Мертвая империя

      Зеркало видит, запоминает и возвращает. Оно — символ созерцания, самопознания и истины. Но в то же время атрибут тщеславия, самолюбования и даже безумия.        Отражение, как тень, всюду за тобой следует и напоминает об облике каждого, кто осмелится на него взглянуть. Напоминает о совершенных грехах и пороках смельчака, о «грязных» и «неправильных» мыслях, возникающих глубокой ночью.        Пепельно-белые волосы отражения, при здешнем освещении кажутся полупрозрачными, неземными. Красные, как спелая вишня, радужки, впиваются зеркальную поверхность, не позволяя себя обмануть: Кадзуха — человек, а не какая-нибудь сущность из легенд.        Со своим двойником у Каэдэхары всегда отношения были натянутыми, потому он и не любил зеркала. Алые глаза с прядью и молния, паутиной бегущая по руке — все это напоминало об Ирминсуле, и от воспоминаний этих в дрожь бросало каждый раз, стоило им только появиться на пороге сознания. Блондину хватало всегда крутящегося по близости Когараси, что услужливо подсказывал о любой упавшей на наряд пылинке.        Отражение пошло рябью, когда Кадзуха уронил на него расколотый надвое медальон — безумную штуку, позволяющую разрывать материю мира и путешествовать на далекие расстояния за миг. Плата сие чудо служили разовая возможность и разрыв материи, что более не сомкнется.        Осколки медальона коснулись водной глади и бесшумно пошли ко дну. Отражение не вернулось. Зато нос защекотал приторный запах магии. И дайме поднял глаза, взглядом обегая преобразовавшееся место.        Переместившись с помощью артефакта к самому входу в пещеру, избежав тем самым встречи с приставучими тенями, блондин не почувствовал плотной маны в воздухе, чему удивился. Пройдя вглубь, Кадзуха оказался в гроте, где потолок свисал полукругом, а за него цеплялись сталактиты, свесив свои острые конечности вниз. Чтобы окончательно убедиться, что оказался не там, где планировал, Каэдэхара ступил на озерную воду, но лишь намочил сандалию.        Пещера, что в прошлый раз плевалась ядом, оказалась обычной.        Но сейчас, стоило только озеру поглотить остатки артефакта, рябь, взявшая начало в центре озера, прошлась по всей пещере, заполняя магией и меняя окружение. Плечо обожгло болью, и Кадзуха не удержался: хмыкнул, поднимая засветившийся алым взгляд к потолку, рассматривая капающий яд. Теперь острые когти сталактитов и сталагмитов раздирали камни, будто руки мертвецов, желавшие полакомиться свежей кровью. Темное невзрачное озеро преобразилось, стало светло-бирюзовым, светясь из глубины так, словно спрятало под своими водами маленькое солнце.        Знакомый пейзаж.        Лавируя между стекающими с потолка жалящими ручейками, Каэдэхара крутился по периметру водоема в танце из четких поворотов и отточенных тренировками шагов. Расслабленно прикрыв глаза, дайме, не останавливаясь, неспешно стянул с плеч хаори — оно, брошенное, попало прямо в кислотную лужу, и тут же рассыпалось пеплом. Распрощавшись с накидкой, Кадзуха проверил, как закрепил на поясе бутылек с лекарством — давний подарок мага —, и закрутил в руке катану, разминая кисть. В воздухе разлилось тягучее ожидание битвы. Оружие запело, в нетерпении вкусить чью-нибудь кровь.        