Во власти пламени.

Драган резко замолчал, вслушиваясь в шёпот деревьев. И снова на Ладу взглянул, но теперь в глазах его читалось беспокойство. Он ненавидел её сильнее, чем кого-либо, считал фальшивой, она даже не заплакала на похоронах Вереи. Хороша сестра. Может, и рада была её смерти, завидовала ей, тому, что все вокруг любили. Что друзей было много верных, готовых на помощь прийти, что всегда улыбалась, в центре внимания была, и внимание это Верею не тяготило, а было только в радость. Лада была другой, совсем другой. Но в отличии от Вереи, была в ней какая-то загадка, сложно было понять по её молчаливому, хмурому взгляду любит, ненавидит ли… Казалось, ей всё безразлично. И абсолютно все. Может, потешалась над ним, не скрывая лживой усмешки, ощущая то, насколько бессилен. Он должен был любить Верею, быть ей верным до конца дней… Но не смог пронести их чувства сквозь годы, понял, что измучает этим союзом и её, и себя. Кто же знал, что погибнет, что слова сильнее кинжала ранят? Себя винил. Может, живой была бы. Но её и себя обманывать не смог. Не хотел губить ей жизнь, как отец маме сгубил. Вспоминая, сколько раз его прощала, ожидая дома в слезах… Не хотел, что бы дети росли, как он рос, видя лишь боль и слёзы. Честным был. Хотел как лучше. Получилось наоборот. Имеет право его винить Лада. Только знала бы, что на месте Вереи, её видел, и с нею быть хотел. Что за его насмешками и улыбкой, за его резкими, колкими, обидными словами, таилось то, в чём самому себе признаться был не готов. Может, и знала всё она. Знала и ненавидела от этого еще сильнее, себя и его виня. — Свидимся еще, колдунья. — Пробормотал, ослабляя хватку. Если бы только согласилась… Прачка бы всё делала за неё. Не приходилось бы мёрзнуть, руки нежные, тонкие в ледяную реку окуная, заставляя мягкую кожу краснеть, и трескаться от сухости, холода… Лада смолчала, испепеляя взглядом его. Что задумал? Больше всего пугало то, что Драган сам не знал, чего хочет. И она — тем более. Он был груб, холоден. В то же время задорен, разговорчив. И каждое его слово, полное ненависти, неожиданности, звучало как удар плети, обжигая сердце и душу. Собрав вещи в плетённую корзину, Лада оставила у реки, направляясь к Озару. Время до заката есть еще. Может, если не медовухой, хоть чаем отпоит. Калман как раз уходил, и хижина осталась настежь открытой. Тихо постучалась. — Заходи. — Пробормотал Озар, окидывая оценивающим взглядом гостью. Другие, стараясь привлечь его внимание, наряжались, вечерами приходили, всё проблемы выдумывали, что бы голос его услышать… Эта же в ноги падать не спешила. Кроткая, гордая. Дикая. Бесстрашная. Он раньше не обращал на неё внимания, хоть и отмечал, бывало, что красива. Но красивых вокруг — полно. Однако, когда у костра станцевала впервые, взгляд долго не мог отвести. Смотрел, точно завороженный, на юную славянку, пытаясь понять, что именно так привлекло. У пламени босая танцевала, белые косы распустив. В расшитой сорочке и юбке до пят красной, венок самодельный на голову надев. В тот день сердца многих забрала, внимания удостоив лишь молчаливых Богов, что ей внимали, будто обжигая пламенем костра, и кружилась она в этом танце, не глядя ни на кого. Такую в тёмном углу не прижмёшь к груди. Не заставишь в любви расплыться сладкими, точно мёд, лживыми речами. Свободолюбивая, гордая. Она была самой красивой и мудрой из сестёр. И всему научилась, как жизнь заставила дочь скотовода. Тихой как вода была. Настолько, что порой хотелось упасть в её омут. И Драган почти