Порознь

Утро. В этот раз новый день встретил так же, как и все ушедшие в этом слишком пустом, слишком обреченном, слишком молчаливом доме, повидавшем столько страданий, что легче было снести его и построить новый, чем очистить эти светлые стены от вязкой, кислотной смолы черной боли. Искусственное солнце, искусственный ветер, имитация птиц за окном – ничто из этого не могло больше придать этому дому, слишком большому для одного слишком рано повзрослевшего ребенка, жизни. Пайпер Джем стоял на пороге этого дома, придерживая дверь рукой, и смотрел на диван, где под пледом с разноцветными звездами лежал отец. Скорее всего, он спал. Хотя, кто его знает? В последнее время нельзя было сказать точно, когда он бодрствовал, а когда – спал. Отчего-то рука не решалась отпустить ручку. Отпустит – значит, пора идти. Значит, дороги назад уже нет. Но что-то внутри скулило от мысли, что с того самого момента, как Пайпер возьмет на себя обязанности отца, его работу, его роль, он больше никогда не сможет снова стать тем, кем был раньше. Стать тем, кто тренировался и изучал, тем, кто мог быть… Защищенным. Потому что те, кто защищают, никогда не оказываются защищенными сами. «Я не готов», - ребенок, оказавшийся в слишком большом сосуде для него, дрожал от страха и готов был зареветь от несогласия с тем, куда несет его жизнь. Он все еще ощущал себя учеником. Дошкольником, которого заставили сдавать экзамены. Дрожащая ладонь отпустила ручку, даже не доводя дверь до полного закрытия. «Я должен» - сказали ребенку стены слишком большого сосуда, заглушив его плачь и крики. Никто, кроме него, не может больше остановить круговорот страданий ушедшего в отставку хранителя вселенных. Он умрет – он ни на секунду не сомневался. И не один раз. Возможно, по началу он будет страдать куда чаще, чем может себе вообразить сейчас. Но пройдет время, и те пробелы, те знания, те навыки, которых не успел додать ему Инк, восполнятся опытом. Станет легче. Рано или поздно, станет… И, рано или поздно, Инк встанет, обнаружив, что перед ним уже не тот неумелый и нетерпеливый мальчишка, а такая же, как он, единица мультивселенной, равная ему почти во всем. Пайпер Джем знал – это будет уже не он, но даже став таковым, его счастье от возвращения единственного родного существа в этом мире будет таким же, как если бы тот вернулся сейчас. Единственное только, к тому моменту в нем уже сломается что-то, навсегда и необратимо… Пайпер хотел сказать что-то, на мгновение повернувшись вновь к прикрытой двери, но слова застряли в горле. Он не знал, услышит ли его отец. Не знал, захочет ли ответить. Поэтому просто сжал челюсть, отвернулся и шагнул. «Никогда не думал, что буду делать это один», - последняя мысль перед тем, как портал открылся перед его взором. *** По правде говоря, вселенные были интересны юному Пайпер Джему, в особенности тогда, когда он был в своем ребяческом теле и разуме. Но ему всегда было плевать, если с ними что-то происходило. Инк много посвящал дитя в истории миров, идеи создателей и концепции, даже не без энтузиазма и желтой краски в руке. Но взрастить какую-то эмпатию в отношении творений создателей у стража не сказать, что получилось. Пайперу было все равно на их судьбы. И сейчас, вынужденный взять за них ответственность, он отразил атаку красных костей на какого-то цветочного монстра лишь затем, чтобы Инк не загадил новый диван. Битва замерла, на самом деле, так и не начавшись полноценно. Неожиданно для Пайпер Джема, вставшего в боевую стойку и готового к отражению новой атаки, противник просто замер при виде него. Бордовые, глючные глазницы округлились, уставившись на юношу, как на вставшего с коляски инвалида. - Че вылупился? – даже не стараясь придать своему тону хоть сколько-нибудь дружелюбия и искренней заинтересованности, выдал Джей, не сменяя позиции. Он уже успел понять, что монстр перед ним любил заставать врасплох, атакуя резко, быстро и неожиданно. В ответ ему – молчание. Но все же, Эррор отвел от него свой взгляд, задумчиво чуть опустив голову и приложив согнутый указательный и большой палец ко рту. Очевидно, он подумал о чем-то, но говорить, о чем, не спешил. А тем временем, терпение Пайпера, не отличающееся особой стойкостью перед неопределенностями, быстро треснуло. И он атаковал первым. Его ноги оторвались от того места, к которому были прижаты ранее, рванув к разрушителю… Чтобы в следующую секунду пробежаться в противоположном направлении и врезаться в цветочного монстра, который все это время стоял за спиной. Эррор просто открыл портал перед его лицом, не дав напасть на себя? - Тц! Да ты издеваешься?! – обернувшись на все еще пребывающего в раздумьях черного скелета возмутился Пиджи. «Где Инк?» - неожиданно появилось в диалоговом окне над глючной макушкой. - Серьезно? – только