Проебаться по полной

      Они стоят на пороге крохотной квартиры Гето. Семь татами, на которых по центру валяется прохудившийся футон, вешалка в углу завалена грудой однотипного чёрного тряпья — как Сугуру вообще может определить, что есть что в этом месиве, — а в задницу Сатору упирается кухонная раковина. Снова.        Гето греет на плите, тут же в узёхоньком коридоре, купленные в переходе метро панкейки. И надо было видеть перекошенное ебало продавщицы, когда Годжо наклонился, умостив подбородок на крепкое, почти — пизди себе, конечно, — дружеское плечо, и елейно улыбнулся. Выпрашивал побольше сахарной пудры сверху.        Сугуру клацает чайник и достает с единственной полки над раковиной сиротливо прижатую пивными стаканами кружку. Большую такую, с рисунком по типу созвездия. Водолей думает Сатору. Приглядывается получше — Стрелец. Чертыхается практически бесшумно. Гето в ответ улыбается грустно и выключает плиту.        Годжо молча кивает и уходит в туалет. Спасается бегством от чужой боли и старых, до дыр затёртых воспоминаний.        Тесноту ванной моргающим жёлтым освещает мелкая, без плафона, лампочка под самым потолком. Здесь пахнет сыростью, табаком и безнадёгой. В пространстве, где Сатору даже руки не вытянуть, нет зеркала или полочек; в стакане на бортике раковины одиноко болтается пожёванная зубная щётка, на смесителе в душевой между горячим и холодным зажат бутылёк. Универсальное средство для мытья всего Гето от макушки до пят. Годжо в очередной раз поражается природной густоте и блеску его волос.        Сугуру мог бы быть моделью, сниматься в рекламе шампуня, к примеру. С его телом древнегреческого бога Сугуру мог бы быть амбассадором бренда нижнего белья или солисткой дрэгквин-шоу. Сугуру мог бы быть тяжелоатлетом и выступать за национальную сборную. Сугуру много чего мог бы.        Сугуру не хочет.       Сугуру хочет закрыться дома и не выходить до апреля. А после и до сентября. Сугуру хочет не дожить до тридцати. Вздёрнуться на перекладине старой вешалки в спальне.        Сатору его не спасти. Ни тогда, ни сейчас. Невозможно насильно сделать кого-то счастливым.       — Я не уйду от Кенто.        Выдыхает устало и присаживается на угол футона, скрещивая длинные ноги. Брюки помнутся, но Годжо не это парит сейчас. Гето хмыкает безучастно. Левый уголок его фактурных губ ползёт вверх. Издевательски долгое молчание нарушает тихое на грани человеческого слуха:       — Ты об этом поговорить хотел?        Сатору пожимает плечами; он вообще ничего из этого не хотел. Ни этой обветшалой халупы, которую Гето зачем-то называет домом. Ни редких встреч — каждую вторую среду месяца под предлогом собрания департамента продаж. Ни кружки этой блядской с тех самых, университетских времён. Ни вытрахивающей душу тоски, что горечью на корне языка ощущается почти ежедневно.        — Сугуру…        Годжо давится невысказанным, замолкает, так и не начав. Для чего? Точнее, для кого? Это не нужно ни Гето, ни ему самому с его размеренным ритмом жизни и налаженным бытом, в котором каждый вечер Нанами включает новости по третьему. После ужина, ровно в девять. А по утрам за чашкой неизменно чёрного кофе вслух зачитывает криминальные сводки из свежих газет, подписку на которые они оформили вместе пару лет назад.        — Тогда прекрати таскаться сюда.        Обрывает его мыслепоток Сугуру и в противовес своим грубым, холодным словам пододвигает ближе тарелку подгоревших с одной стороны панкейков.        За окнами слышны отзвуки вечернего трафика с автострады. В них незатейливыми напевами вплетается щебет старшеклассников, возвращающихся со своих факультативов и кружков, и звонкая дробь декабрьского дождя по карнизу. Чей-то ребёнок сверху истошно верещит, заходится в булькающем плаче.        Сатору жуёт панкейк.        Излишне долго прожёвывает, глотает шумно и давится чаем из своей же старой кружки. Зрачки его, расширенные, силящиеся перекрыть собою синеву радужки, словно монеты на дне фонтана — под рябью зачинающихся слёз блестят.        Гето ближе подсаживается, ударяет легонько по спине. По бледным щекам ползут крупные капли, из самых уголков глаз. Сугуру стирает подушечками больших скупую влагу, спешно отводит в сторону взгляд. Отдышавшись Годжо перехватывает сухие горячие пальцы, сжимает своими — от волнения дрожащими. И щекой ластится к раскрытой ладони.        Это больно. Почти физически больно.       