Слабая улыбка сама окрасила губы.        Завершив приготовления, дайме замер перед кромкой воды. Слабый ветерок взметнул пепельные волосы и тут же иссяк. Не оценив поддержки Когараси, блондин фыркнул и ступил на лед. Радужки загорелись еще ярче, подогреваемые внутренним огнем. Катана жалобно запричитала, когда ее лезвием небрежно повели по тонкому льду.        Замерев на самой середине озера, юноша вслушивался в молящие обернуться голоса. Из-за чего едва не пропустил едва заметное движение за спиной. Сделал в ту сторону выпад, и его атаку встретили с сопротивлением.        И теперь Кадзуха закружился в новом танце — смертельном. Полагаясь на слух, движения неизвестного врага и вялые подсказки скучающей катаны, Каэдэхара вел бой, не открывая глаз.        Дайме был уверен, что озеро скрывало в своих водах зеркало. А охраняющие реликвии ёкаи зачастую обладали схожей с ними магией. Потому и глаз не открывал — отражение, будь оно правдивым или ложным, обязательно отвлечет. А Каэдэхара на своей шкуре знает, что краткий миг зачастую и является решающем.        Катана запела, когда, прорвав чужую оборону, наконец вкусила крови. Ёкай, привыкший путать и пугать своим видом, сражался не больно таки хорошо. Предвкушая скорую победу даже с закрытыми глазами, Кадзуха, припомнив несколько эффектных атак своего клана, больше красовался, чем дрался. На одном из поворотов в конец расслабившись, он задумался над следующим пируэтом, из-за чего и пропустил подножку.        От неожиданности глаза широко распахнулись. Дайме потерял равновесие и упал на колени. За миг до встречи лица со льдом, он успел сделать две вещи: закрыть глаза свободной рукой, а вторую, что держала катану, развернуть на себя. Лезвие, вспоров кожу хозяина, с восторженным возгласом испило крови. Насытившись, катана взорвалась энергией, и та мощной волной разлетелась, разбившись о стены грота.        На Кадзуху со спины навалилось мертвое тело.        Закашлявшись, он отпихнул труп в сторону, выдернул из плоти поющее оружие и принялся прощупывать лед в поисках оставленной ранее царапины. Крови под пальцами становилось все больше и больше, как и ее запаха — железа в смеси с чем-то противным, до ужаса приторным и одновременно гнилым. Паника укрыла плечи блондина своей тяжелой накидкой, сделанной из снега, инея и сосулек, мертвой хваткой впивающихся в кожу.        Кислорода от чего-то стало не хватать. Обе руки тряслись, невыносимо мешая делу. А когда пальцы нащупали тонкую борозду, Каэдэхара сбросил холод с плеч и вогнал в трещину катану. И та запела еще громче: яростно да воинственно.        Тонкая ажурная паутина трещин покрыла лед. Маленькие осколочки засверкали, словно разбитое зеркало и, не выдержав мощи проклятого оружия, разлетелись.        Они, сотнями игл влетели в тело Кадзухи, царапая до крови и впиваясь в кожу. Ледяная вода сомкнулась над головой, окончательно лишая воздуха. А катана вдруг замолкла. Лишь тогда Каэдэхара распахнул глаза. И тут же упал в темноту из заплаток-видений.       

