Мертвая империя

«А как звали того человека, который тебя так

поменял?» От такого вопроса ты перестанешь дышать

минуты на три. Вернешься в прошлое, вспомнишь

как он тебя называл. И поймешь, что, нет, не забыт,

его имя навсегда у тебя внутри.

~ из уст Когараси.

       Первая встреча Кадзухи с Эи произошла, казалось, в прошлой жизни. В тот далекий день сёгун, объезжавшая земли Наруками с проверкой, остановилась в их деревеньке. И не задержалась бы, если бы не череда случайностей.        Когда Вельзевул только приехала, Каэдэхара и Томо — его хороший друг — сидели в тени деревьев, спрятавшись от глаз пришлых. Их беззаботную беседу прервала элегантная белая кошечка, которую Томо подкармливал. Создание это было характера скверного. Не получив желаемого угощения, вредное животное укусило хозяина и, обидевшись, сбежало, направившись в сторону лошади Эи.        Тогда еще двое мальчишек — Кадзуха и Томо — подскочили и бросились за ней, боясь нарваться на гнев сёгуна.        Поймал кошку Каэдэхара прямо перед носом Вельзевул. Из-за скорости бега мигом остановиться и глубоко поклониться у него не вышло — прижимая животное к груди, он склонился и, не удержав равновесия, упал на колени. Испуганный карий взгляд взметнулся вверх да так и замер, зачарованный чужой божественной красотой.        Что-то в нем привлекло Эи, и та задала блондину вопрос. Кадзуха его не услышал, пялясь в ее фиолетовые глаза с плещущимися в них молниями. Тогда он еще не боялся сотрясающего небеса электричества, но точно бы вздрогнул от жутких змеек, кольцом обвивших лиловые радужки, не будь околдован.        Сёгун склонилась над ним и положила руку поверх красновато-карих глаз, словно желала скрыть раздражающую помеху.        Первый укол боли был коротким и сразу забылся под наплывом второго: адского, разъедающего глазные яблоки. По щекам безудержно полились слезы. Все, что смог Каэдэхара сделать, — лишь судорожно сглотнуть.        В голове хаотично крутились сотни мыслей. Боль скручивала внутренности, заставляла кричать, молить о пощаде и сдирать руку сёгуна с лица. Только Кадзуха сидел, не шевелясь. Что-то не позволяло мыслям задержаться больше, чем на миг, и те ускользали, вырывая свои хвосты из цепких пальцев разума. Слеза за слезой забывались все мечты и желания.        А потом Вельзевул убрала ладонь. Ее длинные темно-фиолетовые распущенные волосы, рассыпавшись по плечам, скрыли их от простых людей. Скрыли два светящихся взгляда: отчаянный и полный боли ярко-алый да фиолетовый, горящий неестественной, безумной радостью.        Это мгновение, где были лишь он и она в своем собственном мирке, поменяло многое.        — Повторяю: кто ты? — отчеканила Эи.        — Самурай, живущий в этой деревне, Госпожа.        — Я не об этом, — девушка-божество грозно нахмурилась. — Твоя раса?        — Я не понимаю, о чем Вы, Госпожа, — хрипло, едва слышно пролепетал блондин. Его сознание цеплялось лишь за нее одну, за существо, чей гнев привел бы его к одному — к неминуемой гибели.        А Эи нахмурилась еще сильнее. И сердце пропустило удар.        — Неужели… человек? — и вдруг усмехнулась. — Это даже забавно. Ты прямо как я: даже в окружении своих ты — чужой.        Она выпрямилась, смахивая пряди распущенных волос с плеча за спину, со снисхождением улыбнулась и негромко проговорила, отдавая ему первый приказ:        — Спрячь глаза и забудь свое прошлое. Отныне ты — мой, человек.        Он не думал о том, что следовало бы обернуться, прощаясь с самым близким человеком для него — с Томо. Не думал о том, что ему следовало, подобно кошечке, выскользнуть из лап сёгуна, точно вода сквозь пальцы. Не думал о том, что означали все эти странные речи Вельзевул.        Мыслей в его голове вообще больше не было.

