Общежитие четырёх альф

Неделю назад       Ёнджун сам не понял, как слова признания вырвались из его уст. Они прозвучали неожиданно даже для него самого — без подготовки, без долгих раздумий, без внутренней борьбы, которая сопровождала его всякий раз, когда он задумывался о том, чтобы открыть Бомгю свои чувства.       Он давно признался себе в своей привязанности к омеге, в своём желании быть рядом не просто как друг, а как тот, кто может касаться, держать, защищать и принадлежать. Но говорить об этом вслух он не спешил. Ждал подходящего момента, удобного случая, который всё не наступал, а может, он и не хотел, чтобы тот наступил. Но подходящий момент не наступал, а Ёнджун не торопился.       Но сейчас всё пошло наперекосяк. Собственное признание поразило его своей бесцеремонностью, будто кто-то внутри него решил, что хватит ждать. Он так долго пробыл в компании Бомгю, так глубоко утонул в его голосе, движениях, взглядах, что его мозг, не выдержав, просто дал себе зелёный свет. Будто сработал рефлекс: «Скажи. Сейчас».       И он сказал. А Бомгю не ответил ему твёрдым и уверенным отказом, давая сердцу надежду. Ёнджун ему поверил. Поверил не потому, что хотел обманываться или строить иллюзии, а потому что Бомгю никогда не лгал ему. Никогда не давал ложных обещаний и не играл на его чувствах. Омега либо оттолкнул бы его сразу, либо принял бы полностью. Но молчание — это не отказ. Это что-то среднее, зыбкое, пугающее, но всё же дающее шанс.       Бомгю был одним из тех немногих людей, которому Ёнджун безоговорочно доверял. Для альфы доверие значило почти всё, таких людей он подпускал очень близко к своему сердцу. А рядом с ним сердце Ёнджуна оживало, сбрасывая привычную маску самоуверенности, превращая его в мягкий, податливый пластилин. Бомгю мог "вылепить" из него всё, что угодно, и Ёнджун позволил бы этому случиться. Позволил бы, потому что иначе не мог.       Эти дни, пока Бомгю болел, он заботился о нём, как мог. Может, даже чересчур. Готовил ему еду, заставлял пить лекарства, укутывал в тёплые одеяла, ворчал, если тот пытался встать с кровати без разрешения. Он правда переживал за него и если бы можно было забрать его болезнь себе, Ёнджун бы сделал это без раздумий.       Он не считал себя заботливым альфой. Да что уж там, он никогда не был таким. Но когда дело касалось Бомгю...он становился другим. Тогда он был готов на всё.       Новости о том, что трое из блока тоже признались омеге, выбили Ёнджуна из колеи. Это было неправильным, так…не должно было быть.       Ёнджун сжал кулаки. Всё это время он думал, что именно он был ближе всех к Бомгю. Что только его признание могло что-то изменить. Что только его чувства имели значение. А теперь оказалось, что он далеко не единственный, кто мечтает быть с этим упрямым, капризным, но до безумия дорогим омегой. Ёнджун знал, что парни тоже что-то чувствуют, но пытался не придавать этому большого значения. Он замечал их взгляды, ловил случайные прикосновения, но предпочитал делать вид, что не видит. Наверное, потому, что ему так было проще — оставаться в заблуждении, верить, что Бомгю принадлежит только ему, даже если не знал наверняка.       Но теперь иллюзия рассыпалась.       Это жгло изнутри. Разъедало душу, заставляя сердце сжиматься от злости и ревности. Он любил этих парней, они были его семьёй, его опорой. Вместе они прошли через многое, и он никогда не сомневался в их преданности. Но сейчас… Сейчас они стали его соперниками. И в любви Ёнджун уступить им не мог! Он добьётся его!       Однако его боевой запал продлился недолго, поскольку Бомгю пропал…       Вот так просто, без предупреждения и нормальных объяснений он не возвращался в блок. Ёнджун понимал, они все навалились на него со своими чувствами, словно снежная лавина, и, конечно, омеге нужно было время, чтобы прийти в себя и всё обдумать. Альфа был готов подождать. Он полагал, что это займёт пару дней, и в конце концов Бомгю вернётся, скажет, выбрал ли он кого-то или предпочёл вовсе отказаться от всех. Но дни шли, а Бомгю не было.       А мысли быть отвергнутым всё чаще крутились у Ёнджуна в голове. Он сильно переживал, почти не спал ночами, ворочаясь в постели и раз за разом прокручивая в голове худшие сценарии. К тому же отсутствие Бомгю в блоке ощущалось слишком остро. Без него здесь было пусто. Слишком тихо. Слишком холодно. Атмосфера была не та.       Ёнджун слишком сильно привязался к Бомгю — к его присутствию в блоке, к его голосу, запаху, к самому факту того, что он здесь. Омега стал для него чем-то вроде неотъемлемой части их общего пространства, и теперь, когда этой части не было, Ёнджун чувствовал себя так, словно его дом осиротел. Кровать Бомгю стояла пустой, комната казалась холодной, воздух — чужим. Поэтому, когда он исчез, альфа не мог найти себе места.       Любая мелочь напоминала ему о нём. Полупустая чашка на кухне, будто оставленная в спешке. Свитер, забытый на спинке дивана. Даже шум за окном иногда заставлял его вздрогнуть, будто это шаги Бомгю, будто он возвращается… но всякий раз оказывалось, что нет.       Ёнджун скучал? Или просто переживал из-за своих чувств? Он не знал. Может, и то, и другое. Но последняя неделя выдалась ужасной. Он жил в каком-то болезненном ожидании — будто растянутом во времени. Ждал, что Бомгю вернётся, что появится в дверях, что скажет хоть что-то. Но его всё не было.       А мысли… мысли крутились в голове без остановки. Тревожные, мрачные, порой почти панические. Где он? Почему не вернулся? Он точно просто думает… или он избегает нас? Меня? А если он вообще не вернётся?       Ёнджун ненавидел чувствовать себя беспомощным, но сейчас был именно таким. Он не знал, что делать.       Альфа уже написал Бомгю тысячу сообщений, звонил примерно столько же, но ничего. Ни ответа, ни даже намёка на него. Телефон омеги либо был в беззвучном режиме, либо он просто игнорировал все их попытки достучаться до него. Только один раз пришло короткое сообщение: «Я у Чонина. Всё в порядке.»       И больше — ничего. Ни объяснений, ни попытки выйти на контакт, ни даже стандартного «не беспокойтесь». Это вызывало раздражение и вместе с тем беспокойство..       Ёнджун знал, что они все навалились на него со своими чувствами, знал, что ему, возможно, было тяжело справляться с этим. Но, чёрт, неужели он даже не может поговорить с ними?!       