✣♙♚♙✣

       Эи наворачивала круги по коридору двенадцатого этажа Бездны, и шаги ее, громкие и тяжелые, эхом устремлялись вверх. Прямая спина — то выправка война; сцепленные за спиной руки, скрытые длинными, но не настолько, как полагалось по ее статусу, рукавами накидки; роскошные хакама, подметающие полы; гневно сведенные брови.        Госпожа истинная правительница была в ярости.        Меч, Яшма, Зеркало — оплоты ее власти, как и свержения.                     Да, она сломала меч, воткнув его в землю у могилы Макото. Да, она потеряла подвеску, которой любила играться, везде таская с собой, перекатывать в пальцах и разглядывать оставленные природой разводы. Да, она разбила зеркало, когда не увидела в нем отражение созданного ей призрака сестры, посчитав это невероятной насмешкой Судьбы.        Но она не думала, что все так перемещается!        Когда задумывала Великий конец нации, не брала в расчет, что могут понадобиться эти три безделушки. Надеялась, что глаза своих подчиненных — Кадзухи и Куникудзуси — смогут заменить Зеркало и Яшму. Однако углубившись в книги темной магии, поняла, что человеческие жизни ей тут не помогут.        Пока искала замену аметистовым и рубиновым глазам, вдруг осознала, что Каэдэхара Кадзуха — подобранное ею исключение — намного ближе других к ее свержению. Потому, что тоже обладает проклятым оружием. Одним из трех регалий.        Она не позволит!        Этот вынашиваемый веками план — не просто прихоть. Это подарок сестре за все те муки, что ей пришлось пережить. И необходимость для самой Вельзевул, уставшей от поклонения Вечности.        Наложить на его душу очередное проклятие — вынужденная мера, чтобы юноша продолжал оставаться послушны и шелковым. Со смертью оно все равно рассеется. А до этого момента осталось недолго. Всем им недолго осталось.        — Эи, дорогая, — промурлыкал нежный голос над ухом. На плечи сёгуна легли руки, мягко массажируя твердые мышцы. А щеки коснулся пушистый мех, когда лисичка потерлась о кожу своей макушкой. — Чего ты так гневаешься? Пойдем, я заварю тебе чаю.        Мико знает, что Эи планирует свершить месть. Однако не подозревает, что Кара настигнет и их вместе со всем островом. А у второй духу не хватает признаться. Не после того, как кицунэ столько отвергала ее после смерти Макото, спрятавшись в обличии лисы. Сёгун боялась, что она снова сбежит. Или, что хуже, попытается отговорить.        Потому, что если Яэ попросит, она не будет действовать с прежней уверенностью.        Вот и остается лишь прятать глаза.        Вельзевул кивнула и поддалась Мико, что потянула ее в комнату. На самом деле, последние два этажа Бездны никогда не пустовали и на них вовсе никого не пытали. Здесь был личный угол Эи, о котором не знал никто, кроме лисицы. Эта комната, занимающая весь этаж, величалась «покоями». Камень здесь был гладко отполирован и устелен татами, стены оклеены бумагой.        Свет всегда был приглушенный, поддерживаемый артефактами, чтоб можно было и подремать, и почитать. Множество одеял и разных размеров подушек, были разбросаны всюду, чтобы удобно устроиться в любом уголке и похрустеть стащенными с кухни сладостями.        На подушки Эи, ведомая кицунэ, и плюхнулась, слепо пялясь на огромные шкафы, наполненные один — лучшим оружием всего острова, а другой — любовными романами.        В руках в какой-то из мигов оказалась чаша с чаем, у самых ног — блюдце со сластями, а плечи заботливо укрыты.        Пока Яэ Мико крутилась вокруг Госпожи, Вельзевул плавала в своих мрачных мыслях. Думала о том, как хочется этого Каэдэхару распять на десятом этаже и пытать каждую клеточку тела — настолько он ее раздражает. И одновременно до дрожи восхищает. Странная смесь ненависти и удивления, что кто-то смог обойти ее. И эта смесь, заставляет путаться и постоянно сбиваться. Чего делать нельзя.        Вельзевул резко начала и резко закончит, пока никто не успел встрепенуться. А она уверена, счет едет уже на часы, даже не дни.        На ее руках по два экземпляра Меча и один — Камня, но ни одного Зеркала. Тяжело найти комбинацию, не имея знания о третьем составляющем.        Сердце вдруг кольнуло, а в разум пробралась тихая, но навязчивая мысль:        «Чтобы сказала Макото на ее потуги?..»        Вельзевул знает, что точно бы не одобрила.        — Эи, чего же ты раскисаешь? — невинно вопросила Мико, возникшая перед взором сёгуна. — Раз уж начала мстить, так нужно идти до конца, верно, дорогая?        Темноволосая кивнула, старательно утирая слезы. Напомнила себе, что этот план не просто ее прихоть. Вельзевул отомстит каждому потомку предателей, убивших Макото, свергнув эту страну собственными руками.        В комнате вдруг раздается смех. Тихий, приглушенный, неостановимый. Он, истеричный, лился вместе со слезами.        — Верно, моя Мико, верно, — пробормотала Эи, но не обращаясь к кицунэ, а с безумством шепча себе. — Ты все верно говоришь, Мико. Макото, а ты слышишь? — вдруг обернулась она к портрету сестры. — Я смогу! Я наконец-то смогу сделать то, о чем грезила этими одинокими веками! Макото… — крик стих так же резко, как начался. Ему на смену пришел тихий, отчаянный шепот — так обычно молятся в последней надежде своему божеству. — Слышишь? Я наконец-то смогу… умереть.        Она все сможет и прочь безумные мысли. Раз Мико, что отвернулась от хозяйки на несколько веков, вновь вернулась, чтобы помочь отомстить, она все сможет.        Точно сможет.        Сможет…

