Мертвая империя

Любить нельзя возненавидеть.

Где запятую уронить?

Поцеловать нельзя обидеть.

И воскресить нельзя убить.

~ из уст Когараси.

      На нижнем этаже таверны, в которой Кадзуха и Куникудзуси остановились, был расположен ресторанчик. Стоило только спуститься со второго этажа по лестнице вниз, и тебя уже готовы обслужить и накормить, коли в твоих карманах водились монеты.        Каэдэхара уже сидел за столом и, пока ожидал еду, пялился в карту местности, которую раздобыл у здешних. Отвлекаться он старался изо всех сил, но мысли то и дело возвращались к таинственному паршивцу магу. Вот где его сейчас носит?!        В последние дни Куникудзуси целыми днями шатался незнамо где. И дайме был бы не против, если бы тот занимался делом, но вот вчера, например, этот чертов засранец тащился по всему постоялому двору в свою комнату с охапкой трав! Тогда незадавшийся травник собрал абсолютно все взгляды.        А что будет сегодня?        С тяжелым выдохом Кадзуха разлегся прямо на столе — высоком, непривычном для Наруками -, сложив голову на руки. Все эту неделю, что мотался по водоемам, он был так напряжен, словно за его спиной прятался ёкай, постоянно дергая его за волосы и одежду. Но стоило обернуться, как тот прятался, проказливо хихикая.        Ёкаев, конечно, за спиной Каэдэхары не было. Зато ощущение острой нехватки времени грузом лежало на плечах, заставляло постоянно спешить, переходя с быстрого шага на бег, и постоянно что-то делать, делать, делать.        Кадзуха сонно моргнул. Не заметил, как едва ли не задремал за раздумьями. Холодок пополз по спине и дайме напрягся. Все потому, что каким бы уставшим не был, никогда не засыпал при посторонних. А в таком шуме не смог бы даже при желании. По шее пришелся безжалостный удар — то обиженный Когараси напомнил о бдительности.        И тут по помещению расползся запах магии, обволакивая весь первый этаж в кокон. Люди вокруг ничего не замечают, продолжают болтать и есть, но замедляются, становятся какими-то вялыми, словно Кадзуха глядит за окружающими из-под толщи воды. Речь постепенно становится неразличимой.        Дайме наконец выпрямляется и оглядывается, пытаясь понять, что происходит.        И тут громыхает над ухом громкое:        — Бу!        Рефлекторно Каэдэхара дергает локтем назад и вверх, рассчитывая попасть стоящему позади него под дых. Но никого не задевает. Чтобы все-таки поймать безумца, он оборачивается, но натыкается на пустоту. Удивленно моргает, думает, какая ересь на него повадилась и как объяснить ничего не понимающим людям, что произошло, если возникнут вопросы.        Нечисть же себя выдает сама — Кадзуха слышит позвякивание металла и по-человечески садится на стуле — то есть поворачивается обратно. Теперь наконец видит довольную ухмылку, растянувшуюся на пол-лица.        В аметистах кружатся молнии, готовые рвануть и к бездне всех перебить. Маг в пальцах крутит ключи от комнатушки, только что стащенные у дайме. Рука Кадзухи тут же тянется проверить, точно ли пропащее его. Пальцы хватают только пустоту.        Темноволосый глядит за чужим недоверием и улыбается, продолжает позвякивать — не молниями, так ключами! — и чего-то ждет.        Дайме, стоит уставшему мозгу заработать, вздрагивает и воровато оглядывается — по себе знает, как люди реагируют на магию. Но вместо раскрытых ртов и человеческих силуэтов, встречает лишь размытые пятна разных цветов. Кадзуха переводит взгляд обратно на Куникудзуси, видит его единственного — и улыбающегося довольно, как кот над рыбой — четко. Разглядывает пляшущие в своем безумном танце молнии в аметистах и понимает что эти пятна — декорация для театра.        И сейчас его ход.        — С ума сошел? — говорит магу. — Использовать магию в общественном месте!..        Ухмылка с чужого лица пропадает резко, и Каэдэхара едва не ежится — тяжелый взгляд аметистовых глаз давит на плечи почти физически, приковывая к месту.        