Вой на кровавую луну

«Иногда самая тёмная тень — это не враг, а отражение, которое учит

нас выживать в огне».

      Стайлз очнулся с трудом — будто медленно выныривал из вязкого, липкого кошмара, который никак не хотел отпускать. Сознание плыло в тумане: обрывки воспоминаний рассыпались, оставляя лишь смутное ощущение — дорога домой… и отчётливое чувство, что что-то пошло совсем не так.       Он попытался нащупать внутри присутствие лиса — но тот молчал. Упрямо, с почти обиженной отстранённостью. Как партизан на допросе, выбравший молчание вместо сотрудничества.       Стайлз тяжело выдохнул и уронил голову обратно на подушку, надеясь, что сон вернётся и уведёт его прочь от тревожного несоответствия.       Но головная боль имела другие планы.       Она стучала в висках, как молот, вытряхивая остатки забытья. Во рту стоял привкус — мерзкий, словно там всю ночь курили, дрались и справляли нужду пьяные кошки. Он чихнул — и тут же ощутил под ложечкой знакомое покалывание. Интуиция, его надоедливый, но надёжный внутренний будильник, вопила сиреной: опасность. тревога. катастрофа. Где-то здесь...       Он заставил себя приподняться. Тело отзывалось тупой болью, но слушалось. Надо было понять: где он? сколько прошло времени? и — вообще, жив ли?       Но стоило ему пошевелиться, как что-то рядом тоже зашевелилось.       Он замер. Глаза расширились. Брови поползли вверх.       Кто это?.. Кто, чёрт побери, в его постели?       Любопытство вспыхнуло ярче паники. Осторожно повернул голову.       Неразборчивое бормотание. Чья-то рука — большая, тёплая, мужская — небрежно опустилась ему на грудь. Вены были знакомы до мурашек. Волоски — тёмные. И… да. Эти часы. Он узнал их сразу. Один человек в этом городе носил такие.

Питер Хейл.

      Что-то внутри Стайлза оборвалось с грохотом, будто рухнул подвесной мост.

Нет. Нет. Нет.

      Он напился. На проклятом пне. Ещё, что-то было про обряд, искру. Точно была дверь и господибожемой богоподобное астральное тело пня. Причем полугое! А теперь он проснулся… с Питером Хейлом в своей постели.       Мужчина фыркнул во сне, прижался щекой — тёплой, колкой — к его плечу. Всё было слишком реальным. Слишком физическим. Слишком здесь-и-сейчас.       Стайлз не закричал. Не вскочил. Даже не сбросил с себя оборотня. Его тело впало в ступор, цепляясь за инстинкт самосохранения. Возможно, только это спасло его от инфаркта.       А потом Питер закинул на него ногу.       — Господи, — простонал Стайлз внутренне, когда по телу прошёл жаркий стыд. Щёки вспыхнули. Дорогой, древесный аромат коснулся ноздрей — как вызов. И тут же у самого уха раздался хриплый, насыщенный голос:       — Ну как, понравилось? — промурлыкал Питер, прищурившись с хищным самодовольством. — Всю ночь старался. Хотел, чтобы тебе было… уютно. Приятно. Волшебно.

Стайлз сглотнул.

      — Что?! — прохрипел он. — Ты с ума сошёл! Я бы… я бы точно помнил!

Питер вскинул бровь.

      — Уверен? А вчера ночью, лапушка… — прошипел он, прижимаясь плотнее, — …я был твоим богом.       Паника вспыхнула с новой силой. Стайлз дёрнулся, пытаясь вырваться, но Питер держал его крепко — как волк добычу.       — Я бы почувствовал! — всхлипнул он. — У меня... ничего не болит! Значит, ничего не было!       — Ну да, — кивнул Питер. — У нас же сначала был только петтинг.       Стайлз застыл. Стеклянный взгляд. Он замер, будто его ударили по голове.       — Вчера, кстати, болело у меня, — весело добавил Питер. — Так что поздравляю. Ты больше не девственник. И, между прочим, весьма инициативен. Мне даже понравилось.       В этот момент в комнату вошёл…

Шериф Стилински.

      Он остановился. Молчание. Его взгляд — со Стайлза, замершего в состоянии экзистенциальной скорби, — на голое плечо Питера.

Плечо было голым.

Он перекрестился.

      — Закрывайте дверь на ключ, — спокойно сказал шериф. — И не забывайте предохраняться.

И ушёл.

Тишина.

      Питер не выдержал первым — взорвался смехом. Звонким, неприличным, слишком довольным. Стайлз застонал и уткнулся в ладони.       — Я... Я больше не девственник?! Петтинг?! Это вообще… — он сжался, как будто хотел исчезнуть.