✣♙♚♙✣

       Кадзуха сидел на ступенях перед минкой и всматривался в до безобразия расслабленное лицо Томо. Его друг потянулся, сладко зевнув, откинулся назад, поддерживая себя руками, и продолжил что-то вещать, параллельно жуя соломинку и жмурясь от закатного солнца.        Блондин понимает, что стоило бы впитывать каждый миг их встреч, знает, что скоро Томо уедет, но не может не возмущаться, когда тот столь задорно ему подмигивает.        На рвение друга облазить весь мир, увидеть настоящих ёкаев, а не нарисованных в книжках, учиться и передавать мастерство меча Каэдэхара мог лишь кивнуть, сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. Томо — настоящая молния. Яркий настолько, что ослепляет; быстрый, неугомонный и хаотичный; легкий на подъем или, попросту, на проказу.        Вспышка — и его мнение кувыркнулось с ног на голову.        Поэтому Кадзуха предпочитает отмалчиваться, тихо фыркая в сторонке, когда в голову его другу ударяет сумасбродная идея. Только вот эта мысль — не просто о путешествии, скорее о побеге — в его русой макушке засела напрочь и никак не хочет вылетать.        Томо в очередной раз зевает, и самурай повторяет следом, даже не сопротивляясь желанию организма, а после довольно жмурится. Такие тихие вечера, когда не нужно было никуда бежать, работать в поле или охотится, были невероятно редки. Каэдэхара только рад закутаться в безмятежность, как в одеяло, да только тревога вцепилась в нее мертвой хваткой, упорно не позволяя завернуться с головой. Потому Кадзуха всматривался в черты лица Томо, будто лишь так мог разгадать эту загадку.        Сам Томо этого испытывающего взгляда то ли не чувствовал, то ли умело игнорировал.        — Кадзуха, — задорно сверкнув глазами, протянул он, склоняя голову к плечу. — Как думаешь, что такое «Вечность»?        Опасная тема — обсуждение чего-то настолько святого, как символ страны.        — Думаю, что у каждого она разная.        — Наверное, — хмыкнул друг. — Моим ответом станет «Неизвестность».        — Невозможно знать все?        — В яблочко! — рассмеялся русоволосый.        Каэдэхара задумчиво кивнул. И протянул руку, чтобы погладить забравшуюся на колени Томо белую кошечку. Хозяин животного приоткрыл глаза, довольно улыбнулся в тон урчащей котейке, и поднял к небу мечтательный взгляд.        В следующее мгновение полотно встряхнули, как корзину с яблоками, и перемешали содержимое, невероятно его преобразовывая. И эту безмятежную картину заляпали пятна крови.        Мирная, хоть порой и трудная жизнь, превратилась в худший из ночных кошмаров: старая минка сменилась заляпанными в крови руками, близкий друг — мертвым. Не осталось от того мирного мига ничего. Теперь в воспоминаниях царили Смерть, ёкаи, зловеще поющий проклятый меч, поручения хозяйки, контракт души, красные шрамы на теле, новая фобия — бронтофобия.        И молитвы о смерти.