✣♙♚♙✣

       Дайме устало разлегся на лошади. Седло, сумки, тянущий за одежду Ветер, подгоняющий быстрее отправиться, и даже недовольное ржание Миюки его не остановило. Лошадь стукнула копытом и повиляла задом, словно намеревалась сбросить всадника. Кадзуха дернул ее за черную прядь гривы, и та замерла, возмущенно фыркая.        В противовес своему имени Смерть характером обладала грубым, нетерпеливым и непоседливым, потому Каэдэхара был ей очень благодарен за относительные послушание и тишину.        Сегодняшняя ночь для него оказалась сродни пыткам на последнем этаже Бездны. Из-за наплывших кошмаров — всплывающих воспоминаний — дайме никак не мог уснуть. Ненавистное прошлое бременем лежало на плечах, отягощало и заставляло искать точку, когда все пошло наперекосяк.        За рукав красно-коричневого дорожного хаори вдруг потянули. Блондин встрепенулся и поднял голову.        Хлопая своими голубыми глазами, Фумио ткнулся мордой в человеческий бок. Кадзуха слабо, но улыбнулся такой поддержке, и потрепал белогривого по голове. Он и Миюки — полные противоположности. Одна — полностью черная от ушей до копыт; другой — серебристо-белый. Смерть хладнокровная и, порой, даже бесчувственная; Фумио же сострадательный к людям и чувствительный к переменам.        Стоило в воздухе появиться защекотавшему кожу напряжению, конь вдруг испуганно навострил уши, перестал бодать Каэдэхару и обернулся. Кадзуха последовал его примеру и встретился с лавандовыми глазами.        — Выглядишь отвратительно. Перед дорогой выспаться не мог? — возмущенно фыркнул маг, приближаясь. — Вы, люди, существа и без того слабые, так ты мне еще больше проблем решил доставить?        Когда до лошадей осталось совсем ничего, он вытащил из тамото завернутые в платок дольки сушеного яблока. Увидев угощение, Фумио, на удивление, взбрыкнулся, запаниковал и попытался дать деру.        — Фумио! — воскликнул блондин, хватая коня за поводья. И, быть может, остановил его, если бы не Миюки, поддавшаяся вперед и стащившая чужие яблоки.        Поводья выскользнули из рук. Фумио, словно этого только и ждал, рванул вперед, но замер — в этот раз поймал поводья Куникудзуси. Не пошевелившись, одной рукой удержал коня. Не акцентируя внимания и не теряя момента, Каэдэхара мигом спешился и схватил белогривого за морду, поглаживая по голове и успокаивая.        — Не знаю, что на него нашло, — в голосе проскользнули взволнованные нотки, когда Кадзуха обратился к магу. — Это Фумио. Он один из самых спокойных коней сёгуна.        Темноволосый недовольно нахмурился и отвел взгляд.        — Мало кому понравится находиться рядом с электро существом, — выдохнул и взмахом свободной руки отогнал тянущую его за одежду Смерть: — Пошла прочь.        Та лишь фыркнула, будто насмехаясь.        — Странно, — сказал блондин на выдохе. Простые мысли, сорвавшиеся с языка, он вовсе не рассчитывал, что его услышат. Однако слух у мага оказался удивительным — тот поднял взгляд, ожидая продолжения. И Кадзухе пришлось, пусть и с большой неохотой, закончить мысль: — Несмотря на мою ненависть к молниям, ты меня вовсе не напрягаешь. И злюку Миюки тоже.        На такое оскорбление черногривая громко щелкнула зубами в воздухе, но укусить хозяина не удалось, даже зацепить резцами его красный рукав. Разочарованная, она зло фыркнула. В ответ Кадзуха шутливо толкнул Смерть в бок.        Их молчаливые пререкания разбавили повисшее в воздухе напряжение. И Куникудзуси сквозь слабую улыбку произнес:        — Ты — исключение.        С этими словами атмосфера, которая только начала располагать, рухнула в низовья Бездны. Кадзуха скривился и перевел все свое внимание на мага. Он бы многое отдал, чтобы не быть проклятым «исключением».        — И лошадь твоя — тоже забавное существо, — добавил маг, выбивая из собеседника последние крупицы терпения.        — Хватит болтать. Или ты хочешь до вечера здесь простоять? — резко отдернул Каэдэхара, не скрывая своего раздражения. — Подойди лучше к Фумио. Чего встал как вкопанный? Угости его!        Куникудзуси ошарашенно хлопнул глазами, теряясь из-за резкой перемены, а затем растянулся в издевательской улыбке. Так лениво, словно делает великое одолжение, он протянул руку.        Миг — и на ладони оказалась горсть яблок. Из ниоткуда. «По волшебству».        Фумио опасливо прищурился, когда темноволосый снова приблизился с сухофруктами. И, наверное, отвернулся, если бы не Кадзуха, продолжающий крепко держать его за морду. Гляделки с конем длились долго, и, зная упертость блондина, точно бы закончились в пользу юноши. Быть может, Фумио все же съел бы кусочек под пристальным алым взглядом.        Только вот всем этим планам помешала Смерть.        Черногривая пролезла под рукой мага и резко вздернула голову. Рука дрогнула из-за вложенной лошадью силы, яблоки взлетели и упали наземь. Довольная своей выходкой, Миюки подобрала упавшие сухофрукты.        