А лис в голове…

Молчал.

      Или, возможно, что хуже — смеялся. Низко, ехидно, с удовольствием. Чисто про себя, чтобы подросток его не слышал.       Питер, смахивая слезу от смеха, похлопал его по плечу:       — Расслабься. Шутка. Ты вырубился, как только влез в кровать. Я просто… воспользовался моментом. Немного поддразнил.

Стайлз отпрянул.

      — Шутка?! — он сорвался на крик. — Это была ШУТКА?!       — Немного театра. Немного паники. У тебя идеальное лицо для таких шуток. Очень выразительное.       Стайлз швырнул в него подушкой. Питер увернулся — легко, с грацией.       — Я тебя убью! Или заколдую! На сто лет одиночества!       — Уже приговорён, — тихо ответил Питер. — И ты не так уж далёк от этого.       Он замер. В голосе — никакой насмешки. Только странная, глухая тоска.       Стайлз сел, сжав голову руками. Внутри — хаос: тревога, злость, растерянность.       — Я не знаю, что хуже, — прошептал он. — Что ты пошутил… или что я на секунду в это поверил.

Питер, уже у двери, обернулся:

      — Добро пожаловать в мой мир, Стилински. Где даже шутки — оружие.

И вышел.

      Комната опустела. Осталась тишина. Как когти по коже.       Самое ужасное — он хотел, чтобы это повторилось.       — Ну-у-у, горячо, — раздался весёлый голос внутри. Лис. Всё ещё тут. — Щека у тебя пылает. Хочешь, подую?       — Только не ты, — простонал Стайлз.       — Увы. Я тут живу. Кстати, у нас с Питером схожий вкус — ты особенно хорош, когда теряешь дар речи.       — Это не флирт. Это… катастрофа.       — Сцена из подростковой версии «Ганнибала». Но захватывающе. Такой… зверь.       — Мне нужен психиатр.       — Уже есть. Я. Полный комплект. Сарказм, чёрный юмор и моральная поддержка в разврате.       — Ты ужасен.       — Благодарю. Но честное чудовище. Например: ты всё ещё хочешь, чтобы он вернулся и... ну, допустим, укусил тебя не за руку.       Стайлз шумно выдохнул и начал расхаживать по комнате.       — Это просто... гормоны. Адреналин. Комплекс самоуничтожения. Моя патологическая тяга к эмоционально нестабильным.       — Питер не нестабилен. Он — стихийное бедствие в человеческом обличье. Ты знаешь, что это плохая идея. И всё равно хочешь. Почему?

Стайлз замер. Долгая пауза.

      — Потому что... — прошептал он, — он понимает. Даже когда молчит. Особенно тогда. Как будто мы сломаны одинаково. Только по-разному трещим.       Тишина уплотнилась. Лис вернулся мягко:       — Вот теперь ты звучишь по-настоящему пугающе.       — Ты же меня вырастил.       — Я тебя только поливал. Всё остальное — дело природы.

Бзз.

Пришоо сообщение. Два.

> «Ты спал?» «Мне нужно тебя увидеть.»       — Это что, флирт или объявление войны? — выдохнул Стайлз.       — А есть разница? В твоём случае — скорее прелюдия к бойне с эротическим подтекстом.       — Я просто хочу понять, чего он добивается.       — Ты знаешь. Мы оба знаем. И тебе это льстит. Признайся: тебе нравится быть чьей-то ахиллесовой пятой. Особенно если этот кто-то — зверь.       — Это не про силу.       — Конечно. Это про то, как он смотрит. Как будто ты — его последняя сигарета перед расстрелом.

Стайлз прикусил губу.

      — Ты читаешь слишком много поэзии в моей голове.       — А ты слишком усердно притворяешься, что всё под контролем.

Он сел на край кровати, сжимая телефон.

      — Он может сделать мне больно.       — А ты — ему. Только ты об этом не думаешь. Ты опасен, Стайлз. И это его тянет.

Пауза.

      — Но знай: я не дам ему тебя сломать. Никому. Ты — мой. И если он тронет тебя без разрешения, я разорву его изнутри. Медленно. Под музыку из «Реквиема по мечте».

Стайлз приподнял бровь.

      — Ты ревнуешь?       — Как теневой лис – мамочка. Не смейся. У меня есть чувства.       — У тебя — тяга к разрушению.       — Это мой язык любви.