✣♙♚♙✣

       Девушка ступает бесшумно, замирает перед тем, как ступить на лед. Засматривается на хрустальный гроб, из-за чего лишь последний миг уворачивается от летящего на ее темную макушку яда. Капля попадает на ее алый веер, и ёкай бросает его наземь. Льда касается лишь пепел.        Сейчас Цуру — призрак. Заклинание, позволяющее душе так гулять, на самом-то деле, весьма опасное, ведь, пока тело отдыхает в горах, что оно, что душа — оба незащищенные. Лакомый момент для недругов.        Решилась ёкай на это заклинание лишь из-за своей любознательной натуры, что воспылала желанием взглянуть на происходящее одним глазком, только почувствовав мощную энергетическую вспышку. Но, заметив знакомый профиль, сея натура недовольно поджала губы — изначально-то она никого спасать не собиралась — и, вздрогнув, как от холода, закуталась в свою пушистую белую накидку, сотканную из перьев. Замерла на пару мгновений, но язвительного замечания сдержать не смогла:        — Отныне Сказитель предо мной в большом долгу.        Морщась, будто готовясь пройтись по сотням лезвий, Цуру ступила на магический лед. Мороз впился в чувствительную душу призрака. Шагая по магии на носочках, чтобы минимизировать боль, девушка остановилась на середине озера.        Свободные от оболочки души видят мир по-другому. Тело пепельноволосого человека, того, что был отмечен могущественным существом и самой Смертью, сейчас покоился на дне теперь не бирюзовых — алых вод озера, погребенный заживо.        А душа находилась в другом месте.        Полупрозрачные, как лед, цепи, вырвавшись из замерзшей поверхности водоема и держали на себе хрустальный гроб, противореча известным законам мирозданья. Устеленный изнутри белыми и красными цветами, тот хранил покой души мертвеца.        Впрочем сон призрачного покойника безмятежным казался не долго — на пару мгновений ослепив красотой своих расслабленных черт лица, Кадзуха начал хмуриться, вырываясь из оков магии. А Цуру с доброй усмешкой на губах думает, что противиться такому заклятию-проклятию, достойно похвалы и, возможно, даже восхищения.        Забавляясь, она наблюдает, насколько хватит у блондинчика воли сопротивляться. В конце концов, он — лишь человек. Сила этого места заставит его стать заменой того змея, что он убил. Загибая пальцы, пока отсчитывает миги, Цуру занялась еще одним дельцем: беззастенчивым разглядыванием.        Пепельные волосы юноши терялись в белых пышных, цветах, а красная прядь была обмотана вокруг ликориса. Бледная кожа лица, казалось, должна теряться на светлом фоне, но красные лепестки хиганбана, как стеклышки, отражали приглушенный свет и бросали блики, создавая иллюзию того, что живой мертвец купался в лужи собственной крови, припорошенной снегом.        Иллюзия вдруг пошла рябью, и ёкаю показалось, что Кадзуха распахнул свои светящиеся алым демонические бесчувственные глаза. Цуру тут же опустила взгляд, с грустью и смирением качая головой.        — Не позавидуешь судьбе: Смерть уже ходит по пятам и тянет руки к желанному. А это глупое божество, привязавшее тебя, человек, к себе, хихикает, да наблюдает за горем, как за комедией.        Дева тихо выдохнула. И, взмахнув накидкой из перьев, и растворилась в воздухе. Одно длинное белое аистиное перо выпало из воротника и медленно спланировало вниз, упав на лицо спящего.        Каэдэхара поморщился — усыпальница в этот же миг пошел трещинами — и чихнул. Гроб, словно только и ждал сей своеобразной команды, осыпался мельчайшими осколками.

