Копаем могилы

Лань Сичэнь ждал у входа в Облачные Глубины, Шоюэ лежал у него на коленях. В доме царила суматоха: сначала дошли рассказы о случившемся в Ланьлине, пробирающие до костей, и пока все пытались решить, верить ли им, пришло известие, что армия Не, переполненная культиваторами, отчаянно пытающимися применить боевую доблесть, чтобы избежать гибели, направляется в сторону Гусу. Лань Сичэнь попросил дядю и брата организовать эвакуацию людей и книг, как можно больше — у них хотя бы была практика после того, что случилось с сектой Вэнь, и, к сожалению, несмотря на все старания Лань Ванцзи, книг тоже было меньше. Что касается его самого, то он отправился на небольшую поляну в горах, куда всегда прибывали гости, особенно из Цинхэ, он сидел и ждал. Уровень совершенствования Лань Сичэня был чрезвычайно высок, но он не обольщался, думая, что в мире цзянху количество людей, способных соперничать с ним, можно пересчитать по пальцам одной руки. Не Минцзюэ, однако, был одним из них. Если Не Минцзюэ придет… нет. Лань Сичэнь не должен был омрачать свой разум иллюзиями. Армия секты Не была уже на подходе, вопрос был не в том, придет ли Не Минцзюэ, а в том, когда он придет, и что произойдет после его прихода. Будут ли они сражаться, и если да, то кто победит, и что будет дальше. Лань Сичэнь всё ещё не мог поверить в происходящее. То, что Не Минцзюэ совершил такой ужасный поступок, что он убил столько людей без предупреждения и объявления, не дав им честного шанса дать отпор… это противоречило всему, что он знал об этом человеке. Не Минцзюэ был не только его названным братом, но и старым другом — за всё время знакомства Не Минцзюэ всегда был благонамеренным и целеустремленным, честным и праведным, даже иногда слишком строгим, не желая давать слабину. Он всегда стремился поступать правильно. Даже когда они встречались в детстве, когда их брали с собой наблюдать за беседами лидеров секты во время дискуссионных конференций и они сближались из-за скуки, он всегда думал прежде всего о том, как следует поступить, что будет правильно. И для себя, и для младшего брата. И это их тоже объединяло: Лань Сичэнь — с Ванцзи, а Не Минцюэ — с Хуайсаном. Хуайсана больше не было. Это тоже казалось нереальным. Маленький Хуайсан, с его веерами и ленью, с его изгибом глаз, когда он улыбался, и кокетливым нытьём по поводу того, что ему приходится заниматься с саблей — теперь его нет. Ушёл навсегда. Лань Сичэнь мог бы понять это, если бы тот погиб во время войны. Но чтобы это случилось сейчас; именно сейчас, когда они должны были жить в мире… У него до сих пор хранилось первое письмо, в котором он узнал о трагедии. Почерк Цзинь Гуанъяо, в каждой строчке чувствовалось опустошение: несчастный случай. Не Хуайсан заблудился во время ночной охоты, оказался в опасном месте, где неожиданно появились страшные существа, которых никто не ожидал увидеть, да еще с его низким уровнем ядра… Цзинь Гуанъяо винил себя в том, что не присмотрел за ним, что позволил взять его с собой, во всем этом, хотя из письма было совершенно ясно, что он не может нести за это ответственность. Ты должен подсказать мне, как я могу сообщить эту новость даге, — писал Цзинь Гуанъяо. — Ты не представляешь, как мне больно думать о том, что это с ним сделает. Он будет винить меня, как я виню себя… и я бы не возражал, даже если бы он меня избил; это помогло бы смягчить боль, которую я испытываю от того, что произошло по моей вине. Но ты же знаешь, что даге всегда относился ко мне с подозрением, и есть те, кто