Куникудзуси отлипает от стены, которую все это время подпирал, делает шаг, подбрасывая ключи в воздух, играется. А после второго броска вдруг швыряет вперед, прямо в Кадзуху. Блондин дергается, чтобы избежать удара, да пошевелиться не может. Потому инстинктивно жмурится, готовясь получить по лицу.        Мгновение, за ним второе — никакого удара не следует.                     Вместо этого скрипит стул, скользя по покрытию пола. Каэдэхара неуверенно открывает глаза и сталкивается с поверхностью стола. Поднимает лежащую на руках голову, потягивается. Уже готов проклинать глупый сон, как поднимает взгляд, отрывая его от карты, и видит сидящего напротив Куникудзуси.        — Я погрузил тебя в дурман, глупый дайме, — поясняет маг, скучающе зевая. — Только посмей после этого сказать, что внимателен.        Кадзуха глазами хлопает, переваривая информацию, и плюхается обратно, расстилаясь на столешнице, и параллельно устало тянет:        — Зачем?..               — Чтоб не расслаблялся, — безразлично пожимает плечами. — Точно, чуть не забыл, — вдруг спохватывается и одним элегантным движением из тамото выуживает баночку. — Царапины свои намажь.        Блондин баночку забирает, а внутренне негодует на судьбу: хочется к себе, в поместье, закутаться в одеяла и читать, обжигаясь горячим чаем. А не разбираться с этим магом, у которого настроение меняется по щелчку пальцев, а за мыслями так не отследишь вовсе — те прыгают по аккордам, как бешеные.        Со звоном рядом с пепельной макушкой плюхается две тарелки. Женщина-официантка, что их принесла, оглядывает путников не без подозрения. И оказывается в другом конце зала, стоит только темноволосому до жути приторно сладко улыбнуться.        — Зачем две? — кивает маг на еду.        Каэдэхара плечами пожимает. Сам не знает, заказывал-то одну, лишь для себя.        — В отличие от тебя, людям надо есть, — Кадзуха берет палочки для еды и выразительно устремляет их конец на Куникудзуси. — А тебе нужно хотя бы сделать вид, что ты ешь, странный маг, что не дышит, не ест и не спит, — передразнивает.        Брюнет закатывает глаза, но слушается, своими палочками перемешивая лапшу в тарелке.        Ненадолго воцарилась тишина. Дайме, пропустивший завтрак, потому и голодный, уплетал лапшу, а темноволосый свою гонял в бульоне. В конце концов не выдержав притворяться, бросает палочки в тарелку. Но не уходит, что-то рассматривает на втором этаже, скрестив руки на груди.        — Туда ходить не смей, — вдруг кивает на карту, на которой расположился Каэдэхара, но на собеседника взгляд не переводит.        — Куда? — Кадзуха даже не вздрагивает, только невинно хлопает ресницами.        — Ты носом прямо туда утыкался мгновением ранее, прекрасно знаешь, о чем я говорю, — подозрительно и злобно прищурился маг в ответ, наконец оторвавшись от второго этажа.        — И почему же я должен это делать? — мягкая улыбка.        Если бы они сейчас были одни, дайме бы точно корчился от боли после хорошего удара током. Но сейчас они в окружении людей, потому Куникудзуси лишь резко поддается вперед, не говорит ничего, зато молнии в глазах так и сверкают. В голове вдруг, раздвигая все мысли, появляется фраза:        «За нами хвост».        — Потому что нельзя, — фыркает и обратно откидывается на спинку. Ногу на ногу закидывает и ногти свои длинные рассматривает.        Каэдэхара, придвигая к себе вторую порцию, гадает, как чужая мысль в голове оказалась — доселе неизвестная ему магия.        — В тебя вместится? Вторая тарелка.        — Порции маленькие, — блондин пожимает плечами. Словно оправдывается, но несмотря на это, спокойно поедает лапшу, невинно хлопая алыми глазами.        Брюнет пораженно качает головой:        — Ничего себе, — и снова фыркает, — Ты еще не видел, какую хтень нам давали в Баш… — осекается и тушуется. — Впрочем, неважно.        Кадзуха вновь удивленно хлопает глазами, но не спрашивает — ест и плавает в собственных мыслях, когда на втором этаже, у комнат, мелькает лиловая макушка. Дайме тут же поднимает голову. Его Каэдэхара всегда узнает. Где бы этот человек не находился, как далеко бы не стоял, как бы хорошо не прятался.        Это Хэйдзо.        И что-то в грудной клетке — наверное, сердце — ухает вниз.