Фумио же, испугавшись резких движений, снова дернулся, намереваясь сбежать, но замер.        Замер в тот момент, когда Куникудзуси положил ладонь ему на переносье. И дерганый конь более не сопротивлялся, не шевелился, словно став каменной серебристо-белой статуей. Маг одним движением запрыгнул на Фумио, натянув поводья.        — Едем, — все, что сказал. Зато как: холодно, надменно, повелительно.        Каэдэхара тон проигнорировал да и примеру не последовал. Занят другим был — внимательно вглядывался в голубые лошадиные глаза. Но изменений не видел.        Говорят, глаза — зеркала души. В магии этот принцип тоже работал. Если ты колдовал, четко представляя желаемое, — глаза светиться начинали. А если околдован — те блекли, мутнели, повинуясь чужим хотениям.        Кадзуха поднял свои алые, где за белыми ресницами теплился огонь, но не согревающий — обжигающий холодом.        Этот холод встретился с другим — вечно горящим лавандой и усталостью. У магов всегда так: глаза горят ярко-ярко — а все потому, что от колыбели до гроба следуют своему самому большому желанию, называя его «Вечным». Каэдэхара на самом деле мало что знал («спасибо» Эи и ее табу на магию), собирая информацию по крупицам, но считал это желание одержимостью. Невозможно на протяжении всей жизни ни разу не колебаться.        И сейчас лишь убедился в своей правоте, глядя на Куникудзуси снизу вверх. Воздух меж взглядами стал тягучим-тягучим, таким, что забыться и утонуть в нем, как и в чужих радужках, — проще простого. Когда ты чем-то одержим, испытываешь нечто похожее — такое же поглощающее. Это чувство подобно подкрадывающейся со спины панике, так же сзади бросается, перекрывая дыхание, только вместо страха испытываешь восхищение.        Блондин вглядывается в полные лавандой поля, закованные между белком и зрачком, гадая, что за желание заставляет их светиться без остановки. Из-за чего сейчас вокруг радужки, ее опоясывая, змеится молния, тихо треща? И почему между взглядами все шкварчит как масло на огне и, как металл, накаляется? Почему кажется, будто между ними — взглядами — молния тянется и вот-вот вспыхнет, ослепив и тут же пропав?        Волоски на теле становятся дыбом, пока желание узнать ответы возрастает. Жутко интересно, но в то же время — страшно. Такое же чувство было в детстве, когда друг звал гулять в разбушевавшуюся грозу за окном.        Напряжение нарастает, скрипит на коже, предупреждая: вот-вот порвется. Еще немного, капля за каплей, и…        Миюки с размаха бодает хозяина в бок, едва с ног не сшибая.        Кадзуха пытается удержать равновесие, вспоминает, что дышать людям нужно и тут же наполняет легкие. Сердце бьется как бешеное. Чтобы прийти в себя, блондин треплет гриву Смерти, глаз не поднимает, смотрит в землю, на белые копыта Фумио. И вспоминает так и не заданный вопрос.        — Что за магию ты применил? — спрашивает тихо, едва ли не шепотом.        Куникудзуси вновь все слышит.        — Ты про коня? Это не совсем магия. У нас, магов, есть преимущество: мы хорошо ладим с животными. Качество этого умения варьируется в зависимости от стихии. У меня, как видишь, не самое лучшее.        Миюки кусает дайме за рукав и тянет, недвусмысленно намекая, что устала ждать. Каэдэхара, продолжая витать глубоко в своих мыслях, послушно за ней следует, словно хозяйка не он, а она.        Чужой ответ не бессмысленный, но разочарование так и съедает. Кадзуха спросил об одном, но ответ ожидал на другое.        - А после этого? - неожиданно для обоих. Мысль с языка сама сорвалась.        Каэдэхара трезвеет мигом, удивляясь мигу собственной слабости. А темноволосый непонимающе хмурится, да удивленно так, словно правда ничего не было, и все одному только блондину привиделось. Все это магическое очарование, которое разорвала Миюки.        — О чем ты?        Стиснув зубы, Кадзуха махом запрыгивает на лошадь. Цепляет поводья и ведет свою лошадь к ведущим на свободу воротам, бросая наглую ложь:        — У Фумио глаза странно сверкнули.        — Что? — Куникудзуси натянул поводья, заставив коня повернуть голову. Не нашел в глазах коня того, чего искал и вдогонку возмущенно прокричал: — Быть не может!        Каэдэхара лишь фыркнул в ответ, забавляясь о того, как маг, гордо вздернув нос, пытался не отставать. Так старательно держал лицо, что даже возмущаться перестал. Стоило покинуть территорию дворца Близнецов, Кадзуха больше не оглядывался. Легкие втянули родной запах сырой земли, плечи сами собой расправились, обернутые, слово тканью, тихими приветствиями Когараси. Поводья выскользнули из рук, позволяя Миюки самой руководить дорогой. И все, кроме протоптанной тропинки на волю, перестало иметь свое значенье.                                      

