absolute blood vodka

у тоджи колотится сердце, глаза закатываются так сильно, что он может увидеть свой мозг, а рот издает звуки, которые до этого приходилось слышать разве что по энимал плэнэт – дикое животное ревет в своей обстановке, когда чувствует неладное, чует чужое, мерзкое. он прокусил себе губы, содрал всю кожу с них, с щек, сожрал даже покрытие языка в некоторых местах, вспотел так, что волосы на каждом участке тела слиплись в мокрые пучки – пот течет с него струями, будто вода после душа. сукуна ковыряется в его ране и говорит заткнуться – у него закончились отхода, но почему-то до сих пор тянется общая раздражительность.  – блять, извини пожалуйста, – рычит тоджи, и в этом рыке будто пропадает вразумительное. – мне, сука, больно нахуй. – ну так может мне и рот тебе зашить? или дать тебе дурь от шоко, а? сносный вариант анестезии? ничего другого предложить сейчас не в состоянии.  ох уж нет. на стыке выборов залипнуть на химии шоко и перетерпеть выеб в открытую рану, тоджи выбирает второе – на удивление. неужели он вырос, как человек?  или просто выучил ошибки?  он глубоко вдыхает влажный и душный воздух. они сидят в тачке, на границе выезда из города, потому что пачкать все в сраном хостеле и кричать там – это вообще чернуха. на полу, на машинном коврике валяется ржавая зазубренная заточка. хуй с той обьебанной бестолочью, пырнувшей тоджи за то, что у него не было ничего в эту именно секунду на руках – слишком много возни прятать очередное тело, еще по такой вот тупой причине. тоджи устал от этого, сукуна тоже устал от этого – милая птичка шоко-шоко иери сан в свои почти что нимфетные годы убила людей больше, чем вампиресса батори. тоджи, сукуна и вещества – ее оружие, будто из соул итера. а может два взрослых лба перекидывают ответственность с своих плеч – ну и ладно. вполне распространенный грех. тоджи не сомневается, что при своем аресте шоко заложит их с потрохