лицу над ним. И прежде, чем глючный успел выйти из ступора и что-то предпринять, Инк прижимается измазанными, холодными и мелко дрожащими губами к приоткрытым чужим, теплым. О, как давно он уже не испытывал этого. После стольких лет он поцеловал его, и это был самый мерзкий поцелуй в его жизни. Горький, грязный, не к месту. У нормальных пар поцелуй после долгой разлуки не был со вкусом чернил и нарастающей злости. Но они оба не были нормальными, и их союз тоже никогда не был нормальным.       Больной укус от неожиданно быстро пришедшего в себя глючного заставил отстраниться. Нити, прежде удерживающие на весу, отшвыривают, и колени бьются о пол. Однако, вопреки всем ожиданиям, Инк все еще ощущал себя живым и в сознании. Что-ж, похоже, он действительно больше не может манипулировать этим непредсказуемым созданием. Оно оборвало все ниточки, за которые страж его держал.              «Неисправимый ублюдок. Нет, я не убью тебя так быстро, как ты того хочешь.» - глянул чернильный на диалоговое окно, и с уст вырвалась еще одна усмешка. После он наблюдает, как Эррор подходит к нему, наклоняется. – «Ты же не убил меня, когда я этого хотел.»              И Инк был согласен. Вот только понимал: Эррор никогда не сможет добиться справедливости в той мере, в которой он так желает. Инк все еще отобрал у него гораздо больше, чем Эррор может отобрать у него. И сколько бы он не мучил хранителя – тот никогда не сможет в полной мере ощутить мучения разрушителя.              «Жалок», - одно слово на табло, а посыл предельно ясен.              Черный скелет разворачивается, отдаляется. Инк видит, как его передергивает, как он прижимает ладонь ко рту, опускает голову. И ускоряет шаг. Скрывается в глючном портале, оставляя в одиночестве.       Видно, ущерб мультивселенной был нанесен немалый. Потому как боль по-прежнему не отпускала. Она была свидетелем наказания, укора: «Ты не справился со своей задачей. Ты не защитил их». «Я сделал хуже», - продолжил укор самостоятельно Инк, переворачиваясь на спину. Он чувствовал, как новые «трещины» пульсировали даже там, где их быть не должно – их никогда не появлялось так много за раз. Среди них были и те, что болели сильнее остальных – это были ключевые вселенные. Вселенные, которые страж должен был защитить любой ценой. Обычно их не трогал даже Эррор.       Он поднимает обессиленную руку над собой, смотрит: на некогда белых костяшках пальцев от белого осталось совсем ничего. Пара островков. Это… не были его руки. Эти руки болели, плохо поддавались контролю. Принимали плохие решения. Не справлялись со своей работой. Их действия разрушительны. Это не были руки художника, заполняющего пространство вокруг него красочным, живым. Это не были руки хранителя, верного помощника создателей и защитника мультверса.       Рука опускается, чтобы залезть в карман брюк. Пальцы нащупывают продолговатую скляночку, вытягивают ее. Инк, все еще сжимая зубы и кряхтя от наказания за плохую работу, вглядывается в голубую жидкость. Он не знал, надолго ли ушла из пустоты единственная живая душа, но почему-то был уверен, что та не потревожит его, если застанет. Большой палец откупоривает крышку флакона, на язык капает прохладная краска голубого цвета.       Да, теперь должно было полегчать. Инк хотел этого уже очень давно. Хотя даже сейчас он думал:              «Я не заслуживаю этого».              Нет, не пыток. Не смертей, что ему пришлось пережить. Не пустоты вокруг него, не одиночества. Не чужой ненависти.       Он не заслуживал голубого флакона. Эррор не должен был даже на секунду прислушиваться к нему. Он имеет полное право игнорировать его, подвесить к потолку без возможности двигаться, разорвать, сжечь заживо, оставить в темноте снова. Снова. Снова. И даже тогда Инк не сможет искупить свою вину, не сможет уравновесить чашу весов несуществующей, по видимому, справедливости. Эррор провел в темноте годы. Все эти годы, что страж там, за стеной, выстраивал свою новую жизнь, в которой больше не было места для глючного. Буквально. Даже ту работу разрушителя, из-за которой Инк и затеял все это издевательство над живой душой, он отдал в руки кого-то другого, нового. Дом хранителя вселенных стал для Эррора склепом. Инк приводил в этот склеп друзей, играл с ними в приставку. Выполнял рутину, готовил себе завтрак по утрам в этом склепе. И все это время Инк ложился в свою постель, закрывал глаза и готовился ко сну, зная, что за стенкой кто-то проживает в эту ночь свои бесконечные и мучительные восемь часов тишины и тьмы.       Инк привязал его к себе, заставил потерять себя и в итоге наказал за несуществующую ошибку. А когда понял, что был не прав, не отменил наказания. Да, он хотел как лучше, по получилось как?       И то, что сейчас происходило с мультверсом – только его вина. Тот Эррор, которого он знал, никогда бы не сделал чего-то такого. Это все сделал Инк. Своими руками, холодными и черными, он ранил то, что должен был защищать ценой своей жизни. Разве он хранитель после этого?       Закусив нижнюю губу, он накрыл предплечьем свои глаза. Как же тошно и больно от этого чувства… Чувства собственной деструктивности. Когда он мучился от желания стать кем-то, он не хотел стать тем, кем он ощущал себя сейчас. А он сейчас ощущал себя опухолью мультивселенной. Проросшей и поглотившей здоровый орган, распространившейся на другие и распустившей свои черные метастазы. Он даже представил, как тот, кто мог бы заменить его и стать стражем по-лучше, скальпелем в своей руке, подобно хирургу, делает надрез.       Чернила тянутся вверх – туда, где были все вещи художника. Они легко задевают органайзер с красками, вытягивают из отсеков лишь две из них и опускаются обратно. Теперь в руке Инка были еще две склянки: зеленого и фиолетового цветов. Отвращение и стыд. Именно то, что не хватало его сознанию прямо сейчас для ощущения своих эмоций полноценными.       Скелет переворачивается на бок, подвигает к себе колени, сжимается и закрывает лицо руками, размазывая этим влагу по ладоням.              - Прости, - тихо, дрожаще шепчет он. И скулит.                     