✣♙♚♙✣

       «Хейдзо» — мысль бьет под дых каждый раз, когда мелькает в голове. Невольно вспоминаются первые года подле сёгуна, все произошедшие ужасы, пережитые отчаяние и боль.        Кадзуха пытается сбежать от них неосознанно: цепляется руками в поводья все сильнее, гонит бедную лошадь все быстрее и быстрее. Была бы она Миюки, смогла бы сбросить все накопившееся напряжение с плеч хозяина своей быстрой ездой и непоседливым нравом. Но его черногривой рядом нет, та осталась на Наруками. А эта коричневая в белое пятнышко уступала ей почти во всем.       Хейдзо. Одно имя, а по коже уже дрожь. Воспоминания о каждой его шутке, о каждом снисходительном взгляде скребутся изнутри, под кожей, будто просясь наружу.        Сиканоин Хейдзо…        Каэдэхара глубоко выдыхает, резко натягивает поводья и спрыгивает, прямо так, на ходу. Загнанная лошадь устало и протестующе ржет, но слушается и тормозит. Приземляется дайме неаккуратно, оттого и шумно — красные кленовые листья, в тон его глаз, поднимаются в воздух, а потом мягко опадают, кружась. Только подняв глаза, блондин понимает, что уже добрался до места назначения.        Перед ним темный туннель, стены которого — сплетенные меж собой деревья. Ветви так друг за друга хватаются, что ни капли света не пропускают. Вместо солнечных лучей в туннеле неспокойно вьются тени.        Алый взгляд сверкает.        С безрассудным прыжком Кадзуха сбросил все будоражащие разум мысли. Оставил их в седле лошади, имя которой даже не удосужился запомнить. Лошади, что сейчас скакала от него прочь. Даже не смотрит ей вслед, а у подгоняющего лошадь Когараси ничего не спрашивает — тот на него в какой-то обиде, с самой переправы через море вообще не разговаривает. Только дергает за волосы да больно щипает кожу.        Когда лошадь скрывается из виду, блондин тяжело вздыхает и поворачивается к проходу, где пляшут тени. Берет камень и на пробу кидает. Мгла, стоит гальке попасть в тень, к ней мчится, льнет, обволакивает и едва не поглощает. Однако, поняв, что вещь неживая, сразу теряет интерес, возвращаясь на свои места.        Каэдэхара хмыкает. Достает из седельной сумки, которую в последний миг успел сдернуть, заготовку для факела и ее поджигает при помощи огнива. Свободную руку прячет в складках, нащупывает кинжал — в узком проходе будет неудобно орудовать катаной.        Выдыхает и идет прямиком к теням.        В здравом уме он бы раз десять подумал, прежде чем соваться в место, в которое столь могущественный маг наказал не ходить. Или хотя бы лучше подготовился. Но сейчас, когда за ним семенит Хэйдзо, волнует совершенно другое: значит доверие Вельзевул уже подорвано. Она боится. А это значит, что времени не осталось вообще.        Первым в темный коридор устремляется факел. От света мрак прячется в человеческой тени, елозит, недовольно ругается, шипит. Следующим Кадзуха ступает сам. Когда мгла прячется за деревьями и под их корнями, получается разглядеть тропинку, что усыпана костями. Их немного: пару человеческих черепов — один из которых он пинает подальше — и несколько кусков конечностей.        Деревья тоже необычные. С ветвей стекают, как сосульки, шипы. «Аригато» небольшому росту — даже пригибаться не нужно.        Несколько долгих мгновений ничего не происходит, все словно замерло. А потом тени содрогаются, резко несутся вперед — но не к Каэдэхаре, а к факелу —, накрывают огонек, как куполом. Огонь тухнет. Наступает кромешная тьма — любимица теней, мрака и сокровенных тайн.        Один момент…        Тени, теперь ничего не боясь, затанцевали на коже; ликуя, стали рисовать узоры да, не стесняясь, лапать, шебурша по карманам.        Второй…                     Кадзуха швырнул теперь бесполезный факел на землю и круговым движением на размах, не глядя, всадил пригатавленный тонкий длинный кинжал во мрак. С характерным звоном металл вошел в дерево. Тени перво-наперво шарахнулись в стороны, но, поняв, что людской ножичек застрял, снова принялись за свое: исследовать человека.        Третий.        Блондин морщится и скрипит зубами, с силой дергает оружие на себя. Лезвие звенит с неохотой, но выходит благодаря приложенной силе. А тени вдруг сбегают, озаренные алым светом.        Каэдэхара поднимает глаза. Там, где обычно находится небо — неважно, будь там яркое солнце, сокрыто ли оно тучами, или сияют лишь луна с далекими звездами -, сейчас распустили свои хищные паучьи лапы ветви почти что черных деревьев. Красное свечение создавало иллюзию стекающей по шипам крови.        Кадзуха поднимает руку, ту, что с кинжалом, на уровень глаз. Это происходит неосознанно, так, чтобы проверить догадку.        Пальцы краснеют; в лезвии мелькает отражение радужек.        Дайме тихо фыркает. И продолжает путь, теперь ни на что не отвлекаясь — тени более не трогают, даже сами ведут, скользя по тропинке. Следовало показать свою принадлежность к магии и под ногами перестают хрустеть кости, корни переплетаются так, что более не мешают ходьбе, а свисающие с ветвей деревьев шипы сами сбегают от пепельной макушки.        И так до тех пор, пока тропа не переходит в камень, пока деревья не заканчиваются, открывая крохотную темную полянку и вход в пещеру.        