и сошло с языка в ответ на это. То есть, - подумал Пайпер, - это чудовище довело его отца до состояния овоща, наверняка мучая и издеваясь над ним, уничтожило столько вселенных ради его непрекращающихся страданий, пришедшее сюда, чтобы уничтожить еще одну, сейчас… Просто интересуется, где тот, кого он так долго мучает? Возмущение, горячее и жгучее, на грани с чистейшей яростью, закипало с каждой новой секундой. - Да как только твой блядский рот… Да как ты… Ах ты… - чернила на его теле стали текучими, вздымаясь в воздух крупными и мелкими каплями. – УБЛЮДОК!!! Густая и острая дорожка чернил помчалась к Эррору с такой скоростью, что на нее было практически невозможно успеть среагировать, но… Когда она прошлась по тому месту, где еще недавно стояло глючное чудовище, ей пришлось просто врезаться в стоящее чуть дальше дерево, расплескав черную жидкость по траве. «Просто… исчез?» - проговорил не вслух монстр, чье тело стало стремительно возвращаться в исходное состояние. Капли в воздухе вернулись на макушку и на плечи, свидетельствуя о перемене в эмоциях своего хозяина. Теперь тот был… в смятении. Может, этот ублюдок просто решил скрыться из виду, чтобы атаковать со спины? Может, это какой-то его подлый трюк? Но обернувшись вокруг себя раза три, простояв на одном месте около пяти долгих минут, в Пайпер Джеме не осталось сомнений – он просто ушел… Чернильная нога замахивается и со злостью пинает ближайший камень. *** Это была не ночь. И даже ещё не вечер – солнце за окном потрепанной гостиной лишь только заходило за горизонт, разливая по обломкам старой жизни оранжево-розовые полосы, теплые и яркие, и придавая светлые очертания темной фигуры у порога. Белые диски смотрели на последнюю, словно прикованные… Даже завороженные. Словно больше ничего и не могло привлечь их внимание. Они наблюдали, неотрывно, верные притянувшему их объекту, за тем, как этот самый объект, такой же неподвижный, как и они, стоял с открытой дверью за спиной и оранжевым солнцем в ее проеме, создавая перед собой тень, падающую прямо на скелета, оторвавшего спину от дивана. Фигура двинулась, шагнув в дом. Инк не шевельнулся, но ему показалось, что сердце – если то, что было у него в груди, можно было назвать сердцем – сделало один лишний удар. Потом второй, когда фигура сделала еще один шаг, а потом и вовсе замерло. Все, что было внутри него, замерло. Сжалось в томительном ожидании, когда тот, кто и натянул все эти ниточки в нем, подошел так близко, что пришлось приподнять голову, чтобы продолжать смотреть в прикрытое тенью лицо. Края его силуэта глючили. Ошибки мерцали на плечах. И Инк не видел, но чувствовал – его нутро тоже дрожало от этого момента. В голове – ни единой мысли, но воздух стал гуще, а каждый медленный, тихий вдох – пьянящим. Как будто он не был пропитан пылью. Между ними теперь было не больше шага - расстояния, которое раньше Инк преодолевал в бою за долю секунды, но сейчас казалось непреодолимой пропастью. Или, наоборот, слишком маленьким. Таким маленьким, что можно было задохнуться. Но Инк не задыхался. Лишь вдыхал, потому что ему наконец-то позволили дышать. Голова кружилась, но в груди сжималась все такая же тишина. Такая странная, непонятная тишина, как будто все его существо затаило дыхание, боясь спугнуть то, что происходило здесь и сейчас. Лишь его глаза, белые и пустые с виду, не боялись смотреть вверх – в багровые, исполосанные сломанным кодом глаза того, кто был сейчас ближе, чем, казалось, когда-либо. Тень, что падала от его фигуры, перекрывая последний закатный свет, оставляя их обоих в мягком, размытом полумраке, накрывала его темной материей, в которую хотелось завернуться. Внутри него, там, где он так долго ощущал лишь мертвую пустоту, теперь что-то медленно, тяжело начинало ворочаться. Не мысль. Не чувство. Что-то глубже, то, что он считал давно выжженным, раздавленным, уничтоженным своим наказанием. Оно поднималось со дна, цепляясь за ребра, за позвонки, за каждую темную лозу в его костях, и Инк не знал, как назвать это. Боялся назвать. Почему-то сейчас так боялся признать то, что уже успел осознать… Но Эррор должен понять сам, не так ли? Весь этот воздух, которым он позволяет ему дышать сейчас, пропитан этим. Весь этот дом, так легко принявший его, был свидетелем этого. Он должен почувствовать, должен услышать… Все то, что так долго не чувствовал, не слышал, игнорировал сам Инк. Эррор не двигался. Стоял так близко, что можно было разглядеть каждую ниточку, переплетающуюся с другими, на его свитере и каждую морщинку на его слегка нахмуренном лице. Инк понял: нет, этот монстр, предавший его жестокому, но заслуженному наказанию и так по-доброму подаривший ему прощение, сейчас был не просто частью его реальности. Он и был его реальностью. Его единственным смыслом. Его