***

             …В этом месте солнце светило ярче, чем в прочих. Ветерок был теплым, он тихонько шуршал себе листвой дерева, да изредка слегка покачивал его мелкие ветки. Вокруг дерева чувств простилался луг, трава которого нигде не была такой зеленой и мягкой, как здесь. Вот оно – место, где появились и провели свое детство два брата. Дрим и Найтмер.       Последний сидел в тени, у корней дерева-матери, с опущенной головой. Его пальцы поддели страничку, и он переворачивает ее, чтобы продолжить свое погружение в мир из строк и букв.              - Ой… - заговорил рядом совсем юный голос. – Кажется, сегодня будет дождь.              Найт поднимает голову, смотрит на горизонт впереди. И вправду: из-за берез и дубов вдалеке проступали серые тучки. Скорее всего, небольшой дождик и впрямь будет.              - Ближе к вечеру, думаю, - ответил он, поворачивая голову к сидящему рядом.              Когда он увидел проблеск беспокойства в лице брата, то ласково улыбнулся ему. Подложив на страницу бумажку и закрыв книгу на своих коленях, он тянет руку к Дриму.              - Кажется, сегодня вечер камина и книжек со сказками, да? – хранитель негатива гладит близнеца по макушке.              - Однозначно и точно, ты прав!              Дрим улыбается ему в ответ, и Найт смеется.              Но смех его стихает, как только он чувствует… Посторонний взгляд. А затем и замечает за плечом брата, в метрах десяти от них, обладателя этого взгляда.       Темная фигура взрослого скелета стояла неподвижно, пялясь на конкретного близнеца, и когда взгляды соприкоснулись, по телу хранителя пробежали мурашки и тот поспешил отвести глаза в сторону. Но за тот короткий миг взгляд постороннего словно дошел до сердцевины негативного яблока в его груди.              - Брат… - вновь заговорил мальчишка в голубой рубашке. – Мне что-то не по себе… Мы можем пойти домой?              Найтмер знал, почему. От незнакомца исходила сильная негативная аура. Странная, неведомая прежде юному Найту смесь из ненависти, страха и растерянности. Жуткий опыт этого бедняги кричал о себе, не оставляя сомнений в трагичности его жизни. Наверняка, подумал Найтмер, этот скелет пришел за помощью к древу чувств.       Что-ж, он имел на нее права больше, чем кто-либо ещё.              - Давай только сперва поможем ему, - он кивает в сторону темной фигуры, обращая внимание брата на него. – И… Лучше подойди сам. Мне кажется, он меня боится.              Дрим, тоже оценив состояние незнакомца, кивает и поднимается с травы. Даже его роста хватило, чтобы дотянуться до золотых плодов и сорвать один. Уже с золотым яблоком в руке, он неспешно зашагал к темной фигуре…              Ветер поднялся. Шелковый травянистый покров луга зашевелился, золотое полотно поднялось в воздух, синий шарф развился на ветру. Здесь, в раннем Дримтейле, многие души отпускали переживания, горький опыт, обиды и страхи, обретали веру и счастье, свое спокойствие. Именно поэтому сюда так стремились монстры и люди, именно поэтому вокруг обретающего известность древа чувств постепенно строился целый городок.       Но почему тогда этот монстр, двинувшись с места и устремившись к древу, с каждым шагом чувствовал все больше ненависти и страха? Каждый его последующий шаг становился все нерешительнее. Найтмер видел, что он совсем не смотрит на идущего к нему навстречу Дрима – только на него. Все так же смотрел прямо в душу, в самое нутро. Найтмер принял решение встать, чтобы быть на готове к любым действиям странного гостя. Но ему сложно было понять, чего стоило ожидать, потому что с одной стороны приближающийся монстр сам его боялся, а с другой источал с каждой секундой все большую угрозу.              Однако… Что-то, чего точно не мог знать юный Найтмер, произошло, и незнакомец остановился. Его чувства, яркие и очевидные даже не хранителю негатива, стали утихать. И тогда черный скелет развернулся, исчезнув в цветных глюках.       Он исчез, оставив обоих братьев в смятении. Зачем приходил, чего хотел? Для них это навсегда останется загадкой.       Им неведомо, что Эррор просто не нашел того, кого искал.