Мертвая империя

Но переживи миг.

И переживи век.

Переживи крик.

Переживи смех.

Переживи стих.

Переживи всех.

~ из уст Когараси.

      Когда тени улеглись, а белые и голубые пятна, недавно мелькавшие перед глазами, пропали, Кадзуха перевел дыхание. И зевнул, сладко, протяжно, неконтролируемо. После странного кровавого заклинания дайме одновременно чувствовал и легкость, и усталость, словно успел выхлебать несколько пиал саке.        Сон брал вверх над мыслительной деятельностью, потому, пока пытался прозеваться, Каэдэхара не заметил, как маг вывел его из пещеры на свет. После кромешной темноты ударившие по глазам лучи солнца заставили зажмуриться и прикрыть глаза рукой, проморгаться и лишь потом поддаться любопытству.        Лес, в который они попали, вовсе не напоминал тот, где блондин оставил лошадь. Этот не пестрил красками, был блеклым отражением, присыпанным снегом. Царившая атмосфера словно впитывала и поглощала краски: настолько, что даже темные, как мрак ночи, волосы Куникудзуси стали отливать фиолетовым.        С губ сорвалось облачко пара. Кадзуха поежился от холода и примял носком гэта снег под ногами прямо как ребенок, впервые увидевший снежинки. Что, впрочем, не было далеко от правды — на Наруками снег не выпадал. Когда поднял алый взгляд, столкнулся с другим, аметистовым, смотрящим с терпеливостью и усталостью человека, собиравшего свой опыт веками. Завладев чужим вниманием, Куникудзуси дальше повел блондина по хрустящей под ногами траве.        Вдвоем они будто очутились в сказке: стоявшие повсюду деревья сакуры и вишни цвели розовым и белым, словно замерли в мгновении весны; но с каждым слабым дуновением ветерка с их цветов сыпался снег. Кадзуха разглядывал потрясающий пейзаж с любопытством ребенка.        Низко свисавшие ветви холодили макушки проходящих, одаривая, словно короной, снежинками. Ветви мирно покачивались и шелестели лепестками цветов, и от этого вида в груди разливалось спокойствие. Привыкший все контролировать дайме совершенно не разбирал дороги, разглядывая каждую снежинку. Потому, когда споткнулся, не упал лишь благодаря тому, что маг держал его за руку крепко.        В тот миг весь дурман спал.        Каэдэхара по-новому огляделся, и на этот раз заметил не столько красоту пространства, сколько витающие частицы магии — белые комочки, носящиеся туда-сюда, как пух во времена цветения тополя. Не выдержав, Кадзуха чихнул, когда это нечто пролетело прямо перед его носом.        Теперь дайме жался поближе к магу и постоянно себя отдергивал, дабы не попасться в магическую ловушку, впитывающую эмоции вместе с энергией живых существ и, наверняка, их до смерти замораживающую, вновь.        Куникудзуси уверенно петлял по тропинкам, словно знал дорогу, а не плутал наугад. Правда, без промедления сворачивая на поворотах, то и дело утыкался носом прямо стволы деревьев.        Спрашивать, что вообще происходит, Кадзуха не решался. Не тогда, когда мысли едва текли, словно полудохлые, ноги еле удерживали, а глаза слипались от одеялом навалившейся на плечи тяжести. Вообще, Каэдэхара часто не спал сутками напролет, но, похоже, побег от цепких лап смерти легким ему не дался.        Однако, когда ветви дерева, выросшего словно из ниоткуда, в очередной раз ударили по макушке, вопрос сорвался с его губ сам:        — Что ты ищешь?.. — споткнулся и лишь чуть погодя добавил: — маг.        Это имя — Куникудзуси, Крах страны — каталось на языке как конфета: тягучее, мягкое, прилипающее к зубам. И сорваться с языка не могло. Было каким-то неказистым, неправильным, режущем звук и прячущем истину под кучей черт.        Брюнет отвел взгляд, недовольно цыкнул, но бросил:        — Проход, — внимательным взором обвел снег под ногами, будто пушистые хлопья могли скрывать потайную дверь. — Да, наверное, это бесполезно. Если она обиделась, прятаться будет до последнего.        — Она?..        Темноволосый даже не дослушал вопрос, развернулся и направился в противоположную сторону от той, куда они шли, за собой потянув дайме. Петлять они перестали вовсе, шли прямо, напролом, словно совсем недавно не гуляли по движущемуся лабиринту. Кажется, ветви сакуры довольно покачивались, радуясь, что они наконец уходят.        В скором температура воздуха начала подниматься, а снежные покровы, наоборот, — уменьшаться. По телу рябью прошлась магия — они пересекли невидимый барьер, видимо, покинув ее земли. Шмыгнув замерзшим носом, пальцами свободной руки, той, за которую не тянул маг, Каэдэхара надавил на ткань своих хакама. Успев заледенеть, та хрустнула.        Этот хруст вывел Куникудзуси из дум. Тот замер, обернулся, нахмурился так, что меж бровями легла складка, и, смахнув пепельную челку Кадзухи вместе с прицепившимися к прядям снежинками, накрыл лоб своей рукой. Почувствовав приластившееся к коже тепло, Каэдэхара неосознанно прикрыл глаза и чуть поддался на встречу, вздрогнув, когда до мозга дошло, что он сделал.        Маг лишь фыркнул и беззлобно бросил:        — Жить будешь.        И отвернулся, взором вверх поднимаясь по выступам горы, отдаленно напоминающим широкую лестницу, кажется, продумывая дальнейший путь. От одного взгляда на «лестницу» Каэдэхара устало простонал проклятия.                    — Нам наверх, — беспощадно произнес Куникудзуси. Отпустив руку, первым начал карабкаться по камням вверх.        Ступенька за ступенькой, проклятие за проклятием — кажется, дайме успел перебрать весь свой запас ругательств, не пройдя и половины — они поднимались все выше. А, наконец взобравшись, стоило только отойти от края пропасти на пару шагов, Кадзуха распластался прямо на земле. Темноволосый недовольно цыкнул, стряхнул с рукавов пыль и склонился над блондином, изучающего его разглядывая. Издевательский аметистовый взгляд столкнулся полным вызова с алым.        — Мне не сложно придумать какое-нибудь язвительное высказывание, но я не желаю терять время из-за переругиваний, — маг протянул руку. — Поэтому вставай.        Признаться честно, Кадзуха не без опасения подал руку в ответ — мало ли что мог учинить темноволосый безумец. Но, на его удивление, маг просто поднял его одним легким плавным движением.        — Надеюсь, ты плестись не будешь, — поджав губы, проговорил Куникудзуси. — Идти еще прилично.        — Нам к воде?        Каэдэхара спросил без задней мысли, озвучил возникшую в голове мысль. Он даже не думал, что выражение лица мага из расслабленно превратится в настороженно-удивленное.        — Ты слышишь шум воды? — чуть замявшись, спросил брюнет.        Кадзуха кивнул.        — Это плохо? Ты так нахмурился.        — Лишь удивился. Скоро сам поймешь.        И блондин понял. Только вот далеко не сразу. Для начала пришлось пройти около двух Ри, благо, по прямой, не карабкаясь. Пока тропинка петляла, шум воды то стихал, то нарастал по-новой. Его источником оказался высокий стройный водопад, падающий прямо к подножью гор через расщелину. Кадзуха, переходя узкую пропасть по хлипкому мостику, впитывал каждую ускользающую вниз капельку воды — есть такие вещи, которые восхищают даже самые черствые сердца.        А вот мага, к слову, красота природы поразить не смогла — тот даже не покосился на низвергающиеся воды. И обернулся лишь для того, чтобы поторопить напарника:        — Долго любоваться будешь? Или жизнь совсем не важна? — цыкнул и, не дожидаясь чужих действий, сам схватил Кадзуху за рукав хаори и оттащил на твердую каменную поверхность.        — Трогать ничего не смей, — предупреждающе проворчал. — Мы не на человеческой земле.        — Мы на Ватацуми? — осторожно уточнил блондин, почувствовав двойное дно в последней фразе.        Маг отвел взгляд и буркнул:        — Не сказал бы.        