Живущий здесь мрак взметается, стоит только подойти. Крутится и вертится, превращая свои вихристые щупальца в картинки. Только вот Каэдэхара представление игнорирует, минует тени и направляется к пещере.        У самого входа его дергают за хвост, Кадзуха лишь отмахивается, подумав, что это сделали разочарованно шипящие за его спиной тени. Но резко оборачивается, услышав:       « — Поди все прахом!»        До боли — настоящей, физической — знакомый голос. Такой обычно приходит в кошмарах сразу после другого, еще более величественного и грозного, после голоса Эи.        Как маг здесь оказался? Думается, неслабо влетит дайме за то, что ослушался вчерашнего приказа.        Прикусывая губу, всматривается в тени, ничего разглядеть не может. А когда ветерок швыряет пепельные пряди в лицо, понимает чья это проказа. Отворачивается, стремительно направляясь вглубь, а внутри разгорается пламя злости, подпитывающее яркость глаз.        Чем глубже, тем темнее. И света от одних радужек в скором перестает хватать. Потому Каэдэхара касается каменной стены и ведет пальцами, на нее ориентируясь.        Мертвая тишина и один единственный звук — разбивающейся о воду капли.        «Озеро? Так близко?» — две мысли, а потом он все видит сам.        Пещера резко виляет и Кадзуха жмурится из-за взявшегося из ниоткуда света, прикрывая рукой глаза. Сквозь появившиеся белые мушки рассматривает место, куда попал.        Стены пещеры тянутся ввысь, завершаясь округлым потолком, увенчанным короной из природных минералов — сталактитов. К ним с пола тянутся острые сталагмиты, о которые, случайно задев, блондин чуть не вспорол руку. А посередине — глубокое, вырезанное прямо в камне, озеро, такое неподвижное, словно вместо воды там — хорошо отполированный драгоценный камень. На эту мысль наводит и его цвет: полупрозрачно-бирюзовый, светящийся изнутри слабым белым светом.        Этот свет — центр маленького мирка этой пещерки. Отчего-то эта мысль не просто мелькает в голове, она укладывается как непреложная истина. Как знание, что день сменяет ночь, а зима — лето.        Центр озера, обладая неведомой чарующей силой, тянет к себе, очаровывая. Кадзуха едва не повелся на его поводу — и глубину — так же, как, другие подобные ему скитальцы. Каэдэхара уверен, здесь были другие. Были те, чьи черепа ныне валяются в корнях деревьев, обглоданные тенями. И те, чьи трупы ныне покоятся в водах озера.        От послушного стремления к водной глади Кадзуху останавливает боль, током жгучая плечо и молнией спускающаяся вниз, к лопатке. Но то не разъяренный маг, а страшнее — маленькая капелька, что стекает по рукаву, а затем — по бинтам. Жжение никуда не девается и после нескольких мгновений, зато ткань медленно разъедается. Блондин шипит, когда осознание обрушивается неожиданней той капли, и пытается стряхнуть лижущий кожу яд.        Каэдэхара дергается назад и утыкается спиной в стену. Боль проходится по ноге — он налетел на сталагмит. Рваное дыхание громким эхом разносится, режет слух. Левое плечо, как и правое запястье, ноет от ожога. Дайме глубоко выдыхает и делает вторую попытку, на этот раз внимательно смотрит, куда ступает. Понимает, что опасность не только падает с громоздких камней над макушкой, но и под ногами, кроется в маленьких и больших лужицах.        Один шаг. Кап! — успевает увильнуть. Кап-кап! — ответом небольшой прыжок. Кап! И блондин шипит — задело.        В своем хаотичном танце не замечает, как оказывается перед озером. И снова, как пойманный в ловушку, теряется, замирает и во все глаза пялится на идеальную гладь воды. Та, хоть и кристально чистая, дна не показывает, зазывая всех любопытных в свои сети. Раз! — и морок спал. Только вот слишком поздно, и Кадзуха, чтобы не попасть под следующую каплю дергается вперед и ступает прямо в воду.        Перед глазами мутнеет и темнеет, картинки и образы мельтешат перед глазами. В одном представшем перед глазами мгновении с оглушительным звоном ломается лезвие великого меча; в другом — безмолвно кричит умирающий, хватаясь за кровоточащее горло; в очередном — кто-то, захлебываясь, тонет прямо в этом озере; в следующем-следующем-следующем: ломаются кости, рвутся мышцы — люди постоянно умирают. И все это происходит в стенах пещерки, пока неприметной тенью где-то поодаль мелькает змееподобный силуэт.        Из видений Кадзуха выныривает так же быстро, как и попал.        Охает и падает на колени, упираясь ладонями не в воду, во что-то другое, гладкое, как речная галька, и прохладное, как весенний ветерок по утру. Странный тонкий прозрачный лед (если он им вообще являлся) не скрывал, как прямо под пальцами белый пар вихрится и танцует, напоминая теней-проводников. Только эти вихри — нечто более древнее, опасное. Их красота говорит прямо:        «Беги».        Кадзуха щурится, когда после нескольких тягучих мгновений становится ясно, что дымка подо льдом яростно прячет свое сокровище. Любопытство взбирает вверх над рассудительностью и дайме легонько постукивает по прозрачной пленке и, когда та не лопается и не трескается, аккуратно встает. Медленными шажками подбирается к центру. Но дойти не успевает — слышит шуршание за своей спиной.        «Не оборачивайся» — звенит в ушах.        Не оборачиваться?        