Во власти пламени.

— Лада! Доченька! — Мать выбежала на порог, стоило услышать приближающиеся к дому, шаги. Но, стоило увидеть Озара рядом, замерла. Разное говорили о нём. Кто-то боготворил, кто-то проклинал. Кто-то во всех бедах винил, уверяя, что его предки, желая быть отомщенными, за изнгание из деревни, и наслали морок, наделив шамана разрущающей силы. Но не было равнодушных к нему. И мать не знала, чему верить. Кому-то помогал он, излечивая от хвори. Кому-то беды пророчил, кому-то мстил, проклиная, и понятие справедливости было у него своим, и жил он, по своим законам, камлая на своём языке, зазывая вечных духов. Запах у него был не людской. Пах он жжёнными травами, пах хвоей, пах вечным летом, скошенной травой, пах прохладой, и обжигал ледяным дыханием. Его опасались. Его сторонились. Но не смели прогнать, боясь его гнева как огня. — Папа тебя искать собирался. Где ты была? — Спросила, не понимая, что дочь с шаманом средь ночи делала. Хоть бы не видел их вместе никто… Слухи поползут, а потом и кровью не отмоешь. Пусть. Пусть ругает, пусть злится. Лада злилась на себя не меньше. Пусть прежде добрый отец на глазах у всех побьёт, если справедливым считает. Пусть высечет кожаным ремнём, пусть в дом загонит. Лишь бы хоть немного о Верее думать перестал, лишь бы себя винить перестал… А она стерпит. Стерпит, как привыкла терпеть, наполняя грудь собственной, разрывающей, прожигающей изнутри, болью. На Озара мама взглянула, не сумев выдержать его леденящий душу, пристальный взгляд. И глаза в пол опустила тут же. Озар лишь усмехнулся, заметив это. — Я вашу дочь сам позвал. Если ругать хотите — меня ругайте. Сказал, зная, что не посмеют. И не посмели ведь. Вышёл из дома отец, крепко Ладу обняв. И холодно на шамана взглянул. — Не зови средь ночи больше. После захода солнца не зови. День на что дан? В дом иди. Потом поговорим. — Сказал дочке, взглядом провожая. И, не оборачиваясь, ушла. Озар лишь слабо улыбнулся. — Послушай. — Подойдя к нему ближе, сказал отец. Голос его был совсем слабым, измученным, сам лишь отдалённо напоминал себя, прежнего. — Мне слухи о Ладе не нужны. Ей еще замуж выходить, сам понимаешь. Обидишь её — не посмотрю, кто ты. И без того дочь потерял. Её сгубить не позволю. — Замуж… Вот, в чём дело. — Хмыкнул Озар. И осёкся. Не видел он Ладу невестой, не видел своей и не видел чужой. Мысль о том, что платье расшитое наденет, точно волной бушующей, захлестнула, ударяя по лицу. — И как скоро? — А тебе-то что? Приглянулась? За тебя не выдам, не переживай. Еще не хватало, что бы дети проклятыми родились. — Пронеслось в мыслях, но смолчал. — За Драгана? — Кажется, Озара это даже повеселило. Он наигранно улыбнулся, вглядываясь в лицо мужчины. — Верея остыть не успела, однако… — Прочь ступай. И к дочери моей не приближайся. — Процедил сквозь зубы он. — Сгубит её. — Пробормотал Озар. — Как среднюю сгубил, так и младшую сгубит. — Прочь. Тебя здесь не ждали. И не спрашивали. — Увидимся еще. — Пробормотал, уходя. И голос его гортанный прозвучал точно проклятие. Холодно, зловеще. Глупые, однако… Понять было можно, но Озар не хотел. Русские всё старались честь дочери сберечь, будто единственное, что было важно. А Верея ведь с Драганом близка была. Ночи коротала. Но раз свидетели молчали, значит, не было их. Боялись гнева деревенского старосты. Если бы узнали — дочерей бы замуж не взяли и дом стороной обходили. Быстро наскучила, наигравшись, сгубил. А Милон влюблённый в Верею, правду узнав, не выдержал. Но говорить об этом Озар не стал. Он чаще молчал, чем слова впустую тратил. И не нужен ему был никто и ничто. И Лада была не нужна, но от чего-то обернулся, и, заметив в окне её свет, задержал взгляд. В ночной сорочке, светлые косы заплетала, настежь окно открыв. Тоненькая, хрупкая, красивая. И в то же время нелюдимая, холодная, как и почти вечная зима. Он улыбнулся ей. И она улыбнулась в ответ. *** Мать сказала Ладе, что бы та больше к Озару не ходила. Передала дочери слова отца, и Лада промолчала, сделав вид, будто согласилась. Если Верея была послушной, покладистой, то Лада делала всё тихо, но по-своему. Вызвался провожать, на её голову! С другой стороны, если бы не проводил, отец бы еще больше злился. Людям лишь повод дай — заклюют, злые стали, хотя горе должно было сплотить. Объединить. Однако, замолкнувшие Боги не сумели. Интересно, Озар правда считал, что Их еще можно заставить проснуться? Что получится? Лада не знала. Никто не знал. Опустив бельё в ледяную воду реки, Лада принялась стирать, не обращая внимания на покрасневшие руки. Они и без того было потрескавшиеся от холодных ветров, а весна всё не приходила, хоть и был почти апрель. Хоть снег расстаил, да и то не везде. Страшно ей было, было страшно