Не дожидаясь последующих расспросов, нырнул в скрытую за деревьями пещеру, потянув Кадзуху за собой.        Тьма облепила обоих, стоило только пройти пару шагов. Благо, на этот раз она не была живой. А то Каэдэхара, припомнив недавний опыт и тот раз в библиотеке, когда за мага схватилась непоседливая теневая ручка, покрылся мурашками.        Чтобы не идти на ощупь, брюнет зажег ворох молний над рукой. Те шипели расстроенно и как-то не гармонично (если так вообще можно было выразиться). Они то мигали, то вспыхивали ярче, то вообще гасли, заставляя Куникудзуси осыпать их проклятиями.        Дорожка петляла недолго, совсем вскоре нос зачесал запах гари. Что маг, что Кадзуха — оба напряглись. Один стиснул зубы, другой вытащил из ножен катану.        После очередного поворота к слабому свету от электричества прибавился другой, намного более яркий, слепящий после тьмы каменных коридоров.        Они попали в грот. И то, что эту пещеру освещало, заставило дайме отшатнуться.        Сотни тонких вытянутых восковых свеч располагались полукругом по всему периметру пещерки. Они, подожженные, стояли в выбоинах в шершавых стенах — будто сотни людей сложили свои ладони для милостыни. Гадать не нужно было: это место поклонения.        Стены под потолком — там, где свечи физически невозможно было прилепить -, сам потолок и пол были покрыты рисунками фиолетовой мифической птицы, окруженной молниями. Всюду валялись маленькие пожелтевшие клочки бумаги, кажется, с молитвами. А один из углов был забит разнообразными подношениями: едой, драгоценностями, благовониями, странными свертками, кусками ткани и веточками деревьев.        Рассматривая все это, Кадзуха маленькими шажочками все отступал, с каждым мигом находя для своего побега аргументы один весомей другого. Отступал до тех пор, пока не уперся спиной в стену и не зашипел от боли, стряхивая с плеча перекинувшийся на одежду огонек.       Теперь в гроте запахло еще и паленой кожей.        Куникудзуси, стоящий неподалеку, громко выдохнул и устало покачал головой. Без капли замешательства тряхнул рукой, гася распоясавшиеся молнии, и шагнул вперед, прямо к странному алтарю. Начал задувать свечи.        Тонкие, толстые, короткие, потушенные и уже горевшие — неважно. Их было множество, и каждая вводила блондина в замешательство.        Наконец потушив свое хаори, Каэдэхара волком обвел грот внимательным взглядом, не отпуская руки с рукояти катаны. Спросил тихо, едва ли не шепотом, когда боль вернула способность мыслить здраво:        — Почему свечи?        — Забавный выбор, да?        Одновременно с сорвавшимся с губ темноволосого смешком, погас очередной огонек. С каждой потухшей свечой становилось ощутимо темнее, чего, вообще-то, происходить не должно было — сотни оставшихся огней были в состоянии осветить маленькое помещение.        Еще один выдох — еще одна потухшая свеча. Брюнет задувал каждую с ухмылкой на лице и злорадостным огоньком в глазах, словно с каждым гаснущим огоньком подбирался к долгожданному моменту отмщения давнему врагу.        Выдох. Тьма подкрадывалась со спины, и вот особо смелая тень подобралась и едва не коснулась лодыжки мага. Отпрянула в последний миг, чтобы увернуться от молнии, которую в нее метнул темноволосый. Эта тень не стала единственной, кто хотел притронуться к электро-существу, многие другие ее собраться тянули свои лапки, желая подобраться и прикоснуться к Куникудзуси. С каждой потухшей свечой их становилось только больше. А терпения у мага — меньше.        — Можешь свой Когараси призвать? — бросив свое дело (бесполезное, на взгляд Кадзухи), недовольно спросил брюнет, неожиданно громко топнув и каблуком придавив наглую тень.        Каэдэхара губы поджимает, но прикрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. Знает, что ничего не найдет — Ветер на него обиду держит с самой переправы по морю -, а все равно пытается. Не хочет быть обузой.        