Каждая такая мысль, что эхом отдается в голове, всегда принадлежит Когараси. Его подсказки как вторая кожа — что-то столь надежное, к чему привыкаешь доверять, как собственной катане. Одно не сходится, такое едва уловимое, но отражающее саму суть: Ветер всегда кружил рядом и хвастался тысячелетними знаниями. Он постоянно шептал о том, как важно знать собственное прошлое и, как бы не хотелось, не сметь его забывать.        Когараси всегда говорил: «Оборачивайся». Это фраза постоянно набатом звучала в его черепной коробке, поэтому не запомнить — все равно что самостоятельно продырявить огромную дыру в памяти.              Потому Каэдэхара и оборачивается, желая понять, кто — или что — шуршит за ним по пятам. Но увидеть не успевает — ухает прямо в развернувшуюся водную пасть. Тихий треск и шумный выдох стали тому единственными свидетелями.        Кадзуха не понял, как оказался в воде. Лишь почувствовал, как лёгкие наполнились сначала жжением от нехватки воздуха, затем — водой.        В такие моменты инстинкты всегда берут вверх. Хочешь жить или нет — значения не имеет, животный страх сам все возьмет на себя: заставит тело барахтаться, и пусть схватиться не за что — вода и воздух проходят меж пальцев. Блондин даже не успевает уловить присутствие Смерти, а его уже тянут вниз, и вода сводом смыкается над макушкой.        Хакама, не такие уж и плотные, впитав жидкость, набрали массы. Вместе с катаной потянули вниз. И не только они. Что-то, очень похожее на человеческие конечности, упрямо тащило за лодыжку к себе.        Разочарованное шипение на поверхности — последний звук, что Каэдэхара слышит; а последнее ощущение — удар спиной о твердое шершавое дно, перед тем, как потерять последние крупицы сознания.       

✣♙♚♙✣

       Маг от бешенства едва не лезет на голые каменные стены. Вокруг него сыпятся искры от молний, да и те разочаровано, словно выказывают неповиновение, чем только распаляют гнев хозяина.              Но особенно раздражает этот человечишка со светящимися глазами, который заставляет по ночам не скучать от безделья, а думать о нем.        У людей не — пропади все пропадом! — НЕ могут светиться глаза.        Темноволосый бы рассмеялся в лицо — как раньше делал это по отношению к глупым ученикам-магам и самовлюбленным учителям магической Башни — тому, кто заявил, что у людей тоже могут светиться глаза. Но молнии — те, что теперь сбегали как ужаленные, не желая слушаться — подтвердили, что это существо рождено человеком.        И уж тем более обычные люди не могли общаться со стихией, а с такой древней и подавно. Обычно даже встречи магов с ней — стихией — оканчивались смертью. Ведь холод, ярость, безумие — вот они, главные признаки старости.        Юноша вспыхивает и со всей дури пинает попавший под горячую ногу камешек. Тени, как напуганные птицы, спрыгивают со своих мест, прячутся, с недоверием и страхом косятся на того, кто сжимает кулаки, стискивает зубы, шипит проклятия, сверкает раскаленными глазами, на протестующее электричество, но гордо идет вперед.        И все для того, чтобы выполнить поручение безумного чудовища. Эи, прожившая не один и не два века давно выжила из ума. Снова встретить ее да еще оказаться на побегушках — насмешка судьбы, не иначе. Он, один из лучших магов ветра и бегает Бездна знает куда по чьим-то прихотям!..        Тени сбегают из-под ступней, спасаясь от гневных топаний.        Гнев переполняет от одной только мысли, из-за причины, по которой он оказался в этой пещере. А еще этот… этот гребаный дайме до кучи! Слишком, слишком много загадок в этом человеке.        Почувствовав, в какое направление потекли мысли хозяина, магия, текущая по трубочкам в теле, замерла, перестав хандрить, и любопытно выгнулась в форме вопроса. Чем вызвала еще больше проклятий в свой адрес.        Когда, наконец, маг дошел до конца пещеры, хранящей в своем гроте голубо-черные воды, первым делом он поднял взгляд к потолку. Одно озеро находилось в привычном для человеческого глаза месте — на полу. А вот другое, второе, замерло прямо на потолке. Оглядев холодным, пышущем яростью взглядом, Куникудзуси вдруг хмыкнул — правда, немного истерически —, не понимая, что за хтень вбили в голову Каэдэхары, что его так тянуло к магии. И в подобные места. Как этот человек вообще почувствовал, где варится ёкайщина, просто взглянув на карту?!        И к молниям это тоже относится: боится, а лезет, будто какую награду получит.        Ток послушно вспыхивает, радуясь, что о нем вспомнили. Маг хмурится, отмахивается. Никак привыкнуть не может, что тот так реагирует на каждую мысль.        Проходит, каблуками цокая, мимо пруда, изредка втягивает воздух, чтобы понять, чем пахнет. Морщится от витающей гнили.        Пускает электричество, заставляя его хоть немного поработать и стены пещеры изучить. Ток с огромной, смертельной в сражении — юноша-то на своей шкуре знает -, заминкой слушается, как змея выползает и быстро бегает по помещению, зависая в воздухе, что-то считывая.        Рядом с темной макушкой появляется колокольчик. Так, на случай неожиданной ситуации. Невыносимо! Раньше маг настолько ловко сплетал и переплетал сложные фразы заклинаний, что свое оружие использовал в крайних случаях, а теперь, из-за этой капризной ерунды — он покосился на молнии -, вынужден тратить столько маны на бесполезный призыв. Потому что призвать то он, поди все прахом, колокольчик может, а вот воспользоваться сил уже не хватает.        