воздухом. Его прощением. Его жизнью. Сейчас этот монстр может сказать: «Сдохни» - и Инк вновь приложится к подушке, в этот раз навсегда. Или может сказать: «Встань» - и Инк найдет в себе силы жить. Инк не знал, кто из них шевельнулся первым. Может, он сам приподнялся на диване, не замечая, как сползает с него плед с разноцветными звездами. Может, Эррор наклонился вперед, сокращая расстояние между ними до невозможного. Но в какой-то момент они оказались так близко, что дыхание Эррора - шумное, сбитое, с примесью глючного треска - коснулось белого лица. И в этом дыхании не было ненависти, которую Инк готов был принять. И не было обиды. Не было злости. Только что-то такое, от чего пустота в груди затрещала сильнее, пошла трещинами, сквозь которые начало просачиваться то, о чем все еще не было возможности сказать. То, что должно было быть захоронено вместе с его костями в старой потёртой обивке и грязном, черным от чернил синтепоне. Эррор не говорил. Но одна из его рук, та самая, что обращала в пыль, резала, била, душила… прикасалась, обнимала, гладила, раздвинула кончиками пальцев складки голубой ткани кармана пижамных штанов и подцепила то, что было положено в карман как раз, сейчас Инк мог себе признаться, для этого момента. А потом… Лицо кольнуло, будто мелкими иголками, и одновременно обдало легким, таким нежным теплом… Чужих пальцев. Они легонько обхватили белый уголок подбородка, ведя его чуть выше, чем он был. На нижнюю губу что-то нажало – то был большой палец, двинувшийся чуть глубже в рот. Белые зубы послушно разомкнулись, пока их обладатель продолжал смотреть на лицо того, кому готов был позволить сделать с ним все, что угодно. Глухой, короткий звук открывшегося колпачка. Инк уже знал, что Эррор собирался сделать, и готов был согнуться в приступе тошноты от того, что его переполняло, но он лишь… Покорно ждал акта чужого милосердия. Ждал, и внутренне дрожал. Пальцы. Инк видел, как они тоже дрожат. Как глюки на них становятся ярче, как ошибки множатся там, где их фаланги касаются его лица. Ощущал, как они покалывают, впиваются в чернильную поверхность, разрывая ее, смешиваясь с ней. Это должно было быть больно. Отчасти, так оно и было. Но в этот момент казалось, что эта боль – самое большое, чем его могли наградить создатели после всего, что он совершил. Он знал, что не заслуживает этой боли и этого прикосновения, но кто он такой, чтобы ему сопротивляться? Стекло, ровное и слегка теплое, коснулось его губ. Несколько капель, прохладных и горьких, растеклось по его языку. «Наконец-то…» - звучит в некогда пустой голове мысль, что постепенно заполнялась… С каждой новой секундой, что ранее казались долгими и вязкими, а теперь мимолетными и наполненными нарастающим горем, дыхание Инка начало сбиваться, становиться шумным, обрывистым. - Прости меня… - надломленным голосом проговорил он, отводя взгляд, опуская лицо, голову. Чужая рука не разрывала контакт, отпустив подбородок и теперь неспешно двинувшись выше, подбирая большим пальцем полупрозрачную, отдающую голубым слезу. – Прости… Прости меня… Руки Инка поднялись, приблизились к Эррору, зацепились и смяли в белых ладонях черную ткань его одежды, оттягивая ее вниз. На языке все вертелись слова, такие странные и непривычные для него сейчас, хотя он говорил уже говорил их так много раз, и Эррору в том числе… Но имел ли он вообще права говорить их? После всего, что он сделал, даже получив прощение, может ли его пробудившаяся совесть позволить ему сказать это? А может сейчас, пока он захлебывается в рыданиях, дрожащими руками сжимая черное пальто в своих пальцах, произносить это вслух вообще не имело смысла? Отчего-то сейчас так хотелось, чтобы Эррор услышал его, даже если он не скажет больше ни слова… Эррор… Его личная, сломанная и сломленная его собственными руками, руками, что сейчас так отчаянно ее сжимают бездна, которая когда-то была его кошмаром и врагом… Теперь казалась единственным местом, где он мог бы утонуть, не боясь задохнуться. Единственным местом, где он мог бы видеть свое существование. Инк, поглощенный накопившемся горем, больше не смотрел на того, кто с такой мучительной добротой продолжал позволять прикасаться к себе, прикасался сам. Но он почувствовал, как чужое дыхание стало ровнее, как дрожь утихла. Неужели самому Эроору стало легче от того, что происходит в этом доме, так жестоко изолировавшем его в своих стенах в небытие на годы? И тогда Инк услышал, где-то у виска, не громко и не тихо, достаточно разборчиво, чтобы понять без подсказок: - Д#вай уй#ем от #их. И стане# ни#ем. Вм#сте. И вдруг Инк, коего больше никак нельзя назвать хранителем в этой всей системе, что сломала и его, и монстра рядом с ним, понял то, что еще месяц назад не смог бы признать: Они оба хотят одного и того же.