упасть, говорят, в реке русалки водились, что утащить на дно могли. Но парней они топили чаще девок. Может, и бояться не стоило. Если бы только плавать умела, не стала бы. Маменька тоже… В последнее время всё молчаливее стала, и приданное сестры не отдавала никому. Всё так же в сундуках хранила, говоря, что сгодится однажды. И Лада, кажется, начинала понимать, почему. Но молчала о своих догадках. Три месяца пока не прошло, значит, и опасаться нечего ей. — Смотри, в воду не упади. — Раздался голос за спиной. Драган. Снова он. Лада резко обернулась, отжимая мамину сорочку. Парень усмехнулся, и, присев рядом, стал о камень нож точить. С их последней встречи прошло немало времени, но Лада помнила её, будто вчера. Помнила злую ненависть в его тёплых, карих глазах. И помнила то, как прокляла его, да только жив до сих пор был, пока сестра в заколоченной избе ждала. — Что так смотришь? — Не понимал он. — Как бы сам в водицу не упал… Как бы русалки не утащили. Гляди, отпоют однажды… — Девушка усмехнулась, ударяя папину рубаху о камень. — Не боишься, что твои слова к тебе вернутся? — А ты? Что тебе всё вернётся? — Замолчи. — Прошипел он. — Что ты сестре моей в тот день сказал? — Тихий голос Лады прозвучал оглушающе громко. Или же показалось ему так. Но сколько в нём было злости… Сколько читалось ненависти, презрения. И сколько же боли отразилось в его глазах. — Боишься ответить. — Отметила Лада. — Не передо мной, так перед Богами ответишь. И холодок пробежал по его коже. Ведьма, проклятая ведьма. Как же хотелось толкнуть её в воду, как же хотелось, что бы упала, что бы молила его спасти, что бы тонула, что бы прощения просила, задыхаясь в омуте собственной злости. Беспомощная, что бы в объятиях его лежала, и что бы её ненависть её же изнутри сожгла. — Правду ей сказал. — Сквозь боль усмехнулся Драган. — Что не нужна мне. И за это меня должны проклинать Боги? За то, что не смог ответить на её чувства?! Что молчишь?! Ты правды хотела?! Вот она. Бывает так в жизни. Насильно мил не будешь. Или ты веришь в сказки?! Один раз и на всю жизнь, да?! Не обещал я ей ничего. Думал, она другого полюбит. — Не обещал — не стоило сватов звать. — Отозвалась Лада, глядя на свои замёрзшие, оледеневшие руки. Драган вздохнул, резко хватая её за запястья. Лада посмотрела на него так едко, полными боли глазами. Синими, как и эта ледяная, чистая вода. — Придёт время, научишься думать что говоришь… А не всё что попало, проклятая. Думаешь, я терпеть твои выходки вечно намерен? Ты забываешься. — Угрожаешь мне? — Лада приподняла бровь, усмехнувшись. — Не боишься, что до 7-го колена прокляну? Тебя, твоих родных? Всех, кто дороги? Вместо ответа, Драган занёс руку, испепеляя взглядом Ладу. — Ну, давай. Что замер? — Прошипела она. — Если бы хоть что-то умела, не ходил бы ты живым до сих пор. — Не посмеешь. — Ответил, глядя на неё. — Это ты меня трогать не посмеешь. И имя моей сестры произносить не смей. Даже шёпотом. Ты боготворить её был должен, что она с тобой жизнь связать хотела. Что любила тебя. Искренне, по-настоящему, но тебе это чувство не знакомо. И остаётся только пожалеть тебя, поэтому что ты не заслуживал даже её слезинки. Даже её взгляда. Её голоса. — Хватит! Лада, я предупреждаю тебя. Хватит. Ты с огнём играешь. Я прощаю в первый и в последний раз тебя. Тебя и твою дерзость. — А я тебя — нет. И никогда не прощу. — Думаешь, мне не жаль её было?! Думаешь, я себя не виню?! — Было бы тебе её хоть каплю жаль… Не смел бы ко мне приближаться. Озар лишь усмехнулся, наблюдая за ними издалека. Его не волновал Драган. Не волновала Верея. Но его интересовала она. Лада. Та, которая не боялась, казалось бы, никого и ничего. Которая стирала у реки, не умея плавать. Та, кто одним лишь взглядом могла поставить Драгана на место и не боялась говорить правду ему в лицо. Не боялась его гнева. Не боялась его отца. Его помощник уже хотел было вмешаться, боясь, что закончится их перепалка скверно, но Озар остановил его, не позволив. Ему было интересно наблюдать за ней. За каждым её движением, словом, взглядом, в котором читалось отчаяние, ненависть, беспомощность, злость. — Хороша, однако… — То ли про себя, то ли вслух произнёс Озар. — Нравится? — Узнай, когда свататься придёт… Матушка-то приданное не продала. Значит, для дочери хранит. Да и он всё никак не уймётся. — Он ненавидит её… — Но противоположность любви — не ненависть, а безразличие. Как смотрит, сквозь строк читай… Убить готов. Она сгубит его. А он её сгубит. — И? — Как на смотрины придёт, в гости заглянем… — Усмехнулся Озар. Он мог предложить её отцу нечто большее, чем было у Драгана, несмотря на богатство. И предложит. Сорвёт всё. Не даст ей жизнь сгубить. Она ему еще нужна живой… Пока что.