Когда прошёл третий день, стало ясно: так продолжаться не может. Их блок собрался и парни приняли общее решение — найти Бомгю в универе. Сначала отыскали расписание его группы, запомнили аудитории, в которых у него должны были быть пары. Затем начали методично прочёсывать весь корпус: заглядывали в каждую аудиторию, высматривали его в коридорах, даже проверили библиотеку и столовую.       Но его нигде не было. Он словно под землю провалился.       Бомгю искусно их избегал. Словно заранее знал, что они будут его искать, и предпринял все возможные меры, чтобы этого не допустить. Он не просто не попадался на глаза — он даже не оставлял после себя запаха.       Это было странно. Подозрительно. Почти неестественно. Ёнджун злился. Но больше всего он беспокоился. Что-то было не так.              — Может, это его своеобразный отказ? — предположил в какой-то момент Субин, когда их очередной день, проведённый за поисками, снова не увенчался ничем.       Они сидели на скамейке во внутреннем дворе университета, уставшие и раздражённые. До этого они сидели в тишине, каждый погружённый в свои мысли. И, скорее всего, думали об одном и том же.       Ёнджун бездумно сжимал в руках телефон, уже не зная, стоит ли отправлять ещё одно сообщение. Сколько их там уже? Двадцать? Пятьдесят? Сотня? И ни одного ответа. Слова Субина резанули его, как нож.       — Что? — переспросил Ёнджун, резко повернувшись к нему.       Альфа смотрел на него спокойно, без намёка на эмоции, но в глазах читалась усталость.       — Ну, подумай сам. Он нас избегает, — Субин устало провёл рукой по волосам. — Не берёт трубку, не отвечает на сообщения. Не появляется в универе. Может, он просто не хочет с нами говорить? Может, таким образом он даёт понять, что не выбрал никого из нас?       Ёнджун стиснул зубы.       — Ты думаешь, он бы сделал это так?       — А как ещё? Может, он боится сказать это в лицо.       Ёнджун отвернулся, сжав кулаки. В груди неприятно защемило. Нет. Нет. Бомгю не такой. Он бы не сбежал просто так. Не стал бы оставлять их в таком состоянии, не стал бы мучить молчанием…правда ведь?       Но если Субин был прав?..       Ёнджун сжал кулаки. Мысль об этом была невыносимой.       — Нет… я не думаю… — он покачал головой, будто пытался стряхнуть сомнения. — Я не верю. Должно быть, у него что-то случилось. Да, вероятно, завал на учёбе или… или им с Чонином дали совместный проект, и они готовятся к нему. У них просто нет времени на что-то ещё… Сейчас альфа чувствовал себя как никогда жалко, пока цеплялся за любую возможность объяснить поведение Бомгю, выдумывал причины, искал оправдания, лишь бы не принимать очевидное. Лишь бы не верить в худшее.       — Ты хоть сам веришь в то, что говоришь? — его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость.       Ёнджун не ответил. Он ведь никогда не врёт, но и произносить вслух ответ не желал.       — Я тоже не хочу в это верить, — продолжил Субин, чуть наклонив голову, а в голосе слышалась тоска — но будь это просто учёба, просто дела… мы бы хотя бы раз его встретили. Хоть мельком. Он бы не скрывался так усиленно.       Ёнджун стиснул зубы. Субин был прав. Бомгю не просто не появлялся в их поле зрения. Он осознанно избегал их. Прятался. И от этого в груди становилось тесно и больно. Неужели…Бомгю действительно им решил подобным образом отказать…?       От этих тревожных мыслей сон окончательно покинул его. Ёнджун бесконечно ворочался в кровати, натягивал одеяло до подбородка, потом снова сбрасывал его, зарывался лицом в подушку и тяжело вздыхал, прокручивая в голове недавний диалог с Субином. А ещё, он чертовски скучал…по Бомгю. Несмотря на всю злость, раздражение и нарастающее чувство обиды, которые переполняли его из-за внезапной пропажи омеги, в груди настойчиво жгло совершенно иное желание — снова увидеть его. Просто увидеть. Посмотреть, как он хмурит брови, если кто-то не понимает его сарказм, как прикусывает губу, когда сосредоточенно что-то записывает в тетради, как морщит нос, когда пьёт слишком горячий чай. Ёнджун до болезненного хотел почувствовать его запах, услышать его голос. Пускай бы он лежал в кровати Кая и обнимался с ним, пускай бы проводил время с Тэхёном, но он был бы здесь. В пределах досягаемости.       Ёнджун резко перевернулся на спину, устремляя взгляд в потолок, который сейчас казался чужим и пустым. Интересно, а сам Бомгю скучает? Думает ли о нём хоть немного? Также ли много прокручивает в голове их взаимодействия, вспоминает ли случайные моменты и цепляется за них, будто за что-то важное? Желает ли снова просто сесть рядом, чтобы начать будничный разговор, который, казалось бы, ничего не значит, но при этом наполняет тёплой близостью? Когда его тоска стала совсем невыносимой, когда мысли о Бомгю превратились в глухой, разрывающий сердце гул, Ёнджун не выдержал.       Он молча встал с кровати, осторожно прокрался к шкафу и потянул на себя дверцу, стараясь не шуметь. В тусклом свете ночника он почти наугад схватил несколько вещей, которые точно принадлежали Бомгю — первые попавшиеся футболки, мягкие, чуть смятые от неосторожного хранения.       Судорожно сглотнув, альфа закрыл шкаф и вернулся на свою кровать, зарывшись в постель, будто прячась от собственных эмоций. Он скомкал ткань в ладонях, сжал её, словно пытаясь впитать в себя остатки тепла, что мог оставить на этих вещах их владелец.       Знакомый запах окутал его мгновенно — тёплый, родной, неуловимо убаюкивающий. Лёгкие нотки шампуня, что Бомгю всегда выбирал с каким-то особым упрямством и конечно аромат его ягодных феромонов, он уже слегка выветрился, но всё же был.       Ёнджун жадно вдохнул его, зажмурившись, будто это могло помочь ему запомнить каждую ноту ещё чётче, удержать её в себе, не дать ей исчезнуть. Его пальцы судорожно вжались в ткань, словно он держал не футболку, а самого Бомгю, которого так нестерпимо не хватало.       Только тогда, окружённый знакомым запахом, обнимая скомканные в руках футболки, Ёнджун наконец смог немного расслабиться. Тёплый, родной аромат смягчил остроту тоски, чуть приглушил боль, наполняя сердце болезненной иллюзией того, что Бомгю был рядом.       Дыхание альфы постепенно замедлилось, мысли путались, терялись в полудрёме, и веки, тяжёлые от бессонницы, наконец начали смыкаться. Засыпая, он не заметил, как по щеке скатилась одинокая слеза, тут же впитавшаяся в ткань чужой футболки.       