Раздраженный, маг ходит туда-сюда, раздумывая над запахом гнили и предчувствием опасности. Правда только, мысли его текут медленно, словно погрязнув в киселе. Думать не хочется совершенно, бродить здесь — тоже. Он был не против лишь одного — попялиться в небо или какой-нибудь потолок в тихом, укромном местечке.        Электричество неподалеку шипит и гаснет.        Несколько проклятий срывается с губ одновременно с тем, как он оборачивается на протестующего, и смотрит на водную гладь. А, когда слышит тихий плеск над макушкой, взор поднимает. С языка снова срывается несколько ругательств, только на этот намного грубее.               Пепельные волосы, мертвенно-бледная кожа, темное, кроваво-красное хаори и гневно звенящая катана.        Глупый дайме, с которым маг вынужден возиться из-за какой-то чокнутой, снова нашел себе приключения. И конец очередного такого путешествия сейчас видит маг: как Каэдэхара падает, словно багряный кленовый лист, прямиком в воду.        Первая реакция юноши — не просто удивление, а полный шок. Из-за его заминки молнии сами, без ведома хозяина, несутся вперед, но замирают над водной гладью, понимая, что пользы никакой не окажут: они могут сплестись в сеть, чтобы поймать падающего, но по своей сущности только ужалят. Ток расстроено мигает — не хочет еще больше пугать блондина, что и без этого его шарахается.        Когда маг спохватывается, безвольное тело Кадзухи почти достигает воды — той черно-зеленой жижи. Ветер, вырвавшийся и обревший плотность под властью звенящего колокольчика, подхватывает Каэдэхару, несет к берегу, к правителю анемо, и аккуратно, бережно кладет на жесткие камни.        Вот и пригодился колокольчик.        Куникудзуси падает — колени не слушаются, сами подгибаются — рядом с телом человека, и рассматривает, впитывает каждую деталь бледного, тонкого, как бумага, как неуловимая тень призрака, образа. Воздух сам колдует, дождавшись от растерянного темноволосого лишь несколько коротких строк заклинания.        Кожа Кадзухи едва ли не полупрозрачная, белая, как только появившаяся корочка льда на воде, с проступающими синими венами. На лице ни капли краски, все они ушли, будто смытые водой, из которой дайме выпал.        Ветер продолжает скручиваться в странные формы, как непоседливая змея, колдуя, пока маг лихорадочно бегает взглядом по человеческой фигуре. На самом деле, не так уж и много он прожил, не так уж и много увидел. Например, из смертей знакомых ему существ только одну — свою. Потому увидев, как создание, недавно бегающее перед собственными глазами и действующее тебе на нервы круглосуточно, оказывается на грани меж Жизнью и Смертью, он совершенно растерялся.        На плечи свалилось тяжелое одеяло из страха и недоверия, заставляя ссутулиться над телом. Внутри мага все сжимается, хотя сердца у него — чисто физически — нет.        — Бездна!.. — с отчаянием выдыхает. — Сказал же не соваться сюда!        Ветер треплет хаори и волосы обоих, кружится, вертится, пытается высушить одежду и проникнуть в легкие. Молнии же, с неохотой зажигаются, боясь боль причинить, но с упоением ластятся к холодной человеческой коже. Ныряют под кожу, и по венам стремятся все, как одна, к сердцу.        Пепельные, без оттенка, тем и примечательные, пряди, рассыпанные на камне, манят полную тревогой душу. Нервно вдохнув, темноволосый тянется к ним, хватается за извечную косичку и распутывает ее, чтобы увидеть еще хоть какое-то цветастое пятно помимо бордовых одежд.        Рядом с темной макушкой взрывается ток. Этот громоподобный треск приводит в чувство и юноша садится ровно, более не сутулясь. В мыслях проносится разочарованное: «Снова этот Каэдэхара». Маг качает головой, приводя думы в порядок и выгоняя из черепной коробки каждую, связанную с его Вечным желанием. Тем желанием, с которым маги рождаются и остаются до самой смерти. Тем, что и заставляет их глаза светиться.        Эта постоянно крутящаяся на заднем плане одержимость, вязкая и теплая, как уходящий летний вечер, его нещадно раздражала. Еще одна молния взрывается, а вместе с ней вспоминается воспоминание — короткое, но такое светлое и спокойное: ярко улыбающаяся ведьма, довольная от того, что смогла уговорить юношу погадать ему на любовь.       « — Значит, тебе так нравится алый, что и глаза этого цвета предпочитаешь в возлюбленном?»        Ветер тихо воет что-то древнее. Такое обычно поют, провожая душу к Смерти.        Маг сглатывает и цепляется за алую прядь как за последнюю возможность к спасению. Этот цвет крови, вцепившийся в Кадзуху намертво и следующий за ним по пятам, на самом-то деле и привлек. Все благодаря Вечному желанию.        Прикрыв глаза, маг глубоко выдыхает — от багряного в глазах зарябило. Одна кричаще яркая деталь на бледном образе привлекала внимание, не давая сосредоточиться на сути.        Что вообще случилось с этим непутевым дайме?        Юноша открывает глаза, наконец разобравшись с бушевавшей внутри него бурей. И встречается с другими, равномерно горящими вишневым.        — Бездна!       

