Проебаться по полной

***

      Небо снова затягивает. Мелкие облака кучкуются, жмутся кривыми боками к плотным сизым тучам — так и норовят воедино слиться и накрыть Токио будто бы одеялом пуховым. Ближе к вечеру обещают дождь. Как обычно зарядит на сутки, не меньше. Сугуру пялится на непросохшие со вчера кроссовки — сезон дождей заебал, если честно.       На перекрёстке сигналят машины, вокруг снуют офисники, выползшие на обед. В блядских отутюженных костюмах и лакированных туфлях. Обрывки разговоров вызывают изжогу. Куда пойти выпить после работы… Начальник-мудак отправляет в командировку аж в Аомори… Почему душечка Хонма не звонит уже третий день после свидания…       Бесят!       Обезьяны…       Гето кривит рот в усмешке: ещё недавно и сам таким был.       Это ж надо было четыре года потратить на престижный университет Васеды, ещё шесть отпахать на дядьку в таком же выглаженном костюме и идеально-белой рубашке с накрахмаленным воротничком, чтобы потом вот так безалаберно пустить псу под хвост карьеру… он даже толком и не вспомнит уже, как его должность значилась — что-то из серии «старший менеджер по бла-бла-бла».       Его однокурсники, о существовании которых он забыл ровно на следующий день после получения диплома, наверняка, по сей день протирают дорогой кашемир классических брюк — аккурат на заднице — в своих кожаных креслах. Может, прямо тут, в многочисленных бизнес-центрах Мидтауна или где-нибудь среди небоскрёбов Синдзюку. Непременно на верхних этажах, чтобы было видно половину города. Чтобы подходить к окну и ощущать себя на вершине мира.       И вот уж явно никому из них не приходит в голову, как когда-то ему, Гето Сугуру, с этого сорок третьего скинуться. Лишь бы больше не видеть опостылевшие рожи коллег, не слушать бубнёж этих пидоров из отдела маркетинга и не отчитываться, с какого хера он снова опоздал на очень важное (нет) совещание. Для него было настоящим откровением, как он вообще до этих совещаний доходить умудрялся с таким-то агроохуительным нежеланием.       Из собственных мыслей вырывает звонкий девичий смех и стаккато каблуков по каменной плитке; компашка молоденьких сотрудниц торопится на ланч. Сугуру задерживает дыхание, выдыхает тяжело. Шумно. Блядски сладкий парфюм оседает в носу похлеще смога и гари, перебивает запах свежей выпечки из элитной булочной на углу.       Само сочетание «элитная булочная» смешит его. Какой дурак отвалит полторы тысячи иен за круассан с приторной начинкой? Сугуру хмыкает себе под нос, забрасывая монеты в джиханки. Жмёт на кнопку — демонически-чёрный кофе без сахара, — оборачивается на звук колокольчика.       А, вот какой…       Гето достаёт мятую пачку поганого Лаки Страйк из кармана джинс, стоя прямо под надписью «Курение запрещено». Роется по левому в поисках зажигалки, чертыхается. Усиленно делает вид, что не заметил. Что не ёкнуло…       — Сугуру!       …и вздрагивает как ошпаренный от этого голоса, где-то слева, почти над самым ухом. Оборачиваться нет смысла, потому он лишь обречённо вздыхает. Треклятая картонка в руках скрипит, съёживается в кулаке. Сугуру мысленно считает до трёх, сам не понимая — нахера, и поднимает взгляд, проваливаясь в бездну Северного Ледовитого.       — Са-то-ру…       Автомат нещадно пищит; банка кофе так и остаётся валяться на дне этой бездушной машины.

***

      Кажется, это был его второй год в университете, самое начало — за окнами главного корпуса вдоль дороги уже облетала сакура, покрывая тротуары бледно-розовым ковром. От того лекции по менеджменту качества зануднее не становились, но было что-то особенно приятное в том, чтобы вот так сидеть и гулять взглядом.       Сугуру слушал в пол уха заунывную речь преподавателя о некоем Деминге и его невъебенном вкладе в само явление, именуемое «японским экономическим чудом». Дверь распахнулась так резко, что даже извечные кутилы — папенькины сынки, поступившие по рекомендациям и за баснословные бабки, отсыпающиеся на задних партах, и те проснулись и округлили глаза от подобной наглости. Гето лишь лениво оторвался от окна.       Тогда ему впервые стало так холодно.       В апреле.       В плюс двадцать…       На пороге аудитории стоял долговязый паренёк в обычном костюме, неподходящем ему по росту — из-под коротких штанин озорно выглядывали острые костяшки щиколоток. Взлохмаченные пряди цвета первого снега на Хоккайдо и глаза невообразимой глубины. Голубые настолько, что весеннее небо на их фоне не более, чем неудавшаяся детсадовская мазня мелками на асфальте. И, пока Ивасаки-сенсей объявлял о пополнении в их рядах на ближайший семестр, новый студент — Сугуру, как назло, прослушал имя, — скользил взглядом по вытянувшимся лицам.       Глаза-лазеры будто насквозь прошивали синим, цепляли нутро и вытягивали наружу всех демонов, захороненных где-то под слоем родительского воспитания, привитой ещё в школе вежливости и выработанной годами привычки не отсвечивать. Потому что иначе Гето не мог объяснить, почему в ответ на этот изучающий взгляд и предложение учителя занять место, он так ретиво подскочил на ноги и отодвинул стул, стоявший по правую руку.       Тонкие губы растянулись в довольной ухмылке, по паркету скрипнули металлические ножки стула, и Сугуру понял: это будет самый тяжёлый семестр. Возможно, его даже не допустят до экзаменов. И причиной всему будет явно не чёртов Деминг и весь менеджмент качества в целом — даже цветущая сакура не сможет заставить Гето оторваться от этих глаз.