Он усмехнулся, этой правде. Не глядя, набирая:

> «Где встретимся?»       — Только пообещай мне одно, — прошептал Лис.       — Что?       — Не влюбляйся в него полностью. Я тебя долго собирал по кускам. Не хочу делиться. И я думаю, ты помнишь, что делала с тобой недо-стая Маккола.       Стайлз вздохнул — тихо, так, будто этим звуком можно было бы выдохнуть весь хаос из груди.       — Поздно, — прошептал он.       Ногицунэ замолчал.       Внутри — ни смешков, ни ехидства. Только тишина. Густая, тягучая, как кровь на битом стекле.       Стайлз сидел, уставившись в экран. Пальцы дрожали, когда он получал ответ. > «Старое депо. Через час. Один.»       Конечно. Куда же ещё. Именно туда он приходил, когда хотел встретиться с опасностью наедине. Или с собой.       Он медленно встал. В теле всё ещё ощущались фантомные следы — будто кто-то держал его слишком долго, слишком крепко. Он не мог решить: это от сна, от Питера, от слов, или от того, как сердце отзывается на чужое имя.       Когда он вышел из дома, воздух казался тяжёлым, электрическим. Небо собиралось на дождь — или на что похуже. Он шёл по улице, словно в замедленной съёмке, улавливая каждый звук — щёлкнувшую ветку, далёкий лай, собственное дыхание.

Лис молчал. Затаился. И это тревожило.

      Чертово старое депо. Металл, ржавчина, запах воспоминаний. Он толкнул дверь — и не удивился, что она уже была приоткрыта.       Питер стоял у окна, в полутени, спиной к нему. Сигарета медленно тлела в пальцах. Огонёк в тусклом свете выглядел, как крошечное сердце — бьющееся, упрямое.       — Ты пришёл, — не обернувшись, сказал он.       — А ты знал, что приду, — ответил Стайлз.       Тишина. Потом Питер загасил сигарету и повернулся.       В его взгляде не было насмешки. Ни хищной усмешки, ни обычной игры в "кто кого укусит первым".       Только что-то медленное. Глубокое. Настоящее.       — Я не хотел пугать тебя. Просто... хотел увидеть, как ты отреагируешь, — сказал он.       — Ты хочешь узнать, на сколько частей я могу разлететься, если ты подберёшь правильные слова, да?       — Нет, — Питер сделал шаг ближе. — Я хочу знать, останешься ли ты рядом, когда я перестану прятаться.       Стайлз засмеялся — хрипло, с надрывом. Потом шагнул тоже. Они стояли почти вплотную. Воздух между ними — натянутый, как провод под током.       — А если я не выдержу? Если снова сломаюсь? — прошептал он.       — Тогда я буду рядом. Чтобы собрать. Или чтобы сдохнуть вместе. Третьего не дано.       Стайлз замер. Его глаза блестели. Он кивнул — один раз. Едва заметно.       И Питер дотронулся до него — пальцами, будто боялся разрушить.       В этот момент внутри Стайлза — где-то глубоко, между осколками и тенями — лис зашевелился. Осторожно. Как тот, кто наблюдает за первой искренней сценой не как охотник, а как… хранитель.       — Ну ты и идиот, — шепнул он. — Ты знаешь, что он разрушит нас. И ты всё равно выбираешь прыгнуть.

Стайлз закрыл глаза и тихо ответил:

      — Я выбираю гореть.

И Питер поцеловал его. Без шутки. Без игры.

      Как будто на секунду — весь огонь внутри стал домом.       Стайлз вышел под дождь, чувствуя, как капли скользят по шее. Питер шёл рядом — почти неслышно. Не как охотник. Как… союзник? Привидение? Он сам не знал.

И всё бы ничего, если бы не шевеление внутри.

      — Он тебе не нужен, — прошептало нечто в его голове, гладко, как шёлк. Стайлз стиснул челюсть.       — Заткнись.       — Ты позволил ему коснуться тебя, — с намёком на усмешку, почти… ревнивую. — А если он сломает тебя снова? Если он только играет? Если ты снова останешься один?       Стайлз остановился. Сердце ударило трижды. Височно. В горле. В груди.       Питер обернулся, нахмурился, но не подошёл.       — Всё нормально? — осторожно.       — Нормально, — выдохнул он, слишком быстро. Но внутри было не нормально.       — Я не против, что ты жив, — снова прошёлся голос. — Но если он навредит тебе, я разорву его на части. Медленно. Так, чтобы ты услышал, как он просит о пощаде, прежде чем я дам тебе решать, спасать его или нет. Потому что я — единственный, кто действительно был с тобой до конца.

      Стайлз сжал руки в кулаки. Глаза сжались от напряжения.

      — Я не твоя кукла.       — Нет, — мягко сказал Ногицунэ. — Ты моё сокровище.       Зверь внутри него не был злом ради зла. Он был чем-то другим — чем-то, что любило Стайлза болезненно, жадно, как последнюю искру в темноте. Любовь духа не знала ласки. Только собственничество. Только боль — как доказательство чувства. И этого подростку было достаточно.

