Во власти пламени.

Озар молча усмехнулся, провожая взглядом. Он презирать её должен. Её и весь её род. За что? Хотя бы за то, что почти истребили весь его народ, заставляя ощущать себя чужаками на своей же, земле. А ведь всё могло быть иначе, если бы они пришли с миром, а не с войной. Если бы не спаивали огненной водой, не убивали мужей и отцов, не насиловали бы женщин, после чего те, опозоренные, прихватив с собой детей, бросались с обрыва в реку, разбиваясь о камни… Его бабушка была дитём, но застала то смутное время. Время, когда пришли чужеземцы. Они бежали от морока, виня себя в том, что предали своих прежних Богов, считая этот проклятый туман карой за содеянное. И некуда им было податься, и никто их не спешил приютить, дав кров, обогрев, кроме его маленького, но гордого народа. И вот она, благодарность. Не делай добра — не получишь зла. Старшую, единственную сестру его горячо любимой бабушки лишили смысла жизни, забрав её мужа, а после она наложила себя руки, не желая больше жить. Были и те, кто бежал на другой берег, вплавь, но о них больше ничего не было слышно. Русские были богаче. Было у них оружие, их было больше кочевников, и все они, точно морок, подступали всё ближе, пытаясь выгнать коренное население, свято веря в то, что они сильнее, а значит, лучше. А его кочевой народ был сплочённым, да только разбросанным по Сибири. Жили как умели, лишнего не брали, жили по своим законам, веря своим вечным Духам и Богам, что предупреждали о скорых переменах, да только мало кто внимал, а когда поверили, стало поздно. Те, кому повезло выжить, в основном, что-то да умели. Не смели их трогать. Его прадеда не посмели, его бабку не посмели, его и сестрицу не посмеют, а коль посмеют… Проклятье пострашнее морока станет. И всё же, не виновна она ни в чём была. Однако, и его народ не был виновен. Не делили тогда на «хороших» и «плохих», уничтожая всех и каждого, кто пытался свой дом отстоять и право жить так, как жили предки. Заставили учить свой, чуждый им, язык. Поклоняться Богам своим, которых сами же когда-то предали, едва не в лес их согнали всех, поближе к мороку, что бы тот сгубил… И не жаль Озару было никого. Считал, наказания заслуживали. За то, что проявили неуважение, за то, что злоупотребили гостеприимством. Алчные, горделивые, злые… Уверенные в своей правоте, хаос лишь сеяли, сами себя губили, хотя могли в согласии жить, друг друга хотя бы не предавая. Не шибко стремился им помогать, а к нему всё бегали. Женщины, бывало, рыдали, просили проклятие на новую девку мужа наслать, и его в семью вернуть, и Озар помогал, да только не девок проклинал, а неверных мужей, что жен не ценили. Мужики приходили, просили чары развеять, убежденные свято, что кто-то да приворожил, а на них без слез не взглянешь… Однажды юнец пришел, умоляя девку свою на тот свет отправить. Он-то другую любил, а та просто, для развлечения, да еще и смелость имела забеременнеть от него, слезно молил отвар дать какой, что бы не разродилась. И Озар дал отвар. Для плодородия, правда. А пареньку — яд. Так и помер, дитя своего не увидев. А как родные юнца ругаться пришли, в лицо им смеялся. Что они сделают ему? Пуганных не запугаешь. В деревянной избе заколоченной он всех их видел… Всех и каждого. Проблемы их считал надуманными, и не шибко торопился их решать, считая, что зря его беспокоят. Он и без того почти у морока жил, видеть никого не желая, думая, что побоятся прийти. Но шли ведь! Мало того, что шли, детей своих водили. Порой, даже скотину. И во всех бедах винили. Корова померла — он сгубил. Петух от старости умер — тоже Озара вина. Дел у него будто других не было… Мало, его. Они девок своих вечно в чём-то винили. Коль красивая — ведьма. Страшная, горбатая — тем паче ведьма. А если глаза зелёные, то чернушница, ночами страшные ритуалы проводит при свете луны! Друг другу жизнь отравляли вечно. Держался подальше от них, желая быть забытым всеми. Но, чем больше себя ограждал, тем сильнее тянулись к нему. А его мало кто мог заинтересовать и привлечь. Однако, Ладе удалось. Он невольно улыбнулся, замечая, как в комнате её загорелась свеча. И Лада в окошко выглянула, настежь его открывая. Она не видела его, зато он её видел. Видел, что отошла, сорочку надевая. Ткань упала на белое тело, окутала его, согревая. Косу