***

      — Сколько лет…       На лице его, как и раньше, лёгкая улыбка. Лёгкая настолько, что от неё не хочется в ответ улыбаться. Хочется взвыть. Постыдно ретироваться, бежать до дома, пока меж рёбер не заноет от нагрузки. Закрыть за собой дверь на все замки и повеситься на шнурках от непросыхающих кроссовок. Вот такая его, Годжо Сатору, улыбка.       Сугуру лишь брякает прямое, в лоб — семь.       Он по памяти перечислит все семь дней рождений и новых годов, что он провёл в одиночестве. Ровно столько же раз в декабре, когда с клёнов в центральном парке Синдзюку облетали последние багряные листы, он хватался за телефон и печатал сообщение. Удалял, конечно же, сразу, так и не решившись отправить. Чтобы через год сделать ровно то же самое. Чтобы возненавидеть и центральный парк, и эти блядские клёны, которые Сугуру, гляди! Гляди, какие красивые!       Гето переминается с мыска на пятки, сжимает в руке пачку — последние сигареты почти бесшумно ломаются. Крошатся аккурат, как его выдержка, пока Сатору льёт на него потоком дурацких вопросов — ты здесь по работе как твои дела чем сейчас занимаешься — и сам же на них и отвечает. Как всегда — о себе.       И Сугуру без надобности узнаёт, что Годжо работает неподалёку. Что на обед любит забегать в эту дорогущую булочную. Что круассаны у них идеально сладкие и вообще лучшие в городе. Кто бы сомневался язвит Гето мысленно. И что живёт он сейчас где-то в Минато. И что до офиса добираться совсем неудобно, хоть и близко, а вставать приходится рано. И…       — Сатору, ты вечером свободен?       Синева в глазах напротив искрится, перехватывает яркий всполох проезжающей мимо полицейской тачки — отсвечивает игриво. Звук сирены перебивает все прочие, и Гето счастлив: глухие удары его сердца, отдающие эхом в собственных ушах, тонут в бесконечно противном кряканье блюстителей закона. На какую-то долю секунды улица погружается в тишину. Ровно в этот момент Сатору тянет ленивое:       — В восемь. На том же месте?       По щекам ударяют первые капли дождя. Синоптики наебали. Снова…       Сугуру кивает, игнорирует протянутую руку и с тоской во взгляде провожает чужую — родную — узкую спину. И пока чёрный джемпер медленно намокает и липнет мерзко к коже, в голове набатом бьёт запоздалое Нахуя?!

***

      — Ну ещё один поцелуй, Сугуру! Ну хоть самый крошечный поцелуйчик…       Тогда Сатору впивался цепкими пальцами в плечи, даже через футболку оставляя отметины. Давил всем своим весом, прижимая к матрасу, и всё тёрся… тёрся носом о его пылающие щёки.       Сугуру мог от любой близости раскраснеться, как пойманный за просмотром родительского порно второклассник. Сатору мог любую самую невинную близость свести к такому порно, что неумелые актрисульки из родительской коллекции нервно курили в сторонке. Всей съёмочной группой.       Гето прижался ближе, обхватил ладошками бледное лицо и отрывисто клюнул крохотным поцелуем в самый кончик носа. И засмеялся раскатисто, звучно. Потому что Сатору по обыкновению своему скуксился весь тут же и поджал губы в тонкую белёсую полоску. И глядел — взгляд прошибал до позорных мурашек по шкуре, — долго глядел. Ровно до тех пор, пока не почувствовал горячее дыхание на щеке и настырный язык, пробивающийся через плотный барьер его показушной обидки.       Тёплые пальцы Гето спустились ниже по выпирающим лопаткам, ласково огладили бока через тонкий хлопок рубашки. Пересчитали позвонки умело, словно музыкант, перебиравший лениво клавиши фортепиано. Годжо разомкнул губы и застонал тихонечко, когда обе ладони по-хозяйски улеглись на его оттопыренную задницу. Чуть выше собственного лобка ощущалось чужое нарастающее желание.       — Когда там твой сосед возвращается?       Бормотал Сатору сквозь безостановочную череду поцелуев, нежных настолько, что больше не было сил терпеть — Сугуру думалось, что Годжо вот-вот готов был его сожрать. И Гето соврал бы, если бы сказал, что не желал ровно того же: он бы с удовольствием выебал Сатору прямо на этой ущербной односпалке в комнате студенческого общежития — снова, — если бы не одно «но»…       По карнизу уныло тарабанил дождь, в дверь — чуть более агрессивно — Нанами Кенто. Сосед Сугуру по комнате и совесть на съёмном диске, по совместительству.       — Видимо, сейчас.       Гето лениво поплёлся открывать. Краем глаза заметил, как Сатору мученически вздохнул, сел ровно, поправляя измятую рубашку, и подобрал с пола какой-то учебник. Кажется, мировая экономика — ему всё равно до лампочки те экзамены, к которым они так уютно готовились вместе. И плевать, что до выпуска оставалось два месяца.       До их последней встречи — три. Но ни один из них об этом ещё не знал.