утонул, а теперь никак не мог всплыть. — Видеть меня хотел? — Тебе ведь запрещали. Говорили подальше держаться… — Ухмыльнувшись, произнёс он. — И? — Лада вздёрнула бровь. — Не боишься, что накажут? — А ты позволишь? — Спросила, но тут же стыдливо осеклась. — Нет. — Уверенно ответил Озар. — Но будь осторожна. Опасность по пятам за тобой бродит… Лада усмехнулась сквозь боль. Озар промолчал, осторожно касаясь её руки. В его прикосновении не было ненависти. Оно не причиняло боли, как прикосновения Драгана. Он не усиливал хватку. Лишь рассматривал почти стёршееся, родимое пятно, изменившее свои очертания. Но как не было в его прикосновениях боли, так и не было нежности. Не было особого трепета. Не было страсти и не было жажды. — Твоя связь с сестрой очень сильна. Разные, в одночасье похожие. Она хотела тебя уберечь. Хотела защитить. — Она заботилась обо мне, несмотря на разницу всего в пару часов. Пусть мы и не были слишком близки… Куда ближе ей была Тата, а мне — Милон. — Промолвила и закусила губу от боли. — Озар… Скажи… Зачем он это сделал? Я знаю, что ей суждено было умереть, но… Почему именно он? — Я не хочу разбивать тебе сердце правдой. — Ответил, глядя в глаза. — Не сейчас, Лада. Иначе ненависть полностью поглотит тебя раньше, чем в дверь постучится смерть. — Прошу тебя… — Нет. Я и без того сказал тебе слишком многое. Я мог бы просто потребовать твоего согласия. Но я не стал этого делать. Не забывайся. — Озар… — В тебе есть сила. Но поглощая собственные эмоции, не впуская их наружу, ты поглощаешь этим и её, и себя. Тебе нужно сперва научиться выплёскивать их. Научиться дышать. Научиться плакать. Научиться смеяться. — Я не имею права причинять боль родителям слезами. Они и без того сломлены потерей дочери. Я не могу… — Тише. — Шёпотом попросил он. — Забудь об этом. Забудь о том, что не можешь. Просто попытайся. Вспомни, что ощущала, найдя её, в то утро. Ты ведь знала, что она умрёт? Сон видела… — Озар осторожно убрал волосы с её лица. — Я знаю, где болит. Здесь. — Коснулся её груди, и, будто бы надавив на болевую точку, заставил вскрикнуть. По щекам покатились слёзы. Тихие, бесшумные. — Плачь. Сколько угодно, плачь. Исцеляй себя. Тебя не услышат, не бойся. Но научись слышать себя. Слишком долго ты была сильной. Просто плачь. И Лада заплакала. Навзрыд. Вспоминая все обиды, всю боль, всё, что их связывало, всё, что осталось невысказанным, всё, что было дорого, что любили. Она плакала, закричав. Плакала, нашёптывая «Верея», вспоминая её мягкую улыбку, её синие глаза, её красивое, точно нарисованное, лицо, её брань, её шутки, её звонкий голос и смех. Её последний танец в белоснежном платье. Венок на её каштановых волосах, и свою боль, когда видела её, бледную, безжизненную, у избы… Она ударила ладонью по деревянному полу. Еще раз и еще, сбивая в кровь костяшки рук. И Озар её молча обнял, позволяя ударить его, позволив усыпать ударами его плечи, грудь, он обнял её, мягко прижимая к своей груди, читая точно мантру, заговор, полаживая Ладу по светлым, шёлковистым волосам, пока она наконец не замолчала, ощущая в душе абсолютную пустоту. — Вот так… — Произнёс он, омывая холодной водой её лицо. — Запомни эти минуты. И запомни что вся твоя боль и радость, бессилие и отчаяние остались в прошлом. Тебе стало легче. Теперь, тебе будет легче. — Спасибо… Озар. — Не благодари. Однажды проклинать будешь… — Произнёс почти бесшумно. Лада ему улыбнулась. — Домой иди. И не оглядывайся. — Попросил он. — Спать ляжешь, только придёшь. И ничто твой сон не потревожит.