Проебаться по полной

***

      Сатору бросает взгляд на наручные часы. Без четверти семь. По белым стенам его кабинета ползут длинные тени соседних многоэтажек — солнце клонится к горизонту, последние лучи его пробиваются через тонкую преграду облаков, что остались висеть в небе после обеденного ливня. Музыкальные пальцы ловко перескакивают по кнопкам клавиатуры. Годжо расправляется с последним письмом на сегодня и ровно в девятнадцать ноль ноль захлопывает с грохотом крышку лэптопа.       Лифт ползёт неправомерно медленно, охранник на парковке докучает своей излишней внимательностью, мол Что-то Вы сегодня припозднились, господин Годжо. Будто он и сам не заметил, что торчал в этом сраном офисе на час дольше положенного. И вместо того, чтобы забежать домой, сменить одежду, душ принять элементарно, Сатору отчитывался начальнику, начальнику своего начальника и начальнику всех начальников о том, как славно в его отделе идут продажи.       Дерьмо!       Надо было соглашаться на предложение отца — уже был бы президентом своей собственной компании, а не выслуживался перед престарелыми извращугами, что на каждой пятничной попойке обсуждают девчонок из кадров или строят глазки официанткам. А потом, как ни в чём ни бывало, идут домой к своим жёнушкам-домохозяйкам и бестолковым детям, не способным даже уроки самостоятельно сделать.       Интересно, а где работает Сугуру?       Проскальзывает совсем внезапно, пока Годжо заводит двигатель и пристёгивает ремень безопасности. И, уже выезжая за шлагбаум, вспоминает небрежно собранные волосы; пучок совсем растрёпан и несколько непослушных прядей обрамляют лицо — почти как тогда. Когда вся работа Гето заключалась, кажется, в том, чтобы сводить Сатору с ума одним лишь движением — стягивая расхлябанную резинку с волос, позволяя им рассыпаться по плечам и отсвечивать в ярком свете потолочных ламп аудитории.       Наверняка, безработный.       Приходит к выводу Годжо, когда вспоминает безразмерный джемпер и — вот это и правда что-то новенькое — узкие джинсы. А когда-то Сугуру едва ли не пяткой в грудь бил и с пеной у рта доказывал, что Не понимаешь ты, Сатору, всей важности карьеры, да и не надо оно тебе, отец и без того пристроит… И Сатору действительно не понимал и до сих пор не понимает, как может быть какая-то там карьера важнее… любви? Или что это у них тогда было?       Он останавливается на светофоре, пристраиваясь за старенькой видавшей виды Хондой, и в очередной раз за сегодняшний день задаётся вопросом — нахуя? Нахуя он согласился на эту встречу после семи лет молчания. После того, как Сугуру, весь такой серьёзный в блядском костюме и застёгнутой на все пуговицы рубашке говорил ему Не понимаешь ты, Сатору, нам просто не по пути…       И вот чего действительно не понимает Годжо Сатору, так это Какого блядского хера я думаю о тебе уже семь ёбанных лет?!       Он не тоскует, не перебирает в памяти самые сокровенные моменты… вот Сугуру носом забавно воздух тянет во сне, когда предки Сатору сваливают и в эти редкие ночи они могут спать вместе… вот глаза от палящего летнего солнца щурит, когда они в поезде едут до Ёкохамы, потому что кому-то (конечно же, Сатору) приспичило погулять в порту и подышать морским воздухом… вот Гето улыбается ему, делая очередную фотку напротив Токийской телевизионной, и шутит, что ноги саторовы, что та башня длиннющие… вот…       Нет, Годжо не вспоминает о Сугуру каждый день, просто раз через раз ловит себя на мысли А что, если бы?..       Откуда-то справа сигналят нещадно. Звук клаксона, затяжной и противный, вырывает из мыслей, возвращает в реальность, где светофор давно уже сменился зелёным. Но Годжо мешкает, под нос себе бубнит что-то в адрес водителей — наверняка, нелицеприятное, — жмёт на газ. Его подрезает экипированный до зубов малолетка на розовом Кавасаки Ниндзя; мотор ревёт диким загнанным зверем, мотоцикл изрыгает плотный, как сахарная вата, сизый дым, и оставляет Сатору глотать выхлопной газ и судорожно жать на кнопку в попытке поскорее закрыть окно.       Если бы?       Если бы…       Если бы!