✣♙♚♙✣

       За своими перепалками они даже не заметили стороннего наблюдателя.        Вельзевул стояла на веранде с чашей чая в руках. Неспешно ее крутила, так и не отпив. Была занята другим: маленьким представлением, к которому она приложила руку.        Она рассчитывала, что двое юношей повздорят, ведь так старательно выращивала меж ними ненависть: гоняла своего ленивого мага привезти-увезти дайме; блондина же заставила встретиться лицом к лицу со своим главным страхом — молниями, которыми управлял Куникудзуси. Она хотела, чтобы они оба — что Кадзуха, что маг — прочувствовали каждую искру, навсегда запомнили каждую крупицу боли и неприязни.        И что же она видит сейчас? Юноши вполне себе находят общий язык. Огрызаются и спорят — это да, но не вцепляются друг другу в глотки. Удерживают чужой взгляд, не пряча свой, полный злобы; ладят с животными; даже бросают робкие улыбки.        Эи бы многое отдала, чтобы оказаться еще ближе и услышать разговор, но понимала, что сделай шаг — эти двое заметят. Сама ведь выбирала в ряды своей коллекции.        Новая искра, новая ссора — у Вельзевул в предвкушении загораются радужки, но Каэдэхара вскакивает на лошадь, пресекая любые препирательства, пускает ее галопом. Маг, преодолевая свою гордость, плетется за ним. Молча, даже не огрызнувшись.        Чаша падает прямо из женских рук, пачкая не только веранду, но и дорогое хаори сёгуна. Девушка внимания не обращает. Пальцы ее сжимаются, а в голове все мысли дребежат от ее гнева.        Похоже, партию Го придется начать еще раньше.