✣♙♚♙✣

      Где-то на задворке сознания, взрывается молния своим характерным треском. Звуком, словно по деревянному полу поскакали рассыпавшиеся бусины. Кадзуха внимания не обращает, будто его и реальность все еще разделяет толща воды. Жужжание электричества царапает уши, кричит надрывно и воет, будто оплакивает кого.        — Бездна!        Кадзуха очнулся под выкрик. Не понимая, что за иллюзия перед ним, и почему после смерти его встречает маг, почти не думает — поддается вперед. Смыкает руки вокруг чужого тела, обнимая и согреваясь продрогшим телом под чужим теплом.        Ощущение странные. Каэдэхара давно заметил, что к темноволосому тянет, как железо к магниту. Хочется коснуться, поймать редкие вздохи взглядом — а еще лучше было бы своими губами -, изучить ход чужих мыслей и их понять.       Блондин утыкается в чужие ключицы и, не выдерживая, почти ложится всем своим весом на бормочущего ругательства темноволосого. Молнии ожидающе мигают над его макушкой, будто замерев в ожидании чего-то. Куникудзуси, продолжая ругаться, с большой неохотой обнимает в ответ и прижимает пепельную макушку к своей груди свободной рукой, той, которой не упирался в камень, поддерживая сидячее положение. Одна из молний радостно взрывается, и маг, пусть и всего на мгновение, перевел свой гнев на нее.               Всю эту брань дайме не слушал, тихо кашлял, силясь избавиться от жжения в легких, и приходил в себя. Измученное сознание хваталось лишь за одну фразу, громкую и яростную, только потому и пробившуюся к его сознанию:        — Свалился, тени тебя подери, мне на голову. Я буквально, мать твою!        Только после сказанного Каэдэхара осознает случившееся. Крупно вздрагивает, пытается отстраниться, но его держат крепко. Наконец замечает, что дрожит.        — Ты меня спас? — сипло шепчет, растерянно хлопая своими глазами-рубинами.        — Глупый ребёнок, — Куникудзуси, хоть и ворчит, но делает это таким мягким и усталым тоном, что Каэдэхара даже не думает дуться.        В пепельной макушке мыслей других нет, только одна — теперь объясняться. Он молчит, лишь жмётся к теплу. И поправляет волосы, чтобы в глаза и рот не лезли. Губы кусает и глаза отводит. До сих пор ощущает себя как во сне, потому-то и не отпрыгивает в смущении из-за того, как жмется к чужому телу.        — Можешь ничего не говорить, — словно мысли читает, говорит маг. — Так уж и быть, дам тебе поблажку за то, что едва не умер.        Кадзуха приподнимает уголки губ, вымученно улыбается в чужое плечо. Кроме пустоты ничего не ощущает — в груди словно расстелилась пустошь сумерской пустыни. Не думает ни о чем, только наслаждается мигом близости, которого не допускал ни с кем после смерти Томо. Расслабляется. И в клочья рвет хрупкую нежную атмосферу всего одной фразой:        — Что произошло?        Маг, первое время, молчит. Чувствуется, что хмурится.        — А что ты помнишь?        Очередь даймё поджимать губы. Он напрягает память, думает, что сказать, медлит.        — У меня уже сил не осталось возмущаться, — бросает темноволосый, словно уговаривая.        — В пещере? Увидел озеро, — пепельноволосый косится магу за спину. Ничуть не удивился, заприметив не тот цвет вод. — Не такое, то было бирюзово-белым. И льдом укрыто. Он треснул, когда я как раз до середины дошел.        — В бездну, — вымученно стонет брюнет и роняет подбородок на светлую макушку. Каэдэхара довольно-недовольно жмурится от недопоцелуя.        — Это подземелье. Оно имеет несколько… Не знаю, как объяснить. Оно словно разбитое зеркало — много кусочков, да каждый свое показывает. Чем-то все они все равно похожи, как две травинки, понимаешь? — тихо произносит маг. Вздыхает и его грудная клетка под блондинистой макушкой успокаивающе поднимается-опускается, будто Куникудзуси — обычный человек. — Мы оказались в разных кусочках. Но ты… Из-за своего падения ты перепрыгнул из одного мирка в другой. Повезло, что в тот, где оказался я.        Каэдэхара бездумно кивает. Медлит долгое мгновение, а затем тихо, будто боясь спугнуть робкую птичку, шепчет:        — Сколько у нас осталось времени? Я ведь снова потерпел неудачу, да?        