***

      А потом, Ёнджун встретил его. Альфу, чьего имени он не знал и видел впервые в жизни, но от которого как никогда сильно пахло феромонами Бомгю. Очень яркими. В тот момент в его уставшем мозгу вспыхнула ярость. Они искали Бомгю всю неделю. Вчетвером. Сбивались с ног, стараясь хоть как-то выйти на его след, но омега словно растворился в воздухе. А теперь перед ним стоял какой-то неизвестный альфа, которого он даже не знал, но который буквально пропитан запахом его омеги.       Ёнджун подрался с ним не потому что был вспыльчивым, а потому что на нём был запах Бомгю. Запах был слишком ярким, слишком насыщенным, чтобы быть случайным. Первой мыслью, хлестнувшей его с такой силой, что в глазах потемнело, было то, что Бомгю… изнасиловали. Тошнота подступила к горлу, а вместе с ней — ярость. Неподконтрольная, жгучая, почти животная. Он испугался этой мысли так сильно, что просто не мог не разозлиться.       — Где он?! — рявкнул Ёнджун, делая шаг вперёд, но столкнулся только с расширенными от непонимания глазами.       Альфа напротив что-то сказал. Но на китайском.       — Что ты несёшь?! — воскликнул он, шагнув ещё ближе.       Парень, которого он вот-вот собирался ударить, сделал осторожный шаг назад, поднял ладони в примирительном жесте и снова заговорил, теперь громче, быстрее — всё на том же непонятном китайском. Ёнджун был зол. Но теперь он был ещё и черт возьми, сбит с толку.       Рикки достаточно долго пытался уклоняться, уворачивался от выпадов, жестами показывал, и что-то безостановочно тараторил, не давая Ёнджуну прийти в себя. В какой-то момент это стало ещё больше раздражать.       — Хватит бормотать херню! — рявкнул он, хватая парня за ворот.       Рикки что-то громко выкрикнул, на секунду дёрнулся, а затем в последний раз очень-очень интенсивно начал трещать на своём языке, жестикулируя так яростно, что Ёнджун даже чуть ослабил хватку.       — Да что с тобой… Заткнись хоть на секунду!       Но тот явно был не из робких. Вместо страха он продолжал тараторить, пока Ёнджун пытался уловить хоть одно знакомое слово.       — Моя семья происходит из древнего китайского рода чёрных магов, поэтому если ты сейчас не прекратишь размахивать кулаками, я применю парочку запретных проклятий, которые передавались из поколения в поколение в моей семье! — на одном дыхании проговорил парень на чистом корейском, с такой скоростью, что даже воздух не набрал перед тем, как выдать эту ахинею.       Ёнджун, который был готов либо снова врезать, либо прямо сейчас выбить из него хоть слово на понятном языке, резко замер. Секунду он просто молча смотрел.       Парень напротив выглядел донельзя уверенно. Слишком уверенно. Он даже бровью не дёрнул, смотрел прямо в глаза и не отводил взгляда, будто реально мог сейчас навесить на него древнее проклятие его несчастного рода.       Ёнджуну, который не верил в магию, вдруг очень сильно захотелось в неё поверить.       — Ты… — его губы приоткрылись, но он не нашёл, что сказать.       Рикки, заметив эту крошечную искру сомнения в глазах Ёнджуна, пошёл в наступление.       — Я не шучу! — воскликнул он, махнув руками. — Однажды мой прадед превратил человека в жабу! Скажи, ты знаешь, каково это — провести остаток жизни в луже?       Ёнджун моргнул. А затем снова моргнул. Тут же представил Бомгю в луже. Бомгю-жабу. Жабомгю. Почему вообще Бомгю?       — Ч-что… — растерянно пробормотал он, а затем быстро тряхнул головой, отгоняя глупую картинку. Какого чёрта, блин?!       Рикки, увидев, что его внезапный блеф начинает работать, вытянул руку вперёд и медленно, очень медленно сжал пальцы в кулак, словно сжимая невидимую энергию.       — Ты уже чувствуешь, как твоя душа покидает тело? — прошептал он зловеще.       Ёнджун всё ещё был в бешенстве, всё ещё хотел выяснить, почему этот гад пахнет Бомгю, но теперь его злость отчаянно боролась с сильнейшей озадаченностью.       А потом, к своему же ужасу, он осознал, что немного поверил.       — Господи, ты ненормальный! Держись от меня подальше! — только и смог сквозь зубы процедить Ёнджун.       А потом ушёл…вот так просто отпустил восвояси парня, от которого так сильно пахло Бомгю. Он совсем должно быть кретин! Как можно было упустить его?       Ёнджун кажется, сам того не замечая, оказался суеверным…альфа тряхнул головой и поспешил рассказать обо всём случившемся парням из своего блока. А заодно и настроить всех против ничего не подозревающего Рикки. Выследить его не оказалось трудным, а к тому времени Кай получил от неизвестного номера то фото…       Фотографию от которого сердце Ёнджуна с большой скоростью упало вниз и покрылось опасными трещинами. Когда он впервые бросил взгляд на экран, в глазах потемнело.       Нет. Ёнджун не поверил своим глазам. Он выхватил телефон из рук Кая, пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. Нет, это не Бомгю. Не может быть. Но чем дольше он смотрел, тем труднее было врать самому себе. Тело дрогнуло от адреналина, а перед глазами поплыли чёрные пятна.       Это Бомгю. Стоящий в непозволительно близкой позе рядом с тем чёртовым китайцем. Ёнджун застыл, чувствуя, как по его позвоночнику пробежал ледяной холод.       Как же так…Он сбежал, не дав ни единого объяснения. Они искали его, волновались, сходили с ума, а он…       Он всё это время избегал их… потому что ошивался рядом с другим парнем?       Гнев вспыхнул внутри с такой силой, что перед глазами потемнело. Ёнджун не хотел верить в это. Не хотел думать, что Бомгю предпочёл кого-то другому им. Его. Но фотография не врала. И чем дольше Ёнджун на неё смотрел, тем сильнее в груди кипело что-то нестерпимо жгучее — смесь боли, ярости и…мерзкого, колючего чувства, название которому ревность.       Это испытал не только он. Субин и Кай явно тоже были взвинчены и обеспокоены содержанием увиденного. Субин, стиснув зубы, сверлил экран тяжёлым взглядом, пальцы нервно постукивали по бедру, выдавая его напряжение. Кай, который обычно оставался спокойным, теперь стоял с хмурым лицом, молча сжав кулаки, пытаясь сдержать эмоции.       А вот Тэхён… Он выглядел куда более скептически настроенным. Кан не хотел делать поспешных выводов, но всё в этой фотографии говорило само за себя. Он отказывался верить в очевидное, но даже у него не было слов в защиту Бомгю. К тому же, что бы он ни думал, атмосфера в комнате была слишком накалённой, чтобы просто так взять и пойти против общего мнения. А Тэхен был трусоватым по своей природе, поэтому не решался высказать своих возражений. Всеобщее негодование его товарищей тоже сыграло свою роль на его молчании и содействие в следующих их действиях.       Когда парни встретили Рикки, от него пахло Бомгю ещё ярче. Это сводило с ума. Горечь, обида, ярость — всё смешалось в гремучую смесь, которая отравляла разум каждого из них. Даже Тэхён, который изначально не считал, что они поступают правильно, не сдержался и несколько раз ударил бедолагу.       