приписывает всем моим действиям злой умысел: как убедить его, что такой результат — не то, чего я хотел? Лань Сичэнь первым делом вызвался сам сообщить новость Не Минцзюэ. Видеть, как разбивается сердце друга, было больно — он видел, как разбивалось множество сердец во время войны, и не в последнюю очередь его собственное, когда он узнал о смерти отца; были вдовы и вдовцы, дети, потерявшие родителей раньше времени, и беловолосые родители, хоронившие своих черноволосых детей, братья и сестры… это было бы самым страшным из всех. Но, конечно, лучше бы это исходило от него, чем от кого-либо другого? Пусть лучше он успокоит Не Минцзюэ и утешит его горе, чем произойдет очередная бессмысленная ссора между двумя названными братьями. На столе лежал наполовину написанный черновик письма, в котором он просил Цзинь Гуанъяо его ждать, что он придет, что он будет рядом с ним, чтобы ему не пришлось объяснять всё в одиночку. Он так и не успел его закончить. Неизвестно, как он узнал об этом, но Не Минцзюэ приехал в Ланьлин за телом брата уже на следующий день. Он ничего не сказал, проигнорировал приветствия и соболезнования, не обратил внимания на предложения отдохнуть или поесть, чтобы восстановить силы; он просто забрал труп Не Хуайсана из гроба на своих руках, в котором его предварительно упокоили, и сразу же вышел обратно. В одном из отчётов утверждалось, что за всё время он не проронил ни слова. Возможно, на столе Цзинь Гуанъяо лежало ещё одно письмо, наполовину написанное, как и его собственное: в нём он выражал беспокойство по поводу необычного молчания Не Минцзюэ, выражал тревогу за его здоровье — особенно учитывая его темперамент, который в последнее время всё ухудшался — и просил совета… Лань Сичэнь никогда не узнает об этом. Стол Цзинь Гуанъяо в Ланьлине, скорее всего, превратился в пепел вместе с письмом, которое он мог содержать, да и сам Цзинь Гуанъяо, скорее всего, тоже… В воздухе послышался шум, и Лань Сичэнь поднял голову. К нему приближалась одинокая фигура, в которой безошибочно угадывались знакомые очертания. Один. Пальцы Лань Сичэня на мгновение сжались, а затем разжались. Лань Сичэнь подождал, пока Не Минцюэ спрыгнет с сабли, а Баксия послушно вернется к нему за спину; спину, а не руку, что, по его мнению, было хорошим знаком, как и то, что он пришел без своей армии. Это означало, что ещё есть о чём поговорить. Однако, Не Минцзюэ ничего не предпринял: он вообще не поприветствовал Лань Сичэня — незначительное нарушение этикета, которое позабавило бы Лань Сичэня, если бы он не слышал о гораздо более серьезных нарушениях со стороны Не Минцзюэ в последнее время, не только этикета, но даже элементарной морали, самой праведности, законов войны, которые Не Минцзюэ когда-то так высоко ценил… В конце концов, молчание стало слишком тягостным, и Лань Сичэнь заговорил первым. — Ты пришел сюда раньше, чем я ожидал. Поговаривали, что охотились за всеми, кто мог иметь отношение к смерти Не Хуайсана: за теми, кто получал выгоду, за теми, кто стоял в стороне и ничего не делал, за теми, кто был хоть как-то связан с ним. И уж тем более на тех, кто был замешан в подстроенном деле. По таким меркам Не Минцзюэ должен был прийти сюда гораздо быстрее. Ведь именно Лань Сичэнь уговаривал Не Хуайсана посетить Ланьлин, зная, что Цзинь Гуанъяо хочет его видеть, зная также, что его названный брат надеется использовать его доброту к младшему брату, как средство умиротворения старшего; именно он убедил Не Минцюэ разрешить визит, именно он проложил путь, который