Электричество сразу послушно вспыхивает, даже без приказа хозяина, и напряжение нарастает, сдавливая и без того ноющие виски. Блондин понимает — ток сейчас подведет границу. Они проиграли. Заведомо. Вряд ли маг сможет в мгновение ока перенести двоих сквозь море и барьер Эи.        Молнии ползут, медленно собираются в клубок, после — в подобие песочных часов. Только вместо песка — ток.        Одна длинная змейка течет вниз. Того, что осталось в первой половине, немного. Оно, подражая распутанному клубку ниток, движется, трещит, норовит выскользнуть и завершить отсчёт.        — День, — подводит итог маг. — Чуть более, но не думаю, что эта крупица нам что-то даст.        Кадзуха сглатывает:        — Вообще никаких идей? — смотрит с каплей надежды, с чувством, которое ненавидит больше других. Ведь разочарование, наступающее после него, обычно бьет наотмашь.        — Из-за Вельзевул так переживаешь?        — Однажды она оставила меня в одном гробу с разлагающимся трупом, — вздрагивая, отвечает. И шипит: — Ненавижу с тех пор червей, пауков и всех ползучих тварей.        — Мне такое не страшно, — хмыкает брюнет, а Каэдэхара прикусывает губу — магу не страшно, а ему несладко придётся. Неужели он оставит его в лапах Эи? Дайме пробирают мурашки, стоит только вспомнить тот тесный гроб. — Но, думается мне, она найдет, на что надавить, — сверкает загоревшимися лавандовыми радужками, будто говорит: и спорить со мной не смей.        Кадзуха выдыхает с облегчением.        — Идти сможешь?        Кадзуха неопределенно дёргает плечом и вдруг шипит — адреналин сходит на нет, ему на смену приходят ломота и боль. Выжженная ядом спина дает о себе знать.        — Дрянь, — выносит брюнет вердикт.        Он грубым движением обратно опрокидывает блондина на камни. Развязывает хаори и кимоно, не останавливается, даже когда пепельноволосый хватает его запястья, и распахивает косодэ, оголяя кожу. Разглядывает ярко выраженные ключицы, покрасневшую кожу над ними, пузырчатые волдыри и ожоги, кровоточащие глубокие ранки.        Маг двумя пальцами надавливает на одну из ран, заставляя Каэдэхару зашипеть, собирает алые капли и тыкает под яремной ямкой, угрожающе щурясь:        — Учти, делаю в первый и последний раз. Таким не балуются.        И выводит странные линии на бледной груди. Закончив, на рисунок дует, и Кадзуха с облегчением стонет, даже чуть в спине выгибается, — кровь, задействованная в заклинании, впитывается в кожу мигом, а раны стягиваются. В теле появляется излишняя легкость, словно дайме с алкоголем перебрал, а не водой нахлебался мигом ранее.        Куникудзуси дает немного времени, по истечению которого настойчиво тянет за пепельную прядь. Кадзуха нехотя поправляет одежду, неловко садится. Маг тут же укрывает его плечи своим небесным хаори. И говорит, кажется, свою излюбленную фразу:        — У людей слабое тело.        Блондит цыкает, но слушается — все лучше, чем ходить в едва просушенной ветром одежде. Укутавшись, в безмолвной просьбе помочь подняться протягивает руку, но брюнет ее игнорирует и вовсе приобнимает за талию, утыкаясь макушкой в чужую щеку. Держит крепко. Собственнически.        Перед глазами темнеет. Пред глазами предстаёт обволакивающий дым. Он ластится и, наравне с темноволосым, посягает. Лишь где-то далеко, на задворке сознания, доносится характерное гудение тока.        В тенях появляются белые всплохи, расстилается ночной небосвод. К нему примешиваются синие и голубые цвета, они ураганом кружатся, смешиваясь, как краски на палитре.        И, наконец, тьма со всплохами с треском раскалывается.        Сердце сжимается, снова ухает. Разум вспоминает прошлый раз, когда был такой всплеск адреналина. Тогда в воде спиной он уткнулся во что-то твердое и шершавое, а перед глазами за миг до потери сознания мелькнуло его собственное отражение. Подмигивающее.        Хватка на талии стала сильнее. Чужое дыхание коснулось шеи. Каэдэхара проморгался, но ничего не увидел.        Он снова в темноте. Но эта — живая.