Надо отдать должное Рикки — он долго сопротивлялся. Альфа двигался быстро, ловко, почти инстинктивно, уклоняясь от атак, ускользая в последний момент, но… он не бил в ответ. Он не пытался дать сдачи.       Рикки просил их остановиться, но страх, смешанный с волнением, только мешал ему говорить чётко. Из его рта вылетали смазанные китайские слова, непонятные, сбивчивые, наполненные паникой. Парни ничего не понимали. И это злило их ещё больше.       Ёнджун не помнил себя совершенно, пока беспощадно лупил парня, и наверно, убил бы его, если бы в их потасовку не ввязался Бомгю. Удивительно откуда-то взявшийся.       Омега с трудом разнял парней и опустился на асфальт возле тела китайца. Он с таким беспокойством смотрел на него, что в Ёнджуне снова начинала полыхать ненависть к Рикки. Почему он так беспокойно на него смотрит?       Бомгю смотрел на него с таким беспокойством, что в Ёнджуне снова вспыхнула ярость.       Почему он так переживает за него? Почему он смотрит на этого чёртового китайца? Почему не смотрит на него, на Ёнджуна?       Ёнджун не мог оторвать глаз от этой сцены и чем дольше он смотрел, тем сильнее его трясло. Мысли в голове метались, натыкаясь друг на друга, сплетаясь в больную, уродливую картину.       Что, если Бомгю действительно выбрал другого? Что, если тот факт, что он пахнет Рикки, значит нечто гораздо худшее?       Мир перед глазами Ёнджуна начал искажаться, заволакиваться красной дымкой. Его дыхание сбилось, сердце колотилось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Он действительно начинал сходить с ума.       Ревность ослепила его, ударила по разуму, как мощный наркотик, заставляя видеть только одно: Бомгю рядом с другим.       Всё, что накопилось за последние дни — тревога, злость, страх, усталость — вырвалось наружу в самой отвратительной форме. Ёнджун даже не осознавал, насколько гнусно он себя ведёт, пока слова сами слетали с его губ.              Он наехал на Бомгю, который и без того выглядел растерянным. Омега пытался что-то сказать, открыть рот, объяснить, но Ёнджун не дал ему ни шанса. Перебивал, давил, отказывался слушать. Бомгю был в шоке. Ещё пару минут назад он бросился разнимать драку, а теперь сам оказался под прицелом чужого гнева. А потом Ёнджун просто ушёл.       Но разве Бомгю не сделал хуже? Если он действительно решил ошиваться с другим парнем, зачем было их игнорировать? Ёнджун чувствовал, как его трясёт от злости. Бомгю ведь знает, что для него важнее всего честность!

***

      — Бомгю… ты лежишь так уже неделю, может, объяснишь наконец нормально, что произошло между тобой и той кучкой придурков? — спрашивает Чонин, сидя на краю кровати, которую занял его друг.       Ответа не последовало. Ян устало вздохнул, опустил взгляд на комок одеял, в котором уже седьмой день прятался Бомгю.       Он переживал. Очень переживал.       Неделю назад Бомгю вернулся сюда разбитым. Совсем другим. Без сил, без эмоций, без желания объяснять что-либо. Он просто рухнул на кровать, натянул одеяло до самого носа и разрыдался. И проревел несколько суток, прежде чем его удалось успокоить. Беспрерывные, глухие всхлипы слышались из под одеяла, от которых Чонину сводило сердце.       Ян сначала пытался разговорить его, но омега только молчал и дрожал. Потом Ян испугался. По-настоящему. Он не знал, что делать. Кихо примчался тут же и стоило ему увидеть Бомгю в таком состоянии, как выражение его лица сменилась растерянностью.       Они вдвоём суетились вокруг омеги, метались из угла в угол, стараясь хоть как-то его успокоить. Говорили мягко и осторожно, пытались шутить, уговаривали сделать хотя бы глоток воды. Чонин даже сбегал в ближайшую кофейню за его любимыми сладостями, но Бомгю лишь рассеянно смотрел сквозь еду, будто не понимая, что перед ним. Они укутывали его в тёплые пледы, гладили по плечам, предлагали вызвать врача, но омега неизменно отворачивался или просто не реагировал.       Со временем он перестал плакать сам, но в его глазах по-прежнему не было жизни. Он словно растворился в пустоте, замер в одном положении, отвернувшись к стене, и никак не реагировал на окружающий мир. Чонин с тревогой наблюдал, как друг день за днём уходит всё глубже в это состояние. Бомгю не ел, не пил, не вставал с кровати. Даже когда Чонин приносил ему еду и осторожно подносил ко рту ложку, омега только отворачивался и упрямо сжимал губы.       — Бомгю, пожалуйста, поешь хоть немного… — голос Чонина дрожал от беспомощности. — Просто пару ложек. Ради меня.       Но омега никак не отреагировал, его взгляд оставался стеклянным, потухшим.       Чонин не узнавал друга. Ещё недавно Бомгю мог с жаром спорить с ним о глупостях, фыркать и весело закатывать глаза, с жадностью уплетая любимую еду. А теперь перед ним сидела пустая оболочка — без слов, без эмоций, без желания жить.       Сейчас ничего не изменилось. Бомгю всё так же лежал, отвернувшись к стене, не реагируя ни на прикосновения, ни на слова. Комната наполнялась тишиной, нарушаемой только его редкими, прерывистыми вздохами. В таком состоянии он провёл уже неделю. Чонин изо всех сил пытался найти выход, но чувствовал себя беспомощным. Он мог лишь гадать, что произошло настолько ужасное, чтобы сломать его жизнерадостного друга.              Каждый раз, когда Чонин смотрел на него, внутри всё сжималось от злости и тревоги. Он не сомневался — за этим стоят четверо альф. Кто ещё мог так сильно на него повлиять? Но даже если это и так, он ничего не мог сделать. Оставить Бомгю одного? Ни за что. Вдруг тому всё-таки захочется заговорить, попросить о чём-то? Вдруг его состояние ухудшится?       Поэтому за разведку взялся Кихо. Если кто и мог выбить из них правду, то только он. Должен был, однако позже в тот же день он позвонил и сообщил, что у него появились какие-то проблемы с семьей, о которых он поведал в общих чертах. Связь оборвалась, а Чонин остался с тяжестью на душе. Теперь он был один, и никто не мог помочь. Ян не винил ни в чём друга, но как же всё это было не вовремя.       От этих мыслей Чонина отвлёк внезапный звонок в дверь. Он резко поднял голову, моргнув, словно вынырнув из глубокой задумчивости. Нахмурился — он никого не ждал сегодня. В голову тут же пришло имя Сынмина, но тот, если и заглядывал, то только по просьбе Бомгю, а сейчас вряд ли бы решился прийти сам.              Чонин бросил обеспокоенный взгляд на друга. Бомгю всё так же лежал неподвижно, дышал ровно, но выглядел так, будто его не существовало в этом мире. Ян тяжело вздохнул, потирая переносицу, и направился к двери.              Подойдя, он привычным движением заглянул в глазок и тут же удивлённо прищурился. На пороге стоял тот странный китаец — Рикки. Выглядел он помятым, с пластырем на лице, но даже с таким видом он упрямо держал спину прямо, словно пытался убедить самого себя и окружающих, что всё в порядке.       — Как ты нашёл мою квартиру? — резко спросил Чонин, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы видеть гостя, но не давая ему возможности заглянуть внутрь.       Рикки на мгновение замялся, явно не зная, с чего начать, а потом вздохнул:       — Привет… Я просто… Это долгая история, но если коротко, то я спросил об этом у Кихо…       Чонин сузил глаза, его пальцы сильнее сжали дверную ручку.       — Кихо? Я тебе не верю. Он не стал бы раздавать мой адрес всем подряд, а вы с ним даже не знакомы! Не ври, — нервно фыркнул он, всем видом показывая, что вот-вот захлопнет дверь перед носом незваного гостя.       Рикки поспешно шагнул ближе, но не слишком, понимая, что любое лишнее движение может заставить Чонина окончательно его выставить.       — Позволь мне проведать Бомгю, а я расскажу, что с ним случилось… — неуверенно проговорил он, глядя на Яна с мольбой.       Чонин скрестил руки на груди, не торопясь принимать это странное предложение.       — И откуда ты, интересно, знаешь, что с ним произошло?       — Потому что оказался участником его разборок с теми четырьмя альфами, — выдохнул Рикки, будто ожидая, что его сейчас начнут бить.       — Разборок? — он медленно повторил это слово, чувствуя, как внутри поднимается гнев. — Ты хочешь сказать, что был там?       — Не совсем… но я слышал некоторые обрывки разговора. И, возможно, всё это произошло из-за меня…       Чонин ещё секунду смотрел на него, а потом со вздохом отступил в сторону, распахивая дверь.       — Заходи. Только попробуй соврать и вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь договорить. — всё ещё с тенью недоверия проговорил Ян.       Рикки вежливо поклонился, промямлив видимо что-то вроде “спасибо” на китайском и зашёл на порог. Не осматриваясь, он разулся и прошмыгнул в комнату, откуда шёл слабый запах знакомых феромонов. За эти дни запахи Бомгю и Чонина смешались, но это не помешало острому чутью Рикки верно определить, в какой именно комнате находится нужный ему омега.       Чонин опешил от того, что тот так быстро сориентировался в пространстве и поспешил следом. И к большому удивлению, обнаружил позади широкой спины у альфы в руках…букет и что-то в глянцевой упаковке.              — Бомгю… — осторожно позвал Рикки, замерев возле кровати.       Омега едва заметно вздрогнул, и это было первое, хоть и слабое, проявление реакции за всю неделю. Он медленно повернул голову, и его взгляд, по-прежнему пустой, наконец-то сфокусировался на альфе. На его лице появилось выражение искреннего удивления, будто он не был уверен, что Рикки действительно здесь.       Чонин, наблюдая за этим, невольно напрягся. Он даже не был уверен, радоваться ли тому, что Бомгю хоть как-то отреагировал.       Омега всё ещё выглядел слабым и истощённым, но, несмотря на это, вдруг резко сел. Его тело, ослабшее за дни без нормальной еды, не выдержало резкого движения, и голову тут же пронзила острая боль. Мир перед глазами качнулся, в висках закололо, а в груди неприятно сжалось.       Рикки, заметив, как тот пошатнулся, было дёрнулся вперёд, но Бомгю только закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь прийти в себя.              — Ты уже пришёл в себя? — приглушённым, осипшим голосом спросил он, наконец сосредоточив взгляд на альфе.       Рикки чуть заметно нахмурился, глядя, как омега медленно моргает, словно борясь с туманом в голове.              — Как видишь, но не до конца долечился, — признал он с лёгкой хрипотцой. Затем чуть помедлил и, вздохнув, сел на край кровати. — Но пришёл к тебе, потому что услышал почти весь ваш разговор…       Бомгю посмотрел на него в упор, но промолчал, ожидая продолжения. Рикки на мгновение опустил взгляд, словно не знал, как сказать, а затем всё-таки заговорил:       — Мне очень жаль… что всё это случилось. — Его голос был тише, чем обычно, лишённый привычной насмешки или уверенности. — И, возможно, я немного в этом тоже виноват.       — Виноват? — медленно переспросил омега, всё ещё с трудом удерживая голову ровно. — О чём ты?... Ты последний человек, которому стоит извиняться за всё произошедшее в этой истории.              — И всё же…возможно, мне стоило рассказать им сразу, почему мы оказались вдвоём? Я думал, что поступлю правильно если прикрою тебя, но ошибся…              — Хей, Рикки, ты вовсе ни в чём не виноват! Напротив, я очень благодарен тебе за помощь…я не думал что та четвёрка так отвратительно себя поведёт!              — Всё же я чувствую часть вины…но давай не об этом, я принёс тебе тут кое что. — проговорил китаец и выставил перед собой руку с пышным букетом цветов, которые до этого умудрялся скрывать от глаз омеги. Во второй руке красовалась какая-то симпатичная глянцевая коробка. Омега удивлённо моргнул, сначала глядя на этот внезапный подарок, а затем перевёл взгляд на Рикки. Он явно не ожидал от него такого жеста.              Рикки, видя его растерянность, чуть неловко пожал плечами:              — Я узнал от твоих одногруппников, что ты уже неделю не появляешься на парах, поэтому предположил, что после случившегося ты чувствуешь себя… ну, не очень.              Бомгю задумчиво сжал пальцы на ткани одеяла, а потом всё же осторожно принял подарки.              — Мне хотелось тебя немного ободрить, — тихо добавил Рикки, пристально наблюдая за ним.              Бомгю прикусил губу, опуская взгляд на букет. Ему никогда до этого никто не дарил цветов…Глаза защипало, и прежде чем он успел осознать, что происходит, слёзы одна за другой начали скатываться по его щекам.              — Эй? В чём дело? — голос Рикки прозвучал обеспокоенно. Альфа заметно напрягся, подавшись вперёд. — Тебе не нравятся цветы? Почему ты плачешь?              Бомгю торопливо замотал головой, быстро моргая, но остановить слёзы не успел.              — А? Нет, нравятся! — он всхлипнул, тщетно пытаясь сдержаться. — Спасибо большое, я просто… мне впервые кто-то такое дарит…              Рикки замер. В его глазах мелькнуло замешательство, но затем выражение лица смягчилось. Он поколебался, прежде чем медленно подвинуться ближе.              — Дурачок, — тихо выдохнул он, прежде чем аккуратно заключить омегу в осторожные объятия.              Бомгю даже не сразу понял, что произошло. Его плечи мелко вздрогнули, а сердце на мгновение замерло. Рикки держал его бережно, словно боялся сделать что-то неправильно или готовился к тому, что его сейчас оттолкнут. Тепло альфы оказалось неожиданно успокаивающим. И, к удивлению самого себя, Бомгю не оттолкнул его.       Пользуясь случаем, пока Бомгю немного пришёл в себя, Чонин не упустил возможности и притащил в комнату целую кучу еды. На тумбе возле кровати оказались контейнеры с горячими блюдами, свежие булочки в бумажных пакетах, фрукты, бутылка сока и даже небольшая тарелка с нарезанным пирогом. Пахло это всё настолько аппетитно, что даже сам Чонин задумался, не перекусить ли за компанию.       