привел Не Хуайсана в тупик. Если бы Не Хуайсан действительно был убит, а Цзинь Гуанъяо — виновником, как гласили рассказы — рассказы, которые должны быть неверными — то следующим, кого следовало бы винить, был бы сам Лань Сичэнь. — Мы были друзьями, — сказал Не Минцюэ, и Лань Сичэнь невольно поморщился, услышав это слово, означавшее, что всё это было в прошлом и больше не было. Не Минцзюэ был зол не в привычном для Лань Сичэня понимании: ярость, поглощающая его, крики и резкие жесты, даже поломка вещей вокруг — ничего этого не было. Его голос был тяжёлым, как камень, и таким же безразличным, и, глядя в его глаза — если бы Лань Сичэнь не чувствовал всепоглощающую энергию ян своего друга, как и прежде, он мог бы подумать, что умер именно Не Минцзюэ, а не Не Хуайсан. — Насколько ты уверен? — спросил Лань Сичэнь, не желая разбираться с этим вопросом. Не Минцзюэ предпочел бы пощадить его ради их дружбы, но в итоге решил, что не может. И то, что на самом деле под ним всё ещё находился Не Минцзюэ — старый знакомый, который долго и громко доказывал, что принцип должен быть важнее всего — важнее дружбы, важнее милосердия, важнее всего, кроме, может быть, главенствующих принципов сыновнего долга и семейной ответственности. Это был не какой-то демон, выросший из разбитого сердца, не одержимость и не больной темперамент; не отклонение ци, превратившее характер хорошего человека в нечто иное. Это был Не Минцзюэ, который когда-то был его другом. — Насколько ты уверен, что это произошло именно с ним? — снова спросил он. Спорить в защиту Цзинь Гуанъяо в последний раз было бессмысленно, его друг был мёртв, так же мёртв, как и Не Хуайсан, но, возможно, это поможет ему спасти друга от безумия — или спасти Лань Сичэня и его секту от клинка этого человека. Паранойя Не Минцзюэ в последнее время усиливалась, как и его темперамент, но Лань Сичэнь и представить себе не мог, что все закончится именно так. — Что было… что это было намеренно, злонамеренно? Говорят, ты никогда не просил объяснений, так почему ты уверен, что… — Я уверен, — сказал Не Минцюэ. — Сомнений быть не может. Люди лгут. Сабли не лгут. Лань Сичэнь нахмурился. — Я не понимаю. — Когда Хуайсан умер, сабля была при нём, — пояснил Не Минцюэ, терпеливый, каким он бывал и в лучшие времена. Он не был похож на безумного убийцу, уничтожившего целую секту, и уж тем более не было похоже, что он собирается заколоть его Баксией. Лань Сичэнь, возможно, предпочёл бы именно это. Он не знал, что делать с Не Минцзюэ, равнодушным, как мертвец. — Я давно говорил тебе, что в секте Не хоронят сабли, а не людей, и объяснял почему, — продолжал Не Минцзюэ. — Я рассказывал тебе о духах сабель, о том, как они жаждут уничтожить зло… Не Хуайсан был ужасным культиватором, но он всё ещё Не, у него всё ещё есть золотое ядро, и в его сабле есть дух, пусть и слабый, но способный желать мести. Зачем мне просить гнездо змей лгать мне? Его сабля знала, какими были его последние минуты жизни. Лань Сичэнь вздрогнул, поняв, что это значит. — Ты видел их? — Видел. — Ты видел, как умер Хуайсан, — повторил Лань Сичэнь, заново переживая ужас: достаточно того, что умер младший брат Не Минцюэ — мысль о потере Лань Ванцзи автоматически вызывала прилив сочувствия — но думать, что Не Минцюэ наблюдал, видел это так, как видел последние минуты жизни своего отца… неудивительно, что тот потерял разум и нравственность. — И… а-Яо… ты видел его…? — Мы трое дали клятву не предавать друг друга и не отказывать в помощи никому, — сказал Не