Огонек в душе на мгновение загорается, пока дайме в себе копается, мелькает в алых радужках, заставляет те загореться. Кадзуха изменение не замечает, зато замечает маг и долго, внимательно вглядывается в кровавые болотца.        — Нет, — падает как камушек в колодец — глухо. Отдает разочарованием, хотя ответ был заранее известен. — Я его не чувствую.        Куникудзучи отмирает, хмурится своим мыслям. Неловкий багряный взгляд то ли правда не замечает, то ли игнорирует. И, подхватив несколько пожелтевших листочков неподалеку, размахивает, пытаясь за раз потушить как можно больше огоньков. Получается плохо, поэтому маг взрывается руганью и взмахивает рукой. Над его ладонью появляется колокольчик.        Тихие перезвенькивания кажутся знакомыми. Этот серебристо-голубой музыкальный инструмент дайме уже видел. В тот раз, когда подкравшийся ёкай напал на мага со спины.        Кадзуха сглатывает, хмурится наплывшим мыслям — те кричат о том, что тот раз был не единственным — и, как заговоренный, протягивает руку.        — Не смей трогать!        Спадает дурман, и блондин вздрагивает. Пальцы так и не касаются цветных переплетений узора. Прячет руку за спину, а второй еще сильнее сжимает катану. Рассматривает колокольчик, копается в памяти, но ни одной зацепки найти не может. Сдаваясь, спрашивает, не подумав, как глупо прозвучит:        — Что это?        Маг фыркает и скрещивает руки на груди.        — Колокольчик.        — Ты понял о чем я, — продолжает гнуть свое, надеясь, что хотя бы сейчас ему ответят.        — Слишком много вопросов, — вдруг щурясь, гневно шипит брюнет и взмахом ладони уводит музыкальный инструмент подальше от дайме, будто прячет последнюю оставшуюся драгоценную для души вещь.        Каэдэхара отставать не желает, словно ответ и есть та самая зацепка:        — И для чего он тебе?        — Если бы не отвлекал своими расспросами, уже бы увидел.        Толстая броня и множество секретов, которыми окружил себя маг, раздражают, заставляют, как кота в темную ночь, лапой скрести по двери и в ответ получать ничего. Пустоту. Кадзуха смотрит с вызовом прямо в аметистовые глаза, словно на поединок вызывает, где победитель получает все привилегии.        Куникудзуси правила принимает, да играет нечестно: пускает шуструю молнию, что ныряет под кожу и лопается где-то рядом с сердцем. Блондин скручивается от боли, а перед глазами плясать начинают белые пятна.        — Сжалюсь и отвечу, — безэмоционально бросил брюнет. — То создание, которое я хочу призвать, лишено нюха. Уничтожить то, что так ему важно, — единственный способ заставить его появиться быстро.        Он взмахивает рукой. По велению хозяина колокольчик кружится вокруг своей оси, поднимая потоки воздуха — нежные, мягкие, чужие. Один удар приходящего в себя после атаки током сердца, и все до одной свечи гаснут, погружая грот в мрак.        Вновь появившийся клубок молний не сравниться в яркости с только-только погаснувшим огнем — наколенный ток разгоняет темноту лишь возле себя. Кадзуха вздыхает, пересиливает гордость и ступает ближе к темноволосому, чтобы не потеряться во мраке, как его вдруг толкают. От неожиданности он летит прямо на мага и в него врезается. Не падает лишь благодаря тому, что тот обеими руками ловит в объятия.        Маленькое наглое нечто, что толкнуло блондина, несется дальше, прямо к алтарю, и, добравшись, начинает верещать и плакать, метаясь из стороны в сторону.        Дайме закрывает уши руками, морщится от криков, не замечает, как его тянут в сторону. Не без опаски убирает руки, когда вой сменяется возмущенными неразборчивыми причитаниями. Оглядывается, пытаясь разобрать хоть что-то во тьме, и слепнет от белой яркой вспышки перед глазами.        Спав, словно накидка по плечам, белый свет позволяет разглядеть девушку. Она, босая, одетая в ярко-красные хакама и белоснежное, почти невесомое полупрозрачное, хаори, со щелчком складывает алый веер, задев прядь длинных темно-коричневых волос. А когда открывает глаза, топит своей аурой все помещение.        В мгновение зажглась сотня свечей — малая часть всего добра, зато она смогла осветить, хоть и слабо, каждый угол маленькой пещерки.        Увидев сие могущество, то маленькое наглое существо упало на колени в поклоне, хорошенько приложившись лбом о камень. Что вздрогнул Кадзуха, никого не удивило, а вот что его примеру последовала и девушка, вызвало язвительную усмешку на губах мага.        — Наконец-то явилась.        Стоило это сказать Куникудзуси, как невероятной красоты девичье лицо перекосилось в ярости:        — Да как ты смеешь, несносный маг! Мой род не приемлет насилие. А ты издеваешься над тем, кто находится под моим покровительством!        Темноволосый незаметно для девушки толкает Кадзуху себе за спину, а сам шагает навстречу красавице. Качает головой, когда та, не таясь, собой загораживает маленького ёкая.        — Цуру,— с угрозой мурлычет маг. — Окажи мне услугу, и я не буду его убивать.        Девушка напрягается еще сильнее и стискивает зубы. Косится себе за спину и вдруг фыркает, вскидывая брови.        — Убивать? Да ты, никак, блефуешь. В тебе и малейшей частички магии уже не осталось. Снова байки травить вздумал, Сказитель? — его прозвище шипит с особой ненавистью, выделяет лишь это единственное слово во всей своей речи. — Более я не дам себя обмануть.               Напряжение в воздухе подскакивает, и Каэдэхаре кажется, что еще чуть-чуть, и он увидит, как лиловые змейки забегают туда-сюда прямо по гроту.        — Уверена? — усмехается маг.        Он, казалось бы, ничего не делает, но напряжение вдруг подскакивает еще сильнее, мешая дышать. Блондин, вроде бы уже привыкший к темпераменту брюнета, хватается за стену, сминая под пальцами мягкий воск потушенных свечей, пытаясь остаться на своих двух, а не сползти по стене вниз. Цуру наверняка пришлось еще хуже: она отшатывается, прижимает веер к груди и прикрывает глаза, восстанавливая самообладание. Сосредоточиться ей мешает громкий жалобный визг ёкая, которого она продолжала прикрывать. Это стало последней каплей ее терпения.        — Ладно! Я помогу! Угомонись, глупый маг! — после тихого смешка, сорвавшегося с губ мага, воздух перестает искриться, медленно приходит в норму. Куникудзуси награждает Цуру взглядом, полным сладкой мести. Не выдержав такого ехидства, она шипит: — Чего тебе от меня нужно, поганый лгун?!        — Мне нужна жемчужина.        — Их много, — сквозь сжатые зубы шипит ёкай. — О какой именно ты говоришь?        — Мы о ней вроде бы болтали раньше. Та, неказистая. Поломанная, но могущественная. Водой управляет, шторма призывает. Припоминаешь?        Девушка крупно вздрогнула.        — Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? — боязно прошептала, едва шевеля губами. — Да она весь мой остров разрушить может, думаешь, зря ее предки спрятали от глаз и сердец, полных тщеславия?        — Так покажешь или нет? — с детским нетерпением топает ногой темноволосый.        Цуру вдруг о чем-то вспоминает, растягивая губы в не предвещающей ничего хорошего улыбке. Взор переводит на Кадзуху.        — Покажу. Только вот и у меня условие. Я хочу-        — Нет, — без капли промедления. — Он — мой.        Каэдэхара удивленно вскидывает брови, совершенно потеряв суть разговора. А красавица лепечет:        — Кто это?        — Человек.        — Не лжешь? — хмыкает и тянет: — Надо же. Дай мне посмотреть его судьбу и тебя я отведу.        — Нас, — отрезает Куникудзуси.        Та только плечами пожимает, переключив все свое внимание на другого:        — Как пожелаешь.        