распустила, и покрутилась у окна, песенку напевая. Но вдруг замерла, испуганно в окно посмотрев. Ощутила на себе чей-то пристальный взгляд, только вот чей? Не было вблизи никого… Но то, что стемнело на улице, не значило, что не было свидетелей того, как кружилась в танце, волосы светлые распустив, как пела, и голос звонко, точно ручеек звучал, и пение её могло сравниться лишь с пением соловья. Пусть не разобрал слов, мелодию услышал. И ощутил что-то родное, близкое ему, похожее на колыбельную, что пела ему ласковая, добрая, милая мама, когда спать укладывала, качая в деревянной люльке. Странно. Ведь Озар помнил себя с малых лет, помнил то, чего не мог ему никто рассказать. Помнил их ураса, которую русские почему-то называли «юртой», где зимой всегда было тепло и посредине горел огонь, а летом — прохладно. Помнил, что спали на полу, расстелив вручную сшитый, плед, и он вечно своё одеяло сестрице давал, боясь, что замерзнёт. Она слабенькой родилась, недоношенной, и часто болела, и Озар помнил то, как дед однажды взял на руки сестру, смахивая слёзинку с глаз своей внучки. «Она не выживет… Слышишь, как кашляет? Не мучь её, не нужно. Ты недоедаешь, что бы её накормить, лучше о сыне подумай.» «Выживет!» — Вмешался сонный Озар. — «Не трогай её! " «Внучок… Тебе дурной сон приснился.» «А вот и нет! К нам вчера мужчина рослый пришел. Глаза узкие-узкие, смуглолицый. Он играл со мной долго-долго, шибко весело было… И имя моё называл! Говорил, однажды свидимся, внучок! А потом я спросил, почему сестричка кашляет, и он сказал мне, что нужно ей мёд с молоком дать и укутать! И ей станет лучше!» «Не помнишь, как того дедушку звали?» — Вмешалась побледневшая бабушка. «Айан! Айан его звали! Сказал сестричку Сианой назвать! Он был добрый и по голове меня гладил!» И всё бы ничего, но отца бабушки правда звали Айан. Она никогда не называла имени своего отца при Озаре, не желая травмировать его воспоминаниями из своего детства. Она и сама-то смутно его помнила. Но Озар описал его в точности, так, словно знал его и знал, что он желает добра его семье и ждёт встречи. Родители поступили так, как сказал Озар. И Сиана поправилась. Так они узнали, что их сын будет шаманом. Что этот дар останется в семье. И стал им. Стал, приняв эту силу, стал тем, кого опасались, боясь перейти дорогу, которого благословляли, которого уважали и боготворили, боясь его гнева больше, чем проклятого морока, подступающего с каждым годом всё ближе. — Скажешь её отцу… — Пробормотал Озар, найдя Калмана. — Что бы за Драгана отдавать не смел. — Деловой какой. — Хмыкнул парень. — Сам чего не скажешь? Сказал и тут же заткнулся, встретившись со взглядом чёрных точно ночь, глаз. Озар шутить не будет. И снисходить до простых смертных — тем более. Горделивый, свободолюбивый, но столь одинокий в душе, что одиночество своё, казалось, ни с кем не станет делить, охраняя его как святыню. Что же нашёл в этой девчонке? Может, знает то, чего другие о ней не знали? — Коль не изменит своего решения… Пожалеет шибко. — Он обидел тебя? Что так задело? — Обидел? — Озар усмехнулся. — Задел? Задеть может лишь тот, к кому испытываешь уважение. Не забывайся. — Не уважаешь её отца? — Я равнодушен к нему. — А к Ладе? — Не лезь не в своё дело, Калман. — И всё же… И всё же. Сам не знал, чего именно хотел от неё. Но не мог позволить сгубить ей жизнь.и пора бы признаться хотя бы самому себе в том, что Лада точно морок с каждым днём всё ближе подступала к его сердцу, заставляя переживать о ней. Не как о матери. Не как о сестре. Не как о подруге. Месть ли это за задетое самолюбие? Однажды, её отец поклялся, что не выдаст дочь за него, будто бы Озар просил, будто бы ему было нужно разрешение, будто посчитав его недостойным. И теперь, когда правда всплыла наружу, у него не будет возможности вертеть носом, считая кого-либо недостойным, тем более — его. Приползёт. Сам просить будет дочке помочь. И судьбу её устроить. Не прощал Озар унижения и не унижался сам. Не прощал неуважения и не проявлял его. И когда его задевали, смолчать не мог. — Милона завтра мёртвым найдут… — Пробормотал Озар без тени сострадания. — Мама плакать шибко будет. — На похороны явишься? — Явлюсь. Не упускать же возможности лишний раз Драгану, сельскому старосте, и папе Лады глаза помозолить.