✣♙♚♙✣

       Перед глазами замелькали пятна: желтые, зеленые, синие, коричневые, красные, черные. Все смешалось за долгие часы пути езды в одну хаотичную картину.        Желтые и зеленые пятна, должно быть, — это рисовые поля, которые только начали собирать жители деревень. Синие — реки и еще далекий вид моря. Коричневые — земля, деревья и людские домишки. Красные — кленовые листья, что падали прямиком на пепельную макушку.        А еще черные — кровь. Но не человеческая, а ёкаев. Такая, густая и склизкая. Она не стекает с катаны, а падает ошметками. Пачкает одежду и кожу, не оттираясь, а словно навсегда въедаясь.               Такая сейчас клубнями сваливается с катаны, и Каэдэхара недовольно трясет оружием на почтительном от себя расстоянии, чтобы не испачкать одежду еще сильнее.        Вокруг с десяток трупов.        И неподалеку язвительно усмехается маг.        — Столько лишних движений, а убил-то всего сколько?        — А тебе ручкой махнуть — и все у твоих ног. Делов-то! — в ответ огрызается блондин. Он в самом центре вот-вот закончившегося сражения. А темноволосый — где-то с края в чистейшей одежде стоит, пылинки с плеч стряхивает. И еще возмущается.        На самом деле его сила правда поражает: один легкий взмах руки, и разрезавшая небосвод молния убила троих монстров.        И сейчас этот жест Куникудзуси повторяет, только уже нарочито медленно, с явной издевкой. Это не мешает напрячься.        — Правда? — маг делает еще один пируэт рукой. — Как видно, ты врешь. Иначе чего же ты к моим ногам не падаешь?        Все слова разбежались. Кадзуха застывает, возмущенно и ошарашенно взирая на юношу. Наконец, спустя долгое мгновение, собирает иероглифы в одно предложение:        — Я говорил про ёкаев.        — Неа, ты не уточнял, — усмехается Куникудзуси, приторно улыбаясь.        Кадзуха сквозь зубы выпускает воздух. Пробираясь сквозь начинающие исчезать трупы, рявкает пропавшей сразу после того, как он спешился, лошади:        — Миюки, ко мне!        И та мгновенно материализовалась, появившись из-за ближайшего дерева. Поколебавшись миг, слизала черную кровь прямо с одеяния хозяина. Кадзуха взмахивает рукой, но отогнать черногривую не может, та продолжает свое дело, выкроив для мага время. Тот оказывается совсем близко, одной рукой держа за поводья Фумио, другой — закрывая пугливому коню глаза.        Когда еще не успевшие рассеяться остатки трупов остались за спиной, белогривому снова позволили видеть. Одна рука Куникудзуси ненадолго освободилась, но скоро вновь наполнилась яблоками. Смерть с радостью переключилась на новое угощение.        Каэдэхара уловил момент и запрыгнул в седло.        — Впереди еще много таких ёкаев? — разбавил мрачную тишину маг.        Кадзуха слишком устал, чтобы придираться к словам. В любой другой ситуации он бы, скорее всего, все же спросил, что означает «такие».        — Здесь они всегда есть. Правда, в этот раз их намного больше обычного.        Миюки подъела угощения и, клянча еще, вздернула голову, но укусила только воздух — вовремя отвести руку темноволосому проблем не составило.        — Такая осведомленность. Часто бываешь в этих краях?        — Когда Эи поручает, — очень неохотный ответ.        Маг усмехается и, кажется, хочет снова съязвить, но не успевает.        За их спинами — темный лес, а солнце стремится к закату, заставляя тени вытягиваться, будто кланяясь. Ели раскинули свои усыпанные иголками ветви, будто желая себе что-то — или кого-то — заграбастать, пряча от глаз то, что находится за ними. И заметить в такой обстановке шустрого ёкая, пока придумываешь остроумный подкол для стоящего напротив, становилось с каждым мгновением сложнее.        Он, ёкай, выпрыгнул из-за еловых лап, целясь в спину Куникудзуси, но ранить не успел.        Ветер вдруг поднялся и встал плотным барьером, полукругом их защищающим. Вместе с ним взметнулись и песок, и еловые иголки, и другой мусор. Одежда трепыхалась, била по телу; волосы поддерживали эту затею.        Каэдэхара прикрыл глаза рукой, пока одна из взлетевших веточек не выколола ему глаза.        Глаза, в ужасе распахнувшиеся.        В тот день, когда Кадзуха встретился со странным деревом-божеством, он получил не только змеящийся молнией шрам на руке, алые глаза и прядь да способность управлять магией, но и спутника-надзирателя. Когараси всегда тянулся за ним по пятам, обволакивал и нашептывал подсказки. Но никогда приказам не поддавался.              Неужели в этот раз по-другому?        Легкое движение рукой, и из рукава хаори выскользнул тонкий кинжал. Блондин видел, как свет алых радужек заливал ладонь, потому швырнул лезвие вслепую, уповая на то, что не промахнулся. Давать магу шанс все понять он не хотел.        Вытянутая из-за броска рука коснулась барьера. И тут же, как ужаленная, поспешила убраться. А все потому, что…        Этот Ветер не его.        