Омега бросил быстрый взгляд на Рикки, а затем слегка повёл бровями в сторону еды, многозначительно указывая на неё. После чего, чуть шевельнув губами, беззвучно прошептал: «Заставь его поесть». Рикки уловил этот немой посыл и кивнул, принимая негласную просьбу.       А Чонин тактично ушёл, чтобы не дай бог не спугнуть желание Бомгю делать хоть что-то, кроме постоянного постельного режима, который тот прописал сам себе. Но…должно быть, это лучше для его организма, чем если бы он разнервничался, истёк кровью и потерял сознание. Зная организм Бомгю, пережить подобным образом стрессовую ситуацию было наилучшим решением.       Ян прошёл на кухню, стараясь не шуметь, и первым делом включил чайник. Ему отчаянно нужен был хотя бы короткий момент тишины, чтобы собраться с мыслями. Выбрав из шкафа пачку с ромашковым чаем, он машинально насыпал заварку в кружку и залил её кипятком. Тёплый травяной аромат начал медленно заполнять кухню, но даже он не мог до конца успокоить нервы, которые за последние дни натянулись до предела.              Ян устало потер лицо ладонью и облокотился о стол. Последние дни были сущим кошмаром. Он почти не спал, постоянно находясь рядом с Бомгю, следил, чтобы тот хотя бы пил воду, контролировал его состояние, пытался найти способы разговорить, но всё было бесполезно. И Чонин ненавидел это чувство беспомощности. Ему было отвратительно осознавать, что он ничего не может сделать.       Он и Кихо были теми людьми, что могли позаботиться сейчас о Бомгю. И если Кихо сейчас занят своими семейными проблемами, то выходит, что Ян — единственный, кто остался рядом. Единственный, кому есть до этого дело. Эта мысль раздражала и угнетала одновременно.       Через некоторое время к нему на кухне присоединился Рикки. Китаец осторожно опустился на стул, стараясь не делать резких движений из-за всё ещё незаживающих многочисленных ран под одеждой. Он выпрямился и взглянул на Чонина, собираясь с мыслями, чтобы обо всём рассказать и желательно не соскользнуть в процессе на китайский язык.       Рикки всё рассказал как есть, ничего не умалчивая, не добавляя деталей в попытке оправдать себя, нет. Он был крайне честен и даже рассказал как смог уловить нить разговора парней, пока проваливался в бессознательное состояние.       — Так я и знал! Это всё из-за этих уродов! Вот же! — взорвался Чонин, резко поднимаясь со стула так, что тот жалобно заскрипел и опрокинулся назад, с грохотом ударившись об пол. Ян начинал кипеть.       Хотя он всё ещё хотел услышать версию Бомгю всего случившегося, но рассказа Рикки хватило, чтобы Чонин ещё больше невзлюбил всю четвёрку. Омега с трудом подавил в себе желание врезать по ближайшей поверхности.       Сейчас конечно, у него в приоритете был Бомгю, но как только ему станет лучше, Чонин обязательно наведается к альфам и отвесит пару смачных оплеух.

***

      После визита Рикки Бомгю начал медленно, но всё же приходить в себя. Это было похоже на пробуждение после долгого кошмара: сначала он просто начал реагировать на окружающий мир, потом отвечать на вопросы не только кивками, но и словами. Он больше не выглядел полностью опустошённым, но в глазах всё ещё стояла какая-то глубинная усталость. Он говорил больше, но голос его был слабым, как будто каждый звук требовал от него огромных усилий.              Чонин замечал, как Бомгю иногда рассеянно касается пальцами букета, который он не позволил выбросить. Цветы начали увядать, но омега не позволял их убирать. Казалось, этот неожиданный подарок стал для него чем-то важным, чем-то, что напоминало ему, что о нём всё-таки заботятся. В глянцевой коробке была клубника в шоколаде, которую Бомгю с удовольствием умял за обе щеки.              — Ты же понимаешь, что их придётся выбросить? — однажды осторожно спросил Чонин, кивая на засыхающие лепестки.              — Я знаю… но пока пусть постоят, ладно? — тихо ответил Бомгю, отворачиваясь.              Чонин не стал настаивать.              Он также заметил, что омега начал понемногу есть, хоть и без особого аппетита. Иногда приходилось напоминать ему о еде или даже уговаривать, но он больше не отказывался так категорично, как раньше.              Однако, несмотря на эти улучшения, Бомгю всё ещё выглядел изнурённым, хрупким, каким-то слишком лёгким — словно любой порыв ветра мог его унести. Но Чонина радовало даже это. Если прогресс пошёл, значит, есть шанс, что его друг снова станет тем Бомгю, которого он знал. И Ян прикладывал для этого все усилия.       В один из “счастливых” дней, Чонин смог уговорить Бомгю рассказать ему, что произошло. И Бомгю рассказал всё, под конец рассказа он снова разревелся из-за обидных чувств, которые снова всколыхнул рассказ. Ян с трудом успокоил друга и только ещё сильнее возненавидел тех альф. Вслух он об этом говорить не стал.              Периодически в доме появлялся Сынмин. Бомгю как-то выходя из комнаты заметил, как они о чём-то мило говорят за столом на кухне. Бомгю застыл в дверном проёме, невольно наблюдая за сценой на кухне. Чонин сидел за столом, устало опираясь головой на плечо Сынмина, а тот что-то тихо говорил, иногда касаясь его руки. Они выглядели такими естественными, такими… домашними.              Омега сглотнул, чувствуя, как в груди поднимается странное, глухое чувство. Он знал, что Чонин всё для него делает, что тот буквально положил свою жизнь на паузу ради него, хоть и любил активный отдых. И Бомгю ненавидел это — ненавидел осознание того, что стал обузой. Но ещё сильнее он ненавидел другое. Он завидовал. Завидовал тому, что у Чонина есть кто-то, на чьё плечо можно опереться. Что тот может позволить себе быть слабым, даже если ненадолго.              Бомгю тоже когда-то мог так. Не так давно он мог без страха и стеснения прильнуть к кому-то из той четвёрки, просто потому что хотелось. Мог позволить себе сложить голову на плечо Ёнджуна, когда был уставшим, или лениво уткнуться в бок Субина, когда смотрел с ним фильм. Мог тихо хихикать, когда Тэхён заставлял его принимать участие в его утренних уходовых процедурах, или обнимать Кая.       Но теперь… теперь всё это осталось в прошлом. Сердце неприятно сжалось, и Бомгю поспешно отвёл взгляд. Он не мог себе позволить думать об этом. Не сейчас. Бомгю скучал, несмотря на ту горечь и обиду, что сейчас чувствовал к четвёрке, он скучал по ним. По их запахам.       Бомгю зажмурился, пытаясь отогнать глупые мысли. Но разве он не сам всё испортил? Почему он тогда не придумал ничего лучше, чем просто зажаться в угол с Рикки? Почему не попытался объясниться? Почему…       Его губы дрогнули. Всё должно было быть иначе. Он не должен был терять их так. Но думать обо всём случившемся, казалось уже слишком поздно. Бомгю не был слишком смелым и сунуться в свой блок после тех броских слов Ёнджуна он не посмеет.       