Каэдэхаре становится не по себе. Этот растерянный взгляд ловит маг и спокойно объясняет:        — Она и мне гадала. Ничего путного, — дева возмущенно сопит, но молчит. — Если ты откажешься, то можно спокойно возвращаться ни с чем — больше идей, как добыть жемчужину, у меня нет. Хотя верить ей, — косится на ёкая. — тоже опасно.        Дайме почти не задумывается, но тяжело вздыхает, больше для приличия:        — Будешь мне должен, — сам не знает, к чему так наглеет. Не думает, что брюнет согласится.        Маг тоже почти не медлит, хоть и хмурится:        — Буду.        Глаза Цуру в предвкушении сверкают.        — Что от меня требуется? — пытаясь скрыть свое удивление, дайме обращается к ней.        — Просто вытяни руку, — сладко улыбается дева и вытаскивает из своих волос острую шпильку — пряди, до того стянутые в хлипкий пучок, распадаются по ее плечам.        — На крови не дам, — тут же противится Кадзуха. Знает, как опасно доверять кому-то свою кровь.        Девушка возмущенно всплескивает руками, оборачивается на Куникудзуси, в надежде получить поддержку, но слова мага бьют ее не хуже пощечины:        — Я все еще могу его убить, — говорит будто промежду прочим и кивает на до сих пор валяющегося в поклоне ёкая.        Цуру роняет шпильку, и та звонко стучит по камню. Протянутую руку блондина она щипает, вымещая свою злость, а затем приступает к делу, выводя странные символы по внутренней стороне ладони. Приговор выносит через несколько томительных мгновений:        — Вокруг тебя витает Смерть. Люди, места, события — мертво уже все. Часы перевернулись, череда запустилась, никого не спасти.        Закончив говорить, девушка отшатывается, прикусывает губу, озабоченно хмурится. Вытаскивает веер из подмышки, раскрывает ловким движением и за ним прячется, словно боится, что ее начнут бранить за плохую судьбу.        Каэдэхаре передается ее нервозность. Он задается вопросом, раз вокруг него витает Смерть, то почему он ее не чувствует. Думает, кто из его знакомых мертв и почему такое могло произойти. Переживает, неужели Эи уже успела расставить камни Го и привести свой план в действие?        Все шарахается от одной мысли к другой, а Куникудзуси вдребезги разбивает аккуратно выстроенную башенку теорий и домыслов своим смешком:        — Мне ты тоже смерть предсказала.        — Ты и умер. Не знаю как, но ты нынешний и тот мальчишка — абсолютно разные существа.        Темноволосый безразлично пожимает плечами и поторапливает:        — Больно много болтаешь.       Они с Цуру вновь начинают переругиваться. Странные отношения: похожи на брата и сестру — шипят, ругаются, подкалывают — но все на словах, до драки не доходит. Они, казалось бы, направляют все свое внимание на другого, старательно забывая о третьем и давая возможность тому прийти в себя.               Кадзуха с радостью пользуется выпавшим шансом и переводит дыхание, пока в голове набатом вертится: «Мертво уже все».

✣♙♚♙✣

       Очередная ссора закончилась в пользу брюнета. Недовольно фыркнув, Цуру вытащила из своих волос алый цветок, положила его на спину ёкая, которого была обязана охранять, и шепнула заклинание забвения. Незаметно покосилась за спину, разглядывая профиль давнего знакомого. За этим несносным магом когда-то давно попросила приглядеть ее знакомая-ведьма. Цуру обучила под своим журавлиным крылом смышленого мальчишку вещам, в которых разбиралась: приготовлению разных зелий и настоек.        Вся их дружба разорвалась в миг одной неосторожной фразой.        А теперь перед ней незнакомец, думающий не о наставнице и свободе, а о человеке.        Цуру злопамятна, сильнее этого только жажда знаний и чувство благодарности. Лишь поэтому она, встав с корточек, ведет по стене рукой, снимая иллюзию и открывая новый проход в длинную и темную пещеру. Оборачивается, скрестив на груди руки, и одаривает отмеченного Смертью мальчишку поедающим взглядом. В качестве платы за свою наглость произносит:        — Только помни, Сказитель: со Смертью шутки плохи.