Стайлз медленно повернулся к Питеру.

      — Если ты сделаешь мне больно… он не станет тебя просто убивать. Он сделает это красиво. Я тебя предупреждаю.

Питер взглянул пристально. И вместо страха — усмешка.

      — Значит, мне лучше быть осторожным. И добрым.       — Да, — коротко сказал Стайлз. — Лучше быть добрым.

Внутри голос стих. Удовлетворённый.

"Хороший мальчик", — прошептал Ногицунэ. — "Пусть знает, что ты не один".       И с этой тенью за спиной — и с другой тенью рядом, живой и тёплой — Стайлз шагнул вперёд.

Слишком много тьмы внутри,

чтобы светить. Но достаточно,чтобы жечь.       Питер смотрел на него с тем самым прищуром, в котором всегда таилось что-то звериное. И всё же… что-то изменилось. Теперь зверь смотрел на другого зверя. И тот зверь смотрел в ответ. Сквозь глаза Стайлза.       — Ты шутишь или угрожаешь? — тихо спросил Питер. Голос был ровным, но пальцы дрогнули. Незаметно, но достаточно.

Стайлз наклонил голову. Медленно. Почти не по-человечески.

      — Я предупреждаю, — отозвался он, но голос уже звучал иначе. Глубже. Тише. С обволакивающей хрипотцой, как будто звучал и в ушах, и где-то за спиной, и под кожей. — Потому что мне нравятся твои кости. И запах твоей крови. Но пока ты полезен, Питер, ты останешься живым. И не надейся, что ты будешь единственным...       У Питера напряглась челюсть. Он не шелохнулся, но взгляд стал настороженным, чуть ли не остекленевшим.       — А если я захочу быть… не полезным? И единственым?       Стайлз усмехнулся. Не он — они. Улыбка вышла слишком широкой, уголки губ чуть дрогнули вверх, глаза блестели странным светом.       — Тогда мы с тобой потанцуем, волк. Но ты проиграешь.       Мир вокруг словно сгустился. Дождь шёл медленнее. Воздух уплотнился, как перед грозой. Даже птицы замолкли.

Питер хмыкнул, скрывая дрожь — в голосе, в сердце.

      — Напугал, — бросил он с иронией. Но не сделал ни шага ближе. — Напомни, Стайлз, кто ты сейчас?

Голос внутри Стайлза отозвался первым:

      — Мы — голод. Мы — боль. Мы — тень, которую ты не выжжешь. Но ты можешь попытаться.       Стайлз моргнул, и голос исчез. Как будто и не было.       Он чуть пошатнулся — вернулся к себе, на границу. Между.       — Я… — он провёл рукой по лицу. — Прости. Иногда он просто… проявляется. Особенно когда кто-то слишком близко.       Питер не ответил. Только кивнул. Угрозу понял. Метку принял.

Они шли молча.

Но внутри Стайлза что-то шевелилось.

Жгло. Тянуло.

А потом раздался зов.

      Сначала еле слышный, как журчание подземного источника. Потом сильнее — будто земля сама шептала его имя.       — Слышишь? — прошептал он. — Конечно, — отозвался голос в нём. — Он зовёт нас. Дерево. Сутулое. Живое. Старое, как сама ложь.       — Нeметон…       И с этим словом земля под ногами стала мягче. Туман — плотнее. Лес начал дышать иначе, как будто узнавая.       Стайлз остановился. Закрыл глаза. И позвал в ответ.       Молча, внутренне, мысленно. Не голосом — сердцем. Душой. Тенью.

Неметон. Я иду.

      Из глубины леса что-то отозвалось. Гулкое, древнее, чуткое. Как сердце, которое всё это время спало, но просыпается — ради него.       Он открыл глаза — и вздрогнул. Далеко впереди, как будто сквозь густой слой сна, стоял силуэт. Тёмный, скрючившийся, с ветками, что тянулись вверх, будто пальцы.       — Ну вот, — хрипло пробормотал Стайлз, — снова к папочке-пню. Наверное, сегодня меня официально посвятят в «древние лесные психопаты».       — Обряд инициации, — насмешливо подтвердил голос внутри. — С кровью, тайнами и, возможно, жертвоприношением.       — Класс. Я забыл капкейки. Думаешь, Неметон обидится?       Ногицуне внутри рассмеялся — мягко, почти с гордостью. Он смеётся, когда ты дерзишь тем, кого боятся. Это… по-своему трогательно.       Но лес уже слушал. Ветви дрожали.

Корни шевелились.

И впереди — Он.

Неметон.

Он ждал.