✣♙♚♙✣

       Сознание крепко держат оковы, не позволяя вырваться из не приносящей ничего кроме боли тьмы. Используя воспоминания человека, как лоскутки, кто-то беззастенчиво шьет неприглядные картины из крови, отчаяния и смерти.        Вдруг лба что-то мимолетно касается. Что-то нежное, мягкое, как заботливая материнская рука. Всем существом сознание тянется за этим движением, как потерявшийся ребенок жмется к родительской юбке. Кружится, прислушивается, да только еще больше путается. В конце концов набредает на незаметную грань, тонкую, как лист бумаги. И ее прорывает.        Кадзуха распахивает глаза.        Стоит глотнуть воздуха, легкие тут же заполняет вода. Дайме сначала теряется, но быстро приходит в себя: задерживает дыхание и оглядывается.        Вокруг него — мутно-красная вода, а спина упирается в рельефное дно. Юноша отталкивается от дна, и рука скользит по небольшим неровностям, выдающим умелую резьбу. Схватившись за нее, Каэдэхара резко поворачивается и от удивления выдыхает остатки кислорода.        В середине ровного, словно отполированного, каменного дна возвышается квадратный постамент, украшенный — Кадзуха не ошибся — резьбой. Линии умело сплетаются в рисунок и обводят по периметру светящееся белым зеркало. Каэдэхара пялится прямо в него, но своего отражения не видит. Отводит взгляд, пока есть такая возможность, и начинает шарить по камню.        Сознание начинает плыть. Из-за звона в ушах дайме не слышит тихий щелчок. Понимает, что зеркало стало подозрительно выпячивать, лишь после того, как по белому свету в отражении проходится красная рябь.        Перед глазами мир покрывается темными пятнами, словно отсчитывая взятые ва-банк мгновения. Блондин хватает зеркало, отталкивается ото дна и плывет наверх. Вот только больно ударяется макушкой, нарываясь на препятствие. Глаза от паники расширяются, а ногти впиваются в лед, словно не веря, что кто-то вообще способен придумать столь глупую шутку.        Мелькает полудохлая мысль: «Катана». А за ней вторая: «Мне нужна катана».        Кадзуха ныряет обратно, теряет драгоценное время, пока взглядом ищет оружие, а наконец отыскав, плывет к нему. Мир перед глазами окончательно погружается во тьму. Каэдэхара едва успевает сжать рукоять оружия, перед тем как лишиться последних крупиц сознания.        И вдруг вода пропадает. Видно, повинуется зеркалу, что в дрожи заходится, что-то колдуя. Следующий миг оканчивается грубым падением. Удар о твердую землю выбивает из легких воду и помогает сознанию прийти в порядок. Откашливаясь, дайме из последних сил отползает со льда на берег.        Лежит долгие мгновения, потихоньку восстанавливая дыхание. Когда адреналин сходит на «нет», обостряются все чувства, и боль — особенно. На трясущихся руках Кадзуха подтянулся и облокотился на сталагмит, приняв сидячее положение. Едва нащупав за поясом склянку, блондин, не раздумывая, опрокинул ее в себя.        Жидкость растеклась по телу, даруя промерзшему телу желаемый жар. В кровь содранные об лед пальцы на глазах покрылись корочкой. Стоило той обвалиться, как на ее месте уже оказалась нежно-розовая новая кожа. Каждая ранка на теле медленно, но уверенно заживала. Легкие в скором тоже перестали устраивать революцию в теле, заставляя выхаркать самих себя наружу.        Пережидал Кадзуха хозяйничающий в теле ураган, прикрыв глаза и развалившись на камне. А открыл, сканируя очередной грот на наличие опасностей лишь тогда, когда без дискомфорта смог дышать.        Дыра в потолке над очередным озером и большая лужа на магическом льду подсказывали, что блондин, как и в прошлый раз, переместился в одно из измерений. Тени в углах шебуршали в своей обычной манере, слабый ветерок играл с мокрыми прядями — опасности не ощущалось.        И дайме нащупал виновника его бед — завернутое в совершенно сухую ткань зеркало. Из-под материи хорошо прощупывалась резьба и, ведомый любопытством, Кадзуха стянул ткань, чтобы ее разглядеть. В ответ на него не взглянуло отражение из-под своей фаты, зеркало ничего не отражало и продолжало мирно гореть слабым светом. Каэдэхара провел рукой по отражающей поверхности, от чего-то радуясь, что не видит в нем себя.        После этого жеста пещера заволновалась. Лед, укрывающий озеро, пошел трещинами, а вода из красно-коричневого стала темной-темной, будто, возмущенная, готова броситься в смертельный бой за свое божество.        Понимая, что едва ли сможет пережить перемещение от разрыва материи, не говоря уже о еще одном противостоянии с каким-нибудь ёкаем он проговорил вслух, пытаясь вразумить ту часть мозга, что предлагала остаться тут как минимум на ближайшую вечность:        — Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно в инадзумский замок Близнецов. Мне нужно к Скарамучче.        Послушно внемля, зеркало мигнуло своему новому хозяину.        И мир снова пошел к беспроглядному дну.

✣♙♚♙✣

       Эи сидела на своем обычном месте — на железном троне — и с нескрываемым раздражением взирала на пурпурную макушку склоненного в поклоне человека. Она нервно качала ногой, без конца думая о том, куда подевался этот Каэдэхара.        Ведь Зеркало должен принести нужное зеркало, верно?        — Моя Госпожа, разрешите говорить, — протянул Сиканоин в своей певучей манере.        — Ну?!        — Все приготовления, о которых Вы говорили, завершены.        Риска, конечно, никогда не избежать, но у нее тоже все готово. Просто обязано быть.        — Отлично. Осталось лишь дождаться главное действующее лицо спектакля. Завтра состоится последнее Собрание Гончих.

Если человека нет рядом, значит он

не хочет быть рядом. Вот и все.

Настолько простая истина,

что даже смешно.

~ из уст Когараси.