Сатору жмурится словно и в правду от сдавливающей дыхание рези в межреберье. Но от ладошки оторваться не может. Такая горячая — кипяток, будто вот-вот приваришься намертво. Сущее блядство! Он открывает глаза в попытке сморгнуть наваждение. И смотрит. Смотрит, погружаясь в гиацинтовое марево напротив. В этих глазах ему всегда хотелось увязнуть, раствориться. Если того потребует Гето — разложиться на атомы, сгинуть.        Сгнить…        По ободку фиолетовой радужки искры — мелкие бесенята ведут хоровод вокруг пламени, бушующего на дне чернющего зрачка. Годжо не выбраться, его засасывает пучина соблазна и чужой похоти. Он всегда был слабее, всегда догонял. Годжо его не догнать в этот раз. Ни в этот, ни в прошлый, ни в любой другой.        Годжо проиграл.        Когда впервые сел на тот блядский услужливо выдвинутый стул в старой аудитории центрального корпуса университета Васеды. Когда впервые вложил свои пальцы в боязливо раскрытую перед ним ладонь где-то в пустом коридоре за входом в столовую. Когда, сидя на скрипучей односпалке в общаге, потянулся всем корпусом через учебник по основам матанализа на чужих коленках, чтобы губами коснуться робко. Когда в тот ёбаный летний полдень на выходе из булочной он, в отличии от Гето, не отвернулся, не сделал вид, будто не заметил.       Губы Сугуру ощущаются на своих липкой медовой плёнкой, не сладкой — удушающе склеивающей. Гето касается линии челюсти, ведёт большим к подбородку, остальными четырьмя нежно ласкает тонкую кожицу за краснеющим ухом. Сатору едва ли не мурчит от таких лёгких, невесомых прикосновений. Кожа под грубыми пальцами палит мурашками, сдаёт с потрохами. Годжо плюёт на все приличия и им же ранее сказанные слова — стонет в поцелуй коротко, сглатывает излишнюю слюну. Шумно настолько, что закладывает уши.       Остатки кислорода в лёгких тлеют, и Гето отстраняется, утыкаясь самым кончиком носа в его разгорячённую, ещё немного влажную щёку.       — Прости, что не научился любить тебя правильно.       Оседает горьким осадком поверх подсыхающих слёз. Сатору цепляет ворот рубашки, заставляет глядеть в глаза. И Сугуру хочет в них утонуть, захлебнуться, лишь бы не… лишь бы…       Годжо целует голодно, вгрызается в дрожащие губы, терзает. В каждом движении его языка крик — Не отдам! В жадных рваных касаниях, в белёсых полулунах ногтей, следами остающихся на оливковой коже — мольба.       Не отпускай меня! Не дай мне уйти!       Пожалуйста!       Пожалуйста.       Пожалуйста…       Гето валит его спиной на старенький футон, нависает сверху. Выбившиеся из пучка длинные пряди озорно щекочут ключицы, пока Сугуру мнёт рубашку, расстёгивая мелкие пуговки. Пальцы его не слушаются, дрожат — выдают так херово скрываемое волнение. Крохотные мотыльки-поцелуи порхают ниже по оголённому, покрытому испариной животу. Оседают на дорожке волос, убегающей под резинку трусов.       Бельё в крепкой спайке с брюками ползёт ниже по бёдрам. Сатору зажимается запоздало, но губы Гето уже накрывают своим тёплым пленом головку. И Годжо послушно толкается в широко раскрытый рот. По-свойски.       Грудина его взмокла от горячего потока кондиционерного воздуха и нежности, сдавливающей изнутри все органы, наизнанку выкручивающей суставы, дробящей кости в такт рваным движениям обжигающего своей лаской языка. Годжо хочет в этой простой, привычной такой — правильной — ласке растаять позавчерашним, первым и единственным этой зимой, снегом. Но Сугуру отрывается и подставляет смоченные слюной пальцы. И спрашивает зачем-то еле слышно:       — Можно?       Сатору бы закричал от отчаяния во весь голос Нужно! Все эти грёбанных семь лет было нужно! И… но он только коротко кивает, чувствуя как тут же под мягким давлением растягиваются тугие стенки. Как умело заполняют его средний и безымянный.       Как жаль, что сексом не заполнить пробоину в груди.       Гето покрывает поцелуями бёдра, выжигая отметины на бледной коже. Поднимается выше, мажет языком по выступающим косточкам. Мурлычет что-то неразборчивое, но Годжо откликается и на вкрадчивый голос, и на тёплые крохотные поцелуи — двигается в унисон, приподнимается на локтях и зарывается пальцами в волосы. Ближе притягивает, чтобы дотянуться до губ, чтобы в этом поцелуе с привкусом собственной смазки и гетового едва контролируемого желания спрятать свой страх. Сугуру глупо улыбается в его губы и жмётся ближе.       