***

      Ещё спустя несколько дней Бомгю начал понемногу приходить в себя. Его лицо больше не казалось таким измождённым, губы больше не были сухими, а в глазах постепенно появлялась осознанность, хотя внутри всё ещё что-то было сломано.       Он ел лучше, мог поддержать разговор, но делал это скорее по инерции, чем по собственному желанию. С каждым днём он выглядел всё живее, но сам не чувствовал в этом никакого прогресса. Потому что внутри него всё ещё была ледяная пустошь. Она сидела глубоко в груди, сковывая изнутри, и стоило ему хотя бы на секунду застыть без дела, как тоска вновь накатывала волнами. Это было похоже на долгую, мучительную зиму, когда ты знаешь, что однажды настанет весна, но не можешь почувствовать её приближения. И Бомгю ничего не мог с этим сделать. Он просто жил с этой болью. Проживал её. Вдыхал вместе с каждым вздохом. Ложился спать с тяжестью в груди и просыпался с той же самой пустотой.       И он просто ждал. Ждал, когда пройдёт. Больше у него не было выбора что-то с этим сделать.              — Бомгю, раз уж тебе стало получше, можно я на несколько часиков отлучусь из дома? — осторожно интересуется Чонин в один из дней, когда парни собрались утром за столом для завтрака.       — Конечно, ты не обязан в целом оставаться всё время со мной и нянчиться, — ответил омега.       Ян долго всматривался в его лицо, внимательно изучая каждую деталь — подрагивающие ресницы, напряжённо сжатые пальцы, чуть опущенные плечи. Он не хотел оставлять его одного, но понимал, что бесконечно сидеть рядом тоже не выход. Пусть тот сейчас всё ещё выглядел как осиротевший щенок, но в целом, Чонин отметил про себя, что может оставить его.       — Ну… если что, ты мне сразу звони, хорошо? — на всякий случай уточнил Чонин, отставляя чашку с недопитым чаем.       Омега лишь кивнул, даже не взглянув на него. Ян вздохнул и провёл ладонью по его голове, мягко взъерошив волосы.       — Я ненадолго. Постараюсь вернуться быстро.       Бомгю вновь кивнул, а Чонин, не дожидаясь новых ответов, встал из-за стола и отправился собираться. Но перед тем как уйти, он ещё раз выглянул из коридора, задерживая взгляд на всё тем же слегка сгорбленным силуэтом за кухонным столом.       Бомгю, почувствовав взгляд, поднял голову и слегка натянуто улыбнулся, поднимая руку в ленивом жесте.       — Прощай, — негромко проговорил он, но в голосе не было привычной легкости, только странная отстранённость.       Чонин нахмурился. Что-то в этом слове задело его, будто тонкая игла уколола под кожу, оставив после себя тревожный след. Оно прозвучало слишком… окончательно? Слишком обречённо?       Нет, показалось. Он слишком много волнуется за Бомгю. Паранойя, просто паранойя после всех этих событий.       — Увидимся, — сказал он, надеясь, что его голос звучит достаточно уверенно.       А потом он ушёл, но глухая тревога, затаившаяся где-то внутри, не спешила отпускать его. Он постарался выкинуть эти мысли из головы, он отправляется серьёзно поговорить с четвёркой глупых альф.       Чонин знал, что, несмотря на его смелость, идти в логово хищников в одиночку было, мягко говоря, не самой разумной затеей. Он прекрасно понимал, что физически не сможет противостоять четырём взрослым альфам, если дело дойдёт до конфликта.       К его удивлению, едва он обмолвился о своём плане, как его немногословный спутник, Сынмин, впервые проявил инициативу и вызвался пойти вместе с ним. Чонин честно не знал, насколько тот хорош в конфликтах, но был не против поддержки. По крайней мере, с ним было спокойнее.       Альфа уже ждал возле подъезда, стоя в расслабленной позе и лениво потирая ладонью шею. Завидев Чонина, он молча кивнул в знак приветствия.       — Ты точно уверен, что хочешь идти? — всё же спросил Ян, пристально глядя на него.       — Уверен, — спокойно ответил Сынмин.       Не теряя больше времени, они развернулись и направились в сторону общежития. Шли они в тишине, Чонин прокручивал в голове всю тонну претензий, которые собирался предъявить альфам и старался не забыть ни одну из них. А Сынмин…а бог знает, почему он молчит, сейчас Ян был не в настроении угадывать его мысли и анализировать характер.       К счастью, когда-то Чонин проводил Бомгю до дверей его блока и запомнил его номер и этаж, поэтому не было необходимости спрашивать об этом у друга. Это значительно упрощало задачу — меньше вопросов, меньше подозрений. Бомгю не должен был знать об этой вылазке.       Ян сам не был до конца уверен в правильности своих действий. Может, ему и правда стоило остаться в стороне? Позволить другу самому разбираться со своей личной жизнью, не вмешиваться? Но стоило ему только вспомнить потухший взгляд Бомгю, его измученный вид, отсутствие прежней живости — сомнения испарялись. Как бы там ни было, он не мог игнорировать вопиющую несправедливость. То, как эти альфы поступили с Бомгю было просто отвратительно. Чонин хотел лишь одного — чтобы они знали, что натворили, и осознали последствия.       Прибыв на место, Чонин не стал стучаться в дверь, нет, скорее всего ему никто не откроет, лучше парням не знать о его прибытии. Ян сгорбился на замочной скважиной, а из кармана вынул приготовленную специально скрепку.       — Я ничего не видел… — прокомментировал Сынмин, безучастно глядя как омега взламывает дверь в чужой дом.              — Молодец, — улыбнулся Чонин, радуясь, что тот его кажется, уже достаточно хорошо понимает.       Спустя несколько секунд раздался тихий щелчок. Ян довольно кивнул сам себе и аккуратно толкнул дверь, проникая внутрь блока. Сынмин последовал за ним, но менее грациозно — задевая дверную ручку плечом. Раздался легкий, но всё же слышимый скрип. Чонин не стал на этом заострять своего внимания и прошёл вглубь блока, застав всю четвёрку в гостиной, те развалились кто на диване, кто на полу и лениво что-то смотрели на телевизоре. Вокруг них валялись пустые упаковки от еды, смятые бутылки, какие-то вещи, явно небрежно брошенные без намерения убирать их обратно. Атмосфера в комнате была тяжелой, удручающей — это чувствовалось даже в их молчании, в том, как тускло светился экран, отражая безразличие сидящих перед ним.       Чонин посмотрел на эту картину с лёгким презрением. Эти альфы... они выглядели так, будто им было плохо. Словно у них на душе лежал тот самый груз, который они сами же создали. Но Ян не собирался проникаться к ним чувствами.              — Вы поглядите на них, развалились тут, индюки! — с раздражением выплюнул Чонин, уверенно шагая вглубь комнаты, даже не пытаясь скрывать свою злость.       На его голос первым отреагировал Субин. Он резко поднял голову, хмуря брови и напрягая плечи.       — Какого чёрта ты здесь делаешь? — голос его был хриплым, словно он давно не разговаривал.       За ним медленно ожили остальные. Тэхён сдвинулся с места, опираясь на локоть, Ёнджун, нахмурившись, перевёл взгляд с Чонина на Сынмина, который молча стоял позади. Кай приподнялся с пола, не до конца осознавая, что происходит. Все четверо смотрели на незваных гостей с замешательством, но не спешили вставать или проявлять агрессию. Они выглядели замотанными. Но Чонина это не волновало. Он кипел.       — Меня больше интересует, какого чёрта творите вы?! — его голос прозвучал громче, чем он сам планировал. — Я всегда знал, что вы все неуверенные в себе куски дерьма, но я думал, с Бомгю вы становитесь лучше! Думал, что этот маленький солнечный лучик сможет немного освятить вас! А вы оказались ещё хуже, чем я ожидал! — бросил он, прожигая каждого взглядом. Чонин сжал кулаки, чувствуя, как внутри него закипает ещё большая ярость.       Субин плотно сжал челюсти, но не ответил. Ёнджун отвёл взгляд, Кай выглядел так, будто ему хотелось исчезнуть, Тэхён выдохнул, сцепив руки в замок.       — Не делай из нас тут единственных виноватых! — резко выпалил Ёнджун, резко привстав с дивана. В его голосе звучало раздражение, смешанное с усталостью. — Бомгю тоже не белый и пушистый! Разве нельзя было нам сказать, что мы ему не нравимся?! Вместо этого он просто молчал, а потом сбежал!       — Скажи честно, тебя в детстве уронили на пол и ты там лежал все эти годы? Иначе я не понимаю, почему ты такой тупой! Бомгю впервые в своей жизни сталкивается с таким феноменом как любовь! Ещё и не с одной, вы все навалились на него со своими чувствами и ещё чем-то недовольны? Вы хоть пытались представить себя на его месте? Что он может ощущать, когда ему вдруг признаются в любви сразу четверо парней! Когда его жизнь переворачивается с ног на голову, когда он не понимает, что творится у него внутри, но при этом должен ещё что-то делать с вашими чувствами! Вы требуете от него реакции, но хоть кто-то из вас подумал о том, насколько всё это для него тяжело?       — Я понимаю, что ему нужно было время, но как ты объяснишь это фото? — встревает Кай, раздражённо сжимая в пальцах телефон и разворачивая экран к собеседнику. На снимке — тот самый момент, что не давал им покоя: Бомгю, прижавшийся к стене, а напротив — незнакомый им альфа. Доказательство, которое они расценили как предательство.       — Бомгю здесь прячется от Ёнджуна, который шёл в тот момент по коридору! — голос дрожит от злости, в глазах вспыхивает ярость, смешанная с презрением. — И если бы вы были достаточно умными, чтобы его выслушать, то сами бы об этом узнали! Но вместо этого вы наговорили ему кучу бреда, даже не пытаясь разобраться! Вам хватило одной картинки, одного мимолётного взгляда, чтобы вынести свой тупой, нелепый, жестокий вердикт!       Гулкое молчание давит на грудь, но его тут же разрывает ещё более громкий голос:       — Из-за вас он эти несколько недель провёл в постели, отказываясь есть, пить, выходить из комнаты! Вы просто отвратительны! Сначала вывалили на беднягу все свои чувства, заперли его в этом замкнутом пространстве эмоций, не оставив ни малейшего шанса на передышку, а потом... потом отвергли его, не дав даже слова сказать! Вы хоть понимаете, что сделали?!       В блоке воцарилась напряжённая, давящая тишина, словно воздух в комнате стал вязким и густым. Лишь тяжёлое дыхание Чонина, который до этого почти выкрикивал каждое слово, нарушало гнетущую тишину. Он стоял, стиснув кулаки, грудь резко вздымалась и опадала, а на лбу выступили капли пота — столько эмоций, столько злости и разочарования он выплеснул за последние несколько минут.       Альфы молчали. Никто не пытался оправдаться, не бросал резких фраз в ответ, не пытался заглушить или перевернуть сказанное. Они просто стояли в задумчивости, их взгляды метались, лица побледнели, а губы были плотно сжаты. Казалось, слова Чонина, словно ледяные иглы, пробили их защиту и наконец-то проникли в сознание.       Ян наблюдал за этим со скрытым удовлетворением. Он надеялся, что теперь они как следует помучаются от чувства вины, что их разъедает изнутри осознание собственной слепоты и жестокости. Пусть вспомнят, как безжалостно отвергли Бомгю, как даже не попытались его выслушать, как легко разорвали всё, что могло у них быть. Пусть каждый из них ощутит на себе тот же самый холод, что чувствовал Бомгю, оставленный в одиночестве.       На этом, Чонин посчитал свою работу выполненной и вышел из блока. К счастью, Сынмину не пришлось вмешиваться в это. Должно быть, альфы и сами много над этим думали, раз уж не так агрессивно восприняли пылкую речь Чонина.       Выйдя за пределы блока, Чонин наконец позволил себе расслабиться. Довольная ухмылка появилась на его лице, а по телу разлилось приятное чувство облегчения. Он сделал всё, что мог, и, что самое главное, смог донести до них истину, которую они сами отказывались видеть.       Возвращаться домой он уже не спешил. Напротив, омега замедлил шаг, лениво прильнув к своему спутнику, наслаждаясь моментом. Он беззаботно повесился на его руку, сжимая пальцами рукав, и что-то болтал без умолку — о всяких глупостях, о погоде, о том, как хорошо иногда бывает устроить настоящую разносную лекцию для людей, которые того заслуживают. И пусть впереди ещё было много нерешённых проблем, в этот момент Чонин чувствовал себя вполне довольным и удовлетворённым. Сынмин отвечал ему через раз, но был рад сейчас даже этому.       

***

      — Бомгю, твои родители очень тоскуют по тебе, почему бы тебе не вернуться к ним? — спрашивает уже знакомый омеге мужчина, появившийся перед ним словно из ниоткуда, как только тот впервые за долгое время осмелился выйти на улицу.       Бомгю невольно замер, вцепившись пальцами в рукава своей куртки. Ветер слегка растрепал его волосы, а холодный воздух резал кожу, но это было ничто по сравнению с ледяным ощущением внутри.       — Хорошо… — Бомгю сглотнул, чувствуя, как горло сжимает от странного чувства тревоги. — Я думаю… этот город… он не для меня…       Слова дались с трудом, словно кто-то вытягивал их из него силой, а в груди болезненно сжалось. Было ли это действительно его решение? Или просто попытка уйти от всего, что стало для него слишком сложным?       — Правильное решение, — одобрительно кивнул мужчина, его губы тронула лёгкая усмешка, а в глазах промелькнул едва уловимый блеск, будто он только что выиграл в незримой игре.       Бомгю не ответил. Он лишь почувствовал, как что-то внутри него окончательно надломилось, заставляя его сделать шаг назад, подальше от всего, что казалось домом...