Порознь

             Обычно, просыпаясь в этом доме, Пайпер Джем точно не мог спутать, когда сон заканчивался и начиналась реальность. У него никогда не было будильника, но всегда был бодрый, настойчивый голос над ним: «Подъем! Дела не ждут, хватит спать!». Но в этот раз он и не понял, в какой именно момент проснулся от пустого, ничего из себя не представляющего сна. Комната, в которой ему приходилось просыпаться всего пару раз, встретила его тишиной. Гулкой, плотной, непривычной. На мгновение даже подумалось, что он снова один в доме. И вроде это утро действительно не отличалось от того, что встречало его день тогда, когда он в самом деле был один в доме. Но…       Он не был один, и это осознание позволило ему увидеть свет, пробивающийся сквозь прохладное от утренней свежести стекло, рассеянный и пыльный, медленно ползущий по стенам, оживляющий знакомые тени на светлых обоях: старый, но удобный и привычный стол, баночки с кисточками, карандашами, мелками на нем, стул, спинка которого на утро обычно была накрыта слоями одежды. Привычно. Приятно. Безопасно. Может ли быть что-то важнее чувства, что дом снова стал домом?       Обычно Пиджи не вставал так рано, но сегодня… Почему-то…              - Доброе утро.              Сколько раз за свою жизнь он сказал «доброе утро»? Будучи честным с собой, он бы смог пересчитать эти моменты по пальцам. А если быть еще честнее, то его скорее раздражала концепция подобных выражений. В чем вообще их смысл? Из раза в раз люди и монстры просыпаются в одном доме, встречаются случайно на улице, на работе, и всегда говорят это «доброе утро». Зачем? Если эти слова звучат как приветствие, то почему бы просто не говорить «привет»? А зачем вообще приветствовать друг друга? Тем более существам, живущим под одно крышей, но ведь именно от таких Пайпер Джем чаще всего и слышал это странное, непонятное «доброе утро». И Инк тоже его говорил. Не всегда, но точно тогда, когда, когда он просыпался и сразу был в хорошем настроении. Хотя Джей прекрасно понимал, что Инк сам выбирал, когда у него будет хорошее настроение. Лучше сказать: когда Инка отпивал желтой прямо с утра. Но в этот раз «Доброе утро» сказал не Инк.       Спустившись со второго этажа на первый, Пиджи встает рядом с диваном, за его спинку. Отчего-то смотреть на того, кто, судя по всему, до сих пор лежал на том же месте, было… тревожно. Но он смотрит – чуть-чуть вытягивается, заглядывает за спинку дивана. Зря он это сделал. Лучше бы не видел. Лучше бы в его голове продолжал поддерживаться образ живого, но уставшего родителя. Потому что эти бездны, абсолютно пустые, абсолютно черные не могли не породить даже на секунду чувство, будто на диване, накрытым мягким пледом с разноцветными птичками, лежал труп, и этот миг ощущалось это уже не как метафора.              - Пап? – голос не дрогнул. Он не хотел верить.              Тьма в глазницах, бездонное «ничего» на белом лице остались такими же даже после произнесенного. Пайпер Джем боялся произнести ещё хоть что-нибудь. А если снова не последует реакции? Ему казалось, что если он скажет еще хоть слово, то провалится в эту трясину молчания, безысходности и пустоты. Он знал, что ему не ответят. Но вдруг… не последует вообще никакой реакции?              - ИНК, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!!! – резко и громко выкрикивает он, собрав в себе остатки решительности и храбрости.              Это сработало. О, создатели, это сработало. В пустых глазницах загорелись белые точки, и страх растаял в облегчении, как лед в теплой воде. Только сейчас Джей задумался: если бы Инк в самом деле умер, то превратился бы в лужу чернил и все равно бы вернулся. С чего вдруг он вообще беспокоился?              - Ты… Тц, закрывай хотя бы глаза, когда спишь. Дурень.              Само собой, ответа не последовало. Что странно. Пиджи ожидал, что на следующий день состояние отца улучшится.              - Ты сегодня дома опять?              Он не хотел отвечать самому себе. Интуиция подсказывала ему очевидное: да. Но, может, уже к вечеру с ним хотя бы заговорят. Нет, это была не надежда… Он был уверен, что с ним заговорят к вечеру.              - Завтракать тоже не будешь, да?              Не будет. От этого желтые зубы стиснулись сами собой. Как же это злило. Эта злость, необъяснимая и странная, клокотала где-то в глубине чернильной массы, в груди, плотным и тяжелым комом. Но Пайпер Джем не хотел кричать, не хотел в порыве этой злости скинуть отца с дивана и размазать его череп по полу. Он хотел быть терпеливым. Инку и так было плохо, нужно было дать ему время. Время. Терпение. «Время и терпение», - мысленно повторял он себе, медленно выдыхая и расслабляя сжавшиеся кулаки.       Нужно было как-то скоротать время до вечера. Ему хватило пары минут, чтобы сбегать обратно на второй этаж за карандашом и скетчбуком, а после усесться в ногах Инка, на том же диване. Инк не сопротивлялся, когда Пайпер приподнял голени за щиколотки и, проскользнув под ними, положил их на свои колени.       Под тихие чирканья карандаша, бывший хранитель стал слушать, как единственное живое творение его рук рассказывало о том, как ему удалось самостоятельно найти выход сначала из Дудл-сферы, обходя ее целиком несколько раз. Потом из пустоты, исследуя ее код, как код любой другой материи. Так необычно. Наверное, Инк бы сдался гораздо быстрее. Может быть, настойчивость на грани упертости – не такая уж и плохая черта? Она была точно не от него, он знал. Почти все в характере этого по-истине прекрасного существа было не от него. И он знал, от кого. Должно быть горько от этой правды, но Инк не был расстроен. Наоборот, было в этом что-то… Обнадеживающее. Как будто это имело сладковатый нежный вкус смеси желтой, розовой краски и запах ромашкового чая. Инк слушал этот голос, тон которого одновременно звучал, вроде, спокойно, но была в нем нотка ярких, противоречащих друг другу эмоций: раздражение, насмешка, подавленность, воодушевление. И все вместе. Такие выразительные проявления эмоций… Такая несдержанность… Даже сейчас, будучи таким пустым и сломленным, Инк находил в себе проблеск какого-то интереса в наблюдении за этой знакомой эмоциональной противоречивостью. Он думал, что готов умереть на этом диване. Готов позволить своему сознанию потерять разум, дать ему растаять в пучине черной-черной пустоты. Он думал, что готов стать ничем. Но было в этом созданье у его ног сейчас что-то, отчего в черноте этой пустоты, на самом ее дне, глубоко-глубоко теплилось… желание. Желание смотреть, слушать, чувствовать. Жить. Даже в том состоянии, в котором Инк сейчас был, среди этой бесконечной пустоты внутри себя он мог найти желание быть рядом с Пайпер Джемом. Может…              «Это и есть любовь?» - впервые за это время на поверхность черной вязкой пучины в его сознании всплыла какая-то мысль.              То, что выживает даже в пустоте. То, что сильнее пустоты. То, с чем пустота существовать не может. То, что способно и убить, и воскресить из мертвых. То, перед чем склоняет голову гордость. То, перед чем сдаётся решимость. То, к чему делает шаг навстречу страх. То, во что поверит безнадежность. Нет, это не эмоция. И не чувство. Это нечто большее, чем то, что представлял Инк. Слабость, сила… Нет, это что-то между ними. Сила перед слабостью. Слабость перед силой. Это явление. Явление, которое невозможно описать как что-то конкретное, единое для всех, хорошее или плохое. Как погода. Она бывает теплой и ясной, облачной и дождливой, ветреной и разрушительной. Но нельзя самое явление погоды назвать плохим или хорошим. Она слишком разная, слишком многогранная. Одни поднимают сумки над головами, бегут под ближайшую крышу, стоит только первым каплям дождя оставить мокрый след на асфальте. Другие, не пугаясь прилипшей к телу мокрой одежды, берутся за руки и устраивают свидание под дождем, находя его чем-то романтичным. Можно ли тогда сказать, что дождь это что плохое или хорошее? Он есть. Так же, как и любовь. И каждый находит в этом магическом, доступном каждому явлении что-то свое. Инк тоже нашел.              «Почему я позволил себе полюбить тебя так поздно?» - горькая мысль вкупе с осознанием степени своих ложных убеждений, упущенного времени и сожаления. Будь у него душа, он бы завыл, как раненый зверь, от горя. Но внутри него – душная пустота, и он скорее задохнется от нее, чем заплачет.              Пайпер Джем, рассказывая о том, как смог одержать победу в битве с монстром, превосходящим его, Инк знал, во всем, не увидел никаких наружных изменений в отце, но отчего-то почувствовал, что рядом с ним больше не дышащий труп. От этого должно было стать легче, не так ли?              - Знаешь, я думаю, что правильно ты сделал, что изолировал этого… гада… - юноша сжимает губы от злого чувства, вновь говоря о ненавистном разрушителе. – Убить его мало… Он просто… урод, только и умеющий, что все рушить…              Инк все еще не отвечал. Молчал. А терпение Пайпера уже трескается. Нужно отвлечься, пока эта трещина не расползлась сильнее слишком рано.              - Я… Схожу, наверное, прогуляюсь.              В том, чтобы снова выходить из дома через входную дверь, не было никакого смысла. Так ведь? Пиджи всегда казалось это чем-то до раздражения глупым. «Ага, а кто будет потом пол драить от чернил? Ты что ли?» - говорил ему папаша, и выходить из дома через дверь быстро вошло в привычку. Но ведь сейчас в этом еще меньше смысла, чем тогда? Он волен делать все, что хочет. Но…              Перед тем, как дом затих, Инк слышит громкий хлопок двери, и поворачивает к ней голову.              

***

             В которой раз приходя в это место, Пайпер Джем чувствовал запах морозной свежести, хвои, выпечки и детской радости. Эта вселенная не должна была сильно отличаться от оригинальной по обстановке в снежной деревушке, но почему то именно здесь она ощущалась теплее.       В полутьме подземелья окна низких изб, накрытых белым блестящим покрывалом, отдавали теплым желтым светом. Но главным его источником служили высокие фонари – лампы на столбах над головами монстров, заменяющие солнце. Под этим светом, доступным только в дневное время, вокруг сугробов толпились дети – они комкали снег в ладонях, кидали его за шиворот товарищей, громко смеялись и по-невинному обзывались. А среди них один почти взрослый скелет, наставляющий:              - Хэй, а ну извинись перед Бэки! Нехорошо так говорить про других!              Кто бы мог подумать, что дети его слушались?       Джей стоял в тени темных сосен и наблюдал, как с громким напыщенно гордым смехом оболочка его старого друга зачерпывает в костяную ладонь снег и кидает его в какого-то ребенка. Такой… обманчиво похожий. Тот же голос, те же голубые круглые глаза, тот же шарф. Добрый моралист с наивностью ребенка. Но… такой другой… И смех, и взгляд – все отличалось от того, что видел Пайпер Джем в своем друге.              - По-моему, я уже говорил, чтобы вы держались подальше от моего мира, - звучит голос за плечом, и Пайпер крупно вздрагивает от испуга. В чужом тоне скользил холодок серьезности и строгости. – И от моего брата в особенности.              Когда он развернулся, то увидел перед собой оранжевую ткань знакомого худи, а именно грудь старшего скеле-брата этой вселенной. Кто бы мог подумать, что приподняв голову он увидит на его лице хмурость. Папирус не был рад его видеть:              - Убирайся, - цедит он сквозь сжатые зубы.              Папер Джем злился, но понимал его. Он глушит эту злость внутри себя, еще раз пару секунд смотрит на играющего с детьми Санса и послушно открывает глючный портал.       В пустоте Инка были уже сумерки. Ничего не замечая вокруг себя, он грубым шагом врывается в дом, в щепки разрывая повисшую с его ухода тишину. Дверь с грохотом распахивается, ударяясь о стену, и на мгновение замирает, дрожа на петлях. В доме слишком темно, если учесть, что в нем был живой монстр – он давно должен был включить свет. Подошвы ботинок гулко стучат по деревянным половицам. Воздух, пропитанный покоем, вздрагивает от его грубого дыхания и резких движений.              - Да и пошли они нахуй, - громко шепчет он себе с ядовитой горечью.              