Под мерный стук дождя за окном и опаляющее дыхание, аккурат в правое ухо, Сатору расслабляется, откидывается спиной на подушки. Ждёт, когда Гето стащит с себя растянутую в горловине футболку, освободит от резинки копну волос, что тончайшими мазками туши суми-э на холсте из рисовой бумаги расчерчивает его широкие плечи. Сугуру от белья избавляется нарочито медленно; все движения его как в замедленной съёмке. И только по рваным вздохам становится ясно: не показушничает — взаправду волнуется.       У Сатору под рёбрами дребезжит, готовое вот-вот мелкими осколками разлететься, изранить все органы — чувство настоящее, живое и от того настолько омерзительное, что хочется взвыть. Когда Гето заполняет его собой до одури правильно, до срывающегося с губ скулежа больно-приятно, до желания впиться ногтями в предплечья, разодрать, врасти побегами амброзии под кожу. Когда Сугуру в нём двигаться начинает, излишне осторожно, излишне бережно, будто под ним не живой человек — чья-то, его, Сугуру, разумеется, несбывшаяся мечта.       Годжо губкой впитывает каждое движение, каждый взмах угольно-чёрных ресниц, каждый взгляд, украдкой из-под них же брошенный, каждый скомканный стон. Чтобы запомнить. Чтобы бережно сложить в отдельную папочку и никогда никому... Чтобы открывать её в минуты, когда от тоски захочется вскрыться. Чтобы только гаже на душе становилось — но всё равно помнить!       Раскалённым оловом капают меж рёбер крупные горошины пота с массивной груди. Гето прижимает его собой, притирается близко-близко. Головка упирается в литую брюшину, елозит поперёк этих идеальных кубиков пресса. Сатору обнимает лодыжками поясницу, вскидывает бёдра навстречу. Сугуру сопит громко в ухо, шепчет бессмысленное после всего Люблю. И от шёпота этого, до печёночных колик родного, горько-сладкого, оскомину набившего, Годжо ловит ртом воздух, силится ответить хоть что-то. Но срывается на всхлип, очевидный и слишком уместный, когда он кончает, вбиваясь тугой горячей струёй между их готовых сплавиться тел.       Гето выходит и спускает на простынь.       Достаёт упаковку влажных салфеток откуда-то из-за спины и принимается вытирать сначала Сатору, а затем и себя. Годжо пялится непонимающе, поджимает от обиды губы. Сугуру в ответ молчит и только более рьяно до красных отметин трёт и без того уже чистый живот.       В тишину между ними беспардонно врывается вой пожарной сирены за окном, за ней следом слышится тявканье чьей-то псины. Мир потихоньку наполняется звуками. Реальность, которую они поставили на паузу полчаса назад, вклинивается запоздалым осознанием неизбежного и криком соседа сверху. Сугуру натягивает трусы и бросает через плечо устало:       — Вызову тебе такси.       Уже стоя на пороге в застёгнутом под горло пальто Сатору говорит ему последнее Прощай.

***

      — Я дома       Сатору закидывает ключи на полочку у входной двери. Откуда-то из коридора глухо доносится ровное С возвращением. Кенто в домашних штанах и майке широким плечом подпирает косяк у входа в гостиную. По телеку идёт реклама, как символично, нового чудо-шампуня — дурацкая песенка раздражает своим тренькающим мотивом и врезается в память после третьего, если не второго просмотра. Годжо уже выучил её наизусть.        — Успел к новостям.        Констатирует Нанами отрешённо. Молча наблюдает, как Сатору аккуратно ставит ботинки на полку — нос к носу, — вешает пальто на плечики и решительно не смотрит в глаза. В этом молчании Годжо слышит неозвученный вопрос. Тот, что обоих мучает уже пятый месяц, с того самого дня, когда Сатору впервые пришёл домой позже обычного. Годжо поднимает взгляд и отвечает чуть слышно:        — Никаких больше поздних собраний, к чёрту!       Выдыхает устало, будто скинул с шеи груз, давящий семь долгих лет. Кенто подходит ближе, понимающе обнимает за плечи и тянет носом воздух. Вдыхает чужой запах с родной бестолковой макушки.        Глаза начинает предательски щипать и в носу так невовремя щекочет. Лучше бы чихнуть, но Сатору палевно шмыгает носом.        Объятия в моменте становятся крепче, теплее — на пару градусов точно. Нанами перебирает короткие пряди у виска, заботливо поправляет растрёпанную чёлку. И шепчет. Слишком тихо. Проникновенно:        — Всё будет хорошо. Обещаю.        И Сатору верит ему отчего-то. Просто знает: из всего, что есть в этом мире, Кенто непременно его выберет. Всегда.