***

      Когда Годжо подходит к главному входу в центральный парк Синдзюку, на часах ещё нет восьми, но до скрипа зубов пунктуальный Гето с годами не утратил своей привычки приходить заранее. Вход в парк уже давно закрыт, но им без надобности — они и раньше так делали: встречались у парка и шли в какой-нибудь кабак в прилегающей Ёцуе, а оттуда до сугуровой общаги. И целовались долго-долго, пока беспокойство матери не начинало противным треньканьем разрывать телефон Сатору. Тогда он припечатывался к губам Гето на прощание и прыгал в такси.       Карман брюк вибрирует еле слышно. Годжо достаёт телефон, смотрит на дисплей, на Сугуру — в тёмном бархате летнего вечера глаза его, по-кошачьи сощуренные, словно рентгеном сканируют, пробивают фиолетовыми лучами-лазерами насквозь — и долго жмёт на «выключение питания». Бесшумно выдыхает Прости и уже значительно громче, во весь голос:       — Ты, как всегда, на полчаса раньше!       Гето тянет правый уголок губ; не улыбка — ухмылка. Обыкновенная для него, насколько помнит Сатору, но в груди всё равно уже абрикосовым повидлом нежность разливается от одного только вида. Его вида.       — А ты научился не опаздывать…       Лениво парирует Сугуру и жмёт протянутую руку. У Годжо от макушки через весь позвоночник ледяная волна прокатывается от касания такого мягкого, бережного, до дрожи в пальцах желанного. Гето разжимает ладонь, и Сатору вспоминает, как дышать.       Тесная идзакая в подвале жилой малоэтажки забита местными завсегдатаями. За барной стойкой пухлолицый, румяный как блинчик, дедуля разливает саке по маленьким чашечкам, кивает при виде Сугуру, машет активно приглашающе. И Годжо почему-то задумывается, как часто Гето водит сюда кого-то. И кого? Друзей? Любовников?       Меж лопаток мерзко колет, что-то сродни защемлённому нерву. Или правильнее сказать — ущемлённому самолюбию. От такого откровения перед самим собой становится стыдно. Сатору вздыхает и следует за Сугуру к бару, как смертник по пути на висельницу. И в миллиардный раз задаёт себе один и тот же вопрос…       Нахуя?       Ответ приходит после трёх порций саке — гетовыми губами на его шее, пока Годжо моет руки в узёхонькой уборной и через старое потрескавшееся зеркало разглядывает еле скрываемое желание, затянувшее чужие зрачки. Сугуру вжимается пахом, ведёт бёдрами — притирается, и скользит ладонями по лацканам пиджака. Спускается ниже, цепляет пряжку ремня, готовый вот-вот стянуть с Сатору брюки, загнуть раком и трахнуть прямо в этом вонючем сортире.       Годжо перехватывает чужие пальцы своими, мокрыми, подносит руку к губам. Целует коротко, робко, будто бы в попытке успокоить. А сам продолжает пялиться в отражение — ждёт реакции. И Гето не томит его излишним ожиданием; разворачивает резко, едва ли не задницей в раковину усаживает. Сатору только охнуть успевает, когда ладони Сугуру ошпаривают его щёки, а нос щекочет горячее дыхание.       От Гето пахнет табаком и отчаянием. Отчаянным желанием забыться в этой ночи, остаться в ней навсегда, воспылать от саторовых кипяточных касаний, разлететься пеплом по ветру, чтобы возродиться вновь в его поцелуях. Расцвести бутонами на этих влажных горячих губах.       И Сатору тает, обмякает весь в его сильных руках подобно восковой свече, но вместо огня сугуров ловкий язык, от которого Годжо, что та свеча парафиновыми слезами — тоже течёт, позорно марая собственные трусы.       Сугуру, демон в человеческом обличие, отрывается, дёргает щеколду замка, отрезая их от поредевших выпивох основного зала, и тянется к ширинке саторовых брюк.       — Я не…       Сатору силится хоть слово выдавить, как-то остановить и себя, и Гето, пока ещё не слишком поздно. Но рот его занят чужим языком, а ремень массивной пряжкой клацает по кафельному полу. И тёплые пальцы пробираются под резинку трусов, стягивают.       Господи, как же охуенно!       Гето ощущается гремящим карнавалом в Рио, яркими всполохами фейерверков на Танабату, многоцветной бензиновой плёнкой в лужах после затяжных июльских дождей, вспышкой неоновой вывески клуба где-то в закоулках Шибуи, резким щелчком затвора фотокамеры, азбукой Морзе с одним лишь сигналом — S.O.S. — когда он лапает смачно за задницу левой и отрывисто дрочит.       Точка большим касается уретры, давит       Тире всей ладонью скользит по длине       Точка       Точка       Опускается. Головка с мокрым шлепком бьёт по губам, а пальцы Сатору зарываются в волосы; Годжо плевать хотел на чужое неудобство — стягивает резинку и распускает их нефтяными водопадами по спине. Блядски красиво, если честно.       Гето, стоящий перед ним на коленях в толчке и отсасывающий с таким энтузиазмом, что его причмокивания и пошлые хлюпанья перебивают музыку, доносящуюся из зала. Ласкают музыкальный слух — Сатору щурит глаза от восторга, долбится головкой о чужую гортань. Сугуру смотрит на него снизу вверх; в глазах его застыли горошины слёз. Он раскрасневшиеся щёки втягивает, и Годжо плавится, медленно подступая к черте, впивается пальцами в затылок и давит, вбиваясь так глубоко, что нос Гето впечатывается в его лобок.       Несколько размашистых толчков. Сатору блядским фестивальным салютом изливается в сугуров рот. Гето вытирает слюну с подбородка рукавом джемпера и целует его в уголок губ. Годжо ведёт и мажет после оргазма, после этих его поцелуев, после выпитого саке — Сугуру придерживает бережно, помогает заправить рубаху в брюки, дрожащими пальцами застёгивает пуговицу и ставит точку своим холодным:       — Вызову тебе такси.

***

      Сатору копается в карманах, подсвечивает телефоном с тремя пропущенными и полудюжиной сообщений в мессенджерах; ключей от дома решительно нет. Годжо ещё раз смотрит на дисплей — почти полночь — и жмёт на кнопку домофона.       Собственная квартира встречает его тёплым светом бра в прихожей и сканирующим взглядом поверх оправы очков.       — От тебя пахнет выпускным курсом и враньём. Я наберу тебе ванну.       Заготовленная речь остаётся неозвученной — широкая спина Нанами Кенто уже скрылась за дверью ванной комнаты.