В уголках глазниц чувствовалась растущая влага. От этого Джей злился только сильнее. Он стоял в гостиной. Инк молчаливо смотрел на него.              «Бесит», - сейчас этот взгляд, пустой и холодный, только сильнее раздражал закипающую красную краску внутри.              Пайпер Джем подходит к тумбочке перед диваном, на которой стоял телевизор. Нога его отрывается от пола, поднимается, а после одним мощным, грубым пинком сталкивает пластиковый черный корпус с экраном на пол. С грохотом телевизор, повидавший на себе взгляд каждого, кто был знаком с Инком чуть больше среднестатистического жителя мультивселенной, падает экраном вниз. Стекло взрывается звонким треском, пластик лопается, черный шнур натягивается и резко вырывает вилку и розетки. Виновник окидывает коротким взглядом небольшой кусочек хаоса в этом через чур спокойном доме, а после перекидывает этот взгляд на того, кто все так же безмолвно, тихо наблюдал. Без укора, без осуждения. Все также холодно, все также пусто.              - И что, все еще ничего не скажешь? – усмешка, сквозящая злым отчаянием.              Инк ничего не сказал. И в этот момент тетива терпения, натянувшаяся до предела, лопнула. На несколько секунд челюсть задвигалась в немом скрежете, а потом… Пайпер Джем срывается с места. К дивану. Останавливается у низкого столика. Желто-малиновые костяшки пальцев цепляют край стола и легко переворачивают его, почти швыряя. Следующей на очереди была вешалка у входной двери – в следующие несколько секунд она врезается в стену с звонким ударом металла. Потом рука хватает разукрашенную акрилом вазу с полки – и вот, уже новые осколки дождем рассыпались по полу. Он рвал записки, заметки, скетчи на стенах, срывал картины и разбивал их рамы. Бумажные ошметки взлетали в воздух, в следующее мгновение беспомощно и неспешно падая на пол. Инк все молчал, не оказывая сопротивление хаосу, окутавшему его дом. И это только подкидывало дров в топку ярости. Чернильные руки начали вырывать полки со стен. Из металлических петель вылетали шурупы. А после деревянные дощечки бились о другие, о те, из которых был выложен пол. Каждый удар, каждый хруст ломающегося дерева, каждый звон бьющегося стекла — будто выбивал из него ядовитую смесь отчаяния, ненависти и боли. Он уничтожал, бил все, что попадало ему под руку будто мог стереть всё, что его выбешивало так долго, вместе с этой проклятой гостиной. А потом… Он обнаруживает себя над Инком. Его колени упирались в продавленный матрас, его рука зависла в воздухе. Его пальцы сжимались в кулак с такой силой, что будь они из костей, то те бы треснули от давления. Громкое, рваное дыхание вырывалось из его груди, вздымающейся резко и неровно.              - Что, даже сейчас ничего не скажешь? – не опуская плеча, готового в любой момент встретить кулак с выражающим абсолютное ничего лицом. – Что он сделал с тобой? Бил? Пытал? Убивал? Что он, черт возьми, сделал?!              Рука вздрогнула, напряглась еще сильнее, угрожая: «Не ответишь сейчас же – ударю». Но Инк…              - ДА ГОВОРИ ТЫ!!! Что эта мразь… Инк?              Уголки белых, усталых губ дрогнули. Это была улыбка. Его улыбка. Улыбка, которую Пайпер Джем всегда помнил. Улыбка, которой он улыбался из раза в раз, и настолько сильно она очаровывала того, кому была адресована, что художнику не приходилось что-то говорить, чтобы добиться своего. Но зачем сейчас он улыбался? Почему именно улыбался? Чего он хотел добиться, выдав такую странную, не подходящую под ситуацию реакцию? Он, тот, кто должен был быть стражем порядка, сейчас лежал в окружении настоящего хаоса и… улыбался? И, что самое главное, все ещё молчал.       Пиджи встает с дивана, отходит. Его колени, плечи дрожали – то ли от усталости, то ли от чего-то другого. Он тоже больше не хотел говорить. Он чувствовал внутри себя опустошение. Да, он всё-таки устал. И не хотел видеть ни то, что натворил, ни этот дом, ни Инка. Но, все же, вместо того, чтобы убежать на край мультиверса, подальше отсюда, он медленно ступает к лестнице.              - Спокойной ночи, пап.