Малейшее касание и Кадзуху захлестнули непривычные эмоции: тихая ярость, затаенная боль, жажда мести. Его Ветер не путал свои чувства с чужими и свои не навязывал. Его Ветер — это тихая птичья трель, манящая и дарящая спокойствие. Его Ветер — это подсказки и загадки, а не физическая защита.        Тихий хрип раздался оглушая. Дайме все же не промахнулся, и ёкай пал замертво. А затем Ветер снова поднялся, яростный и холодный, он тянул за одежду, царапал кожу и, закончив буянить, наконец опал, растаяв, как первый снег.        Звон разбавил оглушающую тишину. Удивленный, Кадзуха убрал руку и увидел серебряно-синий колокольчик. Тот звякнул в рубиновом свете радужек в последний раз и рассыпался искрами, прямо как мертвый ёкай за спиной темноволосого.        С трупа алый взгляд медленно перешел на фигуру Куникудзуси, потом на его лицо и, наконец, глаза. Обычно лавандовые, те стали будто ярче, темнее, холоднее. Фиолетовый сменился на более синий оттенок, на аметистовый.        Драгоценные камни, обрамленные темными ресницами, сверкнули и вернули свой привычный цвет.        «Что это было?»        Маг опустил взгляд, одной рукой снова закрыл Фумио глаза, другой стал перебирать серебряную гриву, успокаивая. Конь, словно заколдованный, беспрекословно слушался. Зато Миюки негодовала.        Она топала и фыркала, мотала ушами из стороны в сторону, всем видом выказывая свое недовольство и пытаясь привлечь внимание хозяина. Только вот ему было не до нее. Каэдэхара следил за Куникудзуси, и по его мелким движениям понял, что тот нервничает.        Надо же, и такое умеет. Не только язвить и фыркать.        — Что это за артефакт? — спрашивает, пытаясь вывести на чистую воду.        — Ветер призывает, — спокойно отвечает маг, но глаз не поднимает. В голове Кадзухи что-то щелкает, мозаика собирается, и он понимает, что тот глаза прячет не просто так.        — Разве электро-маг может владеть таким? Сам же говорил о совместимости стихий.        Куникудзуси хмурится. По привычке глаза поднимает, от осознания распахивает и, отворачивается, для вида фыркая.        — Разве ветер с молниями плохо резонирует? Добавь воды и тьмы, и будет тебе ночная гроза, — Кадзуха вздрагивает, и тот все-таки оборачивается, не выдерживая, чтобы снова фыркнуть, только убедительнее, косясь на чужую катану: — Да и человеку несовместимость с магией вовсе не мешает.        Дайме руку на рукоять кладет совершенно неосознанно, зато смотрит с вызовом намеренно, так и говоря «Только тронь».        Маг снова в улыбке скалится, брови поднимает, мол, не удивил. В глазах азарт вспыхивает, а потом идет рябью. Радужки гаснут, меркнут, становятся темными, как сама ночь, а затем загораются обратно и горят ярко-ярко, накаляясь добела. И снова гаснут.        Зрелище пугающее, особенно зная, что в этих глазах и заключена вся сила мага.        Куникудзуси отворачивается, пряча мигающие, словно кто-то пытается задуть огонек свечи, радужки.        Каэдэхара поддается вперед, еще не зная что хочет сделать. В грудной клетке, там, где прячется сердце, подало о себе знать чувство, которое он давно не испытывал — беспокойство за кого-то. Это чувство и заставляло делать, и лишь потом — думать.        Благо, от выбора его избавила Миюки — та просто повернулась к темноволосому спиной, чтобы поесть, на ее взгляд, более вкусной травы. Сидевший на ней верхом Каэдэхара тоже оказался спиной к Куникудзуси. Это мгновение помогло ему прийти в себя и выкинуть малейшее сострадание.        — Ты с этим магом сговорилась что-ли, Миюки? Ну угостил он тебя раза два, а ты что? В верности ему поклялась? Куда делась твоя ненависть ко всему живому? — укор в голосе так, для вида. На бесстыжую Смерть он все равно не подействовал бы.        — Этим животные и хороши, — пробормотал темноволосый, залезая на Фумио. Кадзуха обернулся на его голос. — Их доверие легко завоевать. Не то что людей: корми не корми, — фыркает тихо.        В себя пришел и ладно. Можно засыпать вопросами:        — Что это было?        Маг тяжело выдыхает и ведет Фумио к выходу из поляны. Смерть, словно завороженная, тут же отрывается от еды и следует за ними. Долгая пауза длится, и юноша только после нее отвечает, словно собраться с мыслями все никак не может:        — Считай, человек, — нос от чего-то морщит, — вот он — побочный эффект от использования не своей стихии, — и снова за голову хватается.        Миюки белогривого обгоняет и вперед несется. Только Кадзуха поводья подхватывает, заставляя лошадь затормозить и возмущенно завилять хвостом. Блондин оборачивается. Хочет что-то напутственное сказать, да с языка совсем другое срывается:        — А говорил, что это от меня одни хлопоты.        Куникудзуси поднимает мигающие глаза и тихо его шлет.