✣♙♚♙✣

       — Сколько нам еще осталось идти?        Вопрос повисает в воздухе, заставляя только-только воцарившеюся тишину трещать по швам.        Маг ответа не знает, а Цуру, идущая первой, лениво останавливается посередине большого туннеля, словно специально медлит, нехотя оборачиваясь, и сверкает задорной ухмылкой.        — Такими темпами, — прикладывая палец к алым губам, тянет, словно раздумывая. — Думаю, за неделю управимся.        — За неделю?! — удивленно выдыхает Кадзуха.        — Могла бы сразу сказать, что путь не близкий, Цуру, — ворчит Куникудзуси.        — А меня никто и не спрашивал!        Поняв, что вредность девы границ не знает, маг от нее отворачивается, заставляя ту возмущенно засопеть. Что-то прикинув в уме, темноволосый молниеносно оказывается рядом с дайме. Каэдэхара отшатывается, но ретироваться не успевает, и его подхватывают на руки.        Кадзуха вырываться даже не думает, просто сжимает руки на чужих плечах и ногтями впивается в ткань хаори.        А магу хоть бы хны!        — Сам идти хочешь? — язвит, но без должной насмешки, устало, скорее по привычке. — Может, все же угомонишь свою гордость, успокоишься и примешь помощь?        Кадзуха пальцы разжимает и недовольно фыркает. Мышцы ног ноют, его самого клонит в сон — как не воспользоваться предложением? Дайме для виду ворчит под нос несколько ругательств, устраивается удобнее. Кладет голову на чужое плечо, специально задевая голую кожу шеи носом, и прикрывает глаза.        Брюнет мелко вздрагивает, поддавшись провокации, и предупреждающе сжимает плечо блондина. Цуру злорадно хихикает.        — Кадзуха.        — Чего тебе? — обиженно бурчит в ответ магу.        — Пообещай мне, что не раскроешь глаз до тех пор, пока я не разрешу.        — А то, как в детской сказке, рассыпешься? — язвит дайме.        — Каэдэхара, — угрожающе шипит брюнет.        Если бы маг наполнил слово приказом или эмоцией раздражения в чистом виде, Кадзуха бы не дался, придумал бы как замучить наглеца и плевать, что рядом Цуру, которая не прочь на это поглазеть. Но эта интонация, полная усталости, желания скорее все закончить и отдохнуть, стала зеркальным отражением чувств самого Каэдэхары. Лишь поэтому блондин сдался без пререканий и согласился на условия.        — Я понял.        — Обещаешь? — не без удивления столь быстрой капитуляции переспросил темноволосый.        — Обещаю, — шепчет тихо ответ.        Из-за того, что, закрепляя данное обещание, сомкнул пепельные ресницы, дайме не увидел растерянного взгляда мага и выразительной улыбки Цуру. Не увидел как та подмигнула и со вспышкой превратилась в журавля. Не увидел, как, звенькнув, появился колокольчик и вызвал голубую печать, ореолом горящую у темной макушки. Не увидел, как маг поднялся в воздух.        Блондин только услышал уже почти родную мелодию музыкального инструмента и хлопанье крыльев; почувствовал ударившую в нос магию Цуру — к мане Куникудзуси он уже привык, ныне она его вовсе не напрягала — и толчок, словно маг подпрыгнул, да и остался стоять в воздухе.        В ушах появился шум, будто рядом начала кружить стрекоза; волосы взметнулись и полезли в лицо, как при беге.        Кадзуха нахмурился, сомневаясь, что хочет знать, какое заклинание они применили, чтобы передвигаться так быстро. Но морщился недолго, в скором привыкнув к закладывающему уши шуму, задремал, сдаваясь под напором усталости.        А Куникудзуси, время от времени косясь на расслабленные черты лица человека, укрытые, словно тонкой тканью, челкой, безмолвно разговаривал с девой.        « — Почему ты просто не применил заклинание? — спросила Цуру, недоумевая, и ее голос эхом ударился о стенки черепной коробки. — Я многому тебя научила. Этому в том числе».        « — Хочу его проверить», — спокойно отвечает маг.        Птица многозначительно хмыкает. На самом деле, ее задело не то, что Сказитель не пользовался дарованными ею знаниями, а доверял.        Доверял человеку.        « — Это правда человек? В нем так и плещется мана».        На удивление Цуру брюнет страдальчески выдохнул:        « — Да. Я сам проверял. Он родился человеком».        « — Твоя магия… точно ли ей можно доверять? — с беспокойством шепчет она, словно раскол меж ними сросся за миг. — Ты изменился, Сказитель. И она вместе с тобой.»        « — Надо же, заметила», — фыркнул маг, а девушка вспыхнула от злости и рванула вперед.        «Она о нем заботится, переживает, а этот гад!..» — возмущается, но эти мысли быстро уходят на смену другим: мрачным и более важным.        Этот человек странный. Они оба — что маг, что она — знали, что изменить свою сущность невозможно, ведь та дается во время рождения и отбирается лишь руками Смерти.        И Сказитель не исключение. Как был магом, так и остался.        Но что касается этого существа, покоящегося на руках брюнета под тихую колыбель ветров?.. Цуру встряхивает журавлиной головой и набирает еще большую скорость, словно надеется оставить мысли позади.        Знает, как бы те не цеплялись за ее хвост, не ее это дело — копаться в чужих судьбах. Как бы не хотелось и как бы интересно не было. Может лишь надеяться, что следующая по пятам за блондином Смерть не затронет ее бывшего друга.