Во власти пламени.

Драган бесшумно вошёл в дом, закрывая за собой деревянную, тяжёлую дверь. Хорошо они жили — и всё благодаря усилиям папы. Всю свою жизнь посветил людям, родной деревне, а счастья, однако, так и не познал. Один остался на старости лет, любимая жена, которую не ценил, пока было время вернуть, безвозвратно исчезла, ушла, мосты пламенем сжигая. Драган винил его долго, и её долго винил, что с собой не позвала, а ведь так всегда, думал он. Из-за упрямства взрослых, страдают дети. Не хотел он подобной участи своим детям, оттого и расторг помолвку, сказав, что не любит. Не любит. И не любил никогда. Верея нравилась ему. Искренне, по-настоящему. Она была красавицей, она была умницей, она влюбляла всех в себя своей улыбкой, танцевала так, что у стариков дух захватывало, не то, что у молодых парней. Взгляды приковывала к себе, и нельзя было мимо пройти, не обернувшись. Но чем больше времени с ней проводил, тем скучнее становилось ему. Её мало что интересовало, помимо помощи маме по дому, приданного и нарядов. Мало что интересовало, помимо сплетен, и Драган всё чаще убеждался в том, что сделал ошибку, выбрав её. Куда сильнее начинала нравиться Лада. Лада, это ведь смешно! Она не терпела его колких шуток, которыми пытался задеть, не терпела его издёвок, отвечая ему тем же. Она даже первая не здороваясь с ним, будто считая недостойным её общества, глядела всегда свысока, а когда к ней парни познакомиться подходили, смеялась над ними, говоря, что скорее в гроб положат, чем она добровольно согласится свою жизнь с мужчиной связать. Одни проблемы от них, одна лишь боль, не верила Лада в любовь, не верила лживым словам, и хотела посветить жизнь только себе одной, себе-любимой. Вместо того, что бы вечерами медовуху пить, скот пасла, и к скоту ласковее чем к мужикам была. Да и вообще к людям. Драгану порой казалось, она всех ненавидит. Только животных любит, вечно котов выброшенных подбирала и слезами умывалась, если не удалось спасти. Зато больше никого не жаловала. Она казалась ему странной, неправильной, злой, жестокой. Она казалась ему фальшивой, лживой, он ненавидел её хотя бы за то, что она бросала ему вызов своим поведением, не считаясь с ним и его мнением. Ненавидел за то, что не считалась ни с кем, будто считая себя лучше. У неё и друзей-то не было, помимо сельского дурачка Милона, такого же странного, нелюдимого, как и она сама. И всё чаще он отмечал про себя, что красива. Что в океане голубых глаз видит лишь холод, а звонкий голос и насмешливая улыбка заставляли ненавидеть её еще сильнее, как и длинные, светлые косы, о которых так мечтала Верея. Во внешности Лады проскальзывало что-то далёкое, нордическое, её кожа была белой, почти прозрачной, и она знала о том, как хороша, позволяя себе большее, чем могли позволить другие. Зная, что ей всё сойдёт с рук. Глупый. Верея ему казалась скучной, будто с Ладой скучать не начнёт! Сдалась она ему, неумёха! Верея по дому в разы быстрее справлялась, еще и встретиться с ним успевала, всё начатое доводила до конца. И родители были несказанно рады такой невестке, пророча им счастливое будущее, которое теперь навсегда останется в прошлом. Девчонка с ума его сведёт своими выходками. Каждый раз когда он пытался с ней заговорить, она его прочь гнала, надменно усмехаясь, может, и ночами соль заговаривала, и в дом ему подкидывала. Каждый раз когда хотел по-хорошему, получалось как всегда. И он не понимал, искренне не понимал, почему его так сильно тянет, тянет к ней, почему не мог просто забыть, перестав искать встречи. Она ни то, что его не жаловала. Она его ненавидела. Во всяком случае, Драган был в этом свято уверен. И ненависть её границ не знала, сжигая всё на