Минцзюэ. — Все мы, все трое — помнишь? Кто бы ни оступился так или иначе, его ждала бы тысяча обвиняющих пальцев, его бы разорвали на части… ты помнишь? — Помню, — сказал Лань Сичэнь. — Я здесь, — сказал Не Минцзюэ, и тон его был по-прежнему равнодушным, каменным, — во исполнение данной клятвы. Лань Сичэнь крепко сжал пальцами Шоюэ. — Ты обвиняешь меня. Не Минцюэ ничего не ответил, да ему и не нужно было отвечать. Именно Лань Сичэнь раз за разом настаивал на доверии Цзинь Гуанъяо — именно он организовал всю эту вылазку. Это была его идея… по предложению Цзинь Гуанъяо, да, но он принял её и преподнес, как свою собственную. Не Минцзюэ отказался бы, если бы идея исходила непосредственно от Цзинь Гуанъяо. Цзинь Гуанъяо тоже это знал. Неужели, он сделал это специально? Нет. Конечно, нет. Тот а-Яо, которого он знал, никогда бы так не поступил. Но это была не просто паранойя или неприязнь, как он думал, основываясь на опасениях Цзинь Гуанъяо в его письме. Не Минцзюэ утверждал, что видел это. И что бы он ни увидел, это дало ему уверенность, необходимую для того, чтобы нанести удар саблей по всей секте Цзинь, как по мужчинам, так и по женщинам, в ночной атаке, подобной той, которую он отказывался проводить даже против ненавистных ему Вэнь. Злобная атака, как у потерявшей рассудок собаки. Лань Сичэнь не знал, чему верить. — Я понимаю твоё горе, — сказал Лань Сичэнь. Если бы это был Ванцзи… — Неужели тебе пришлось убить их всех? — «Убей курицу, чтобы предупредить обезьяну», — просто сказал Не Минцюэ. — Ни одна секта никогда не будет называть себя наследниками Вэнь, будь то по силе или по готовности пожертвовать теми, кого они считают ненужными, в угоду политике. — А моя секта? Допустим, я признаю свою вину и отложу меч — должны ли они разделить мою участь? — Если бы я не доверял репутации секты Лань, разве поверил бы я тебе и пропустил бы своего врага через ворота? Разве Хуайсан был бы сейчас мёртв, если бы не знаменитая правдивость секты Лань? Лань Сичэнь закрыл глаза. — Если ты не пощадишь мою секту, я не смогу отложить меч. — Мне жаль, Сичэнь. Однажды ты должен был понять, что есть вещи, для которых одних извинений недостаточно. Не Минцзюэ выглядел искренне опечаленным, и это было хуже всего. Ему было больно сражаться с Лань Сичэнем, убивать его; он запятнает свою душу, убив секту, которую любил почти, как второй дом. Впрочем, это не было неожиданностью. Лань Сичэнь слишком хорошо знал своего друга: с того момента, как Не Минцзюэ решил отбросить свою праведность и поднять саблю в мести, он не мог не думать о последствиях этого решения — о том, что одним из тех, кого ему придётся убить, будет его собственный друг, что именно он на этот раз сожжёт Облачные Глубины. Резня в секте Цзинь была зверством, но её можно было понять. А вот всё остальное… даже Не Минцзюэ никогда не простил бы себе того, что собирался сделать здесь. Он сделает это, несмотря ни на что, потому что верил, что это должно быть сделано, и когда дело будет сделано, Не Хуайсан будет отомщен в мире, наполненном кровью, последней жертвой Баксии, скорее всего, станет сам Не Минцзюэ. Лань Сичэнь не хотел этого видеть. Но и не знал, как этому помешать. Тяжело выдохнув, он встал и отстегнул Шоюэ. — Тогда мы сразимся. — Да, — ответил Не Минцзюэ, и Баксия оказалась в его руке: сталь засветилась красным, словно предвкушая кровь, которую она скоро пустит. Похоже, сабля Не Минцзюэ была согласна с его оценкой ситуации: Лань Сичэнь был признан виновным и приговорен соответственно. — Мы сразимся.