своём пути. Налив себе недельный квас, парень отпил несколько глотков, закусывая ржаным хлебом. Папа положил руку на плечо. — Всё убиваешься? Сгубишь себя, сынок. — Днём позже, днём раньше. Все поголовно прокляты. — Пробормотал, наливая себе еще. — Грустишь по Верее? Я понимаю тебя. Трудно терять тех, кто был дорог. Трудно прощаться с любимыми. Но время лечит. Может, звучит это жестоко, лживо, но правда, лечит. Пройдёт год-два, прежним станешь. И вспоминать не будешь, винить себя перестанешь… Она бы не хотела, что бы ты грустил. Помнишь, какой весёлой была? Где она, там и шум. — Всё равно ей уже, грущу или улыбаюсь. — Может, и так… Оттуда никто не вернулся, что бы рассказать, что там ждёт. Не думай об этом, ладно? Не кори себя. Спасти ты её не мог. Люди рождаются и умирают, этого не изменить. Но можно изменить отношение к этому. Я ведь вижу, что-то не так. Что тебя тревожит? — Не любил я её никогда. — Сквозь боль произнёс Драган, голову опуская. — Вначале казалось, что нравится. Казалось, так все нынче живут. Главное — уважение, разве не так? Думал, женой хорошей и хозяйкой будет. И была бы… Если бы не Лада, змея проклятая. Её хотел. Проклинал себя, а хотел. Скажи, что с ума сошёл, отец. Скажи, что пьян. Но видел её, и с ума сходил. Сердце из груди выпрыгивало, бешенно стучало, танец отбивая. Ненавидел её, а хотел. — Драган… — Я знаю, она ненавидит меня не меньше. Слышал? Меня во всём винит. Как и я её. Я хочу её, папа. Её только и хочу. — Коль хочешь — сватать придём. — Пробормотал мужчина задумчиво. — Нашёл повод расстраиватья. Если со средней не сложилось, с младшей сложится. Отец не откажет… Может, обрадуется даже. Слышал, мать её приданное бережёт. Сватать… Драган усмехнулся. Пусть это и казалось бредом. Будто бы она согласится, будто бы гнать не станет с позором. Но её согласия и не требовалось. Стерпится-слюбится. Может, что-то и выйдет. Но мысль о том, что Лада достанется не ему, всё чаще закрадывалась в душу, и Драган проклинал себя за свою слабость, беспомощность перед ней. Любил. И ненавидел. И себя за это. *** Слышала бы Лада этот разговор, да не слышала. Она стол накрывала, маменька сказала, гости будут, только какие, не знала. Попросила её лучшее платье надеть. А как в дверь постучали — открыла. И тут же замерла. Драган перед ней стоял, а за ним — его родственники и друзья. — Просить твоей руки пришли у родителей. — Сказал отец. — Впустишь? Озар усмехнулся, издалека наблюдая за гостями. Это зрелище даже забавляло его. И вновь всё случилось ровно так, как сказал. Там, где ненависть, есть любовь. Он мог бы просто проклясть Драгана, что бы к Ладушке не дошёл. Глядишь, ноги бы переломал по случайности, с крыши падая. Но это было бы слишком просто. Хотели помолвку? Получат. Только Боги не благославляли, значит, сорвать придётся. Вот-вот Милон пьяный заявится. И правду расскажет. А потом повесится. Не нравился батьке Лады Озар, так и Драган разонравится. Пусть правду про любимую дочь услышет. Да как бы сам топиться не пошёл. Всё только начиналось, и вечер обещал быть весёлым. — Не понимаю тебя. — Пробормотал Калман. — Сдалась она тебе… — Тебя не спрашивали. — В своей привычной манере, ответил Озар. — Пойди, скажи, что я приду, как всё закончится. Главное, что бы девка с горя в реку не прыгнула… Спасать придётся. — И? Спасёшь? — А Драгана уже не спасти будет. — Усмехнулся он, ударяя в бубен. Ненавидел вмешиваться в людские дела, опускаясь до их уровня. Не царское дело, понимаешь ли. И людей с их проблемами ненавидел. Но простить отцу Лады его дерзость, не мог. Будто он хуже Драгана был лишь потому, что в его жилах текла иная кровь, а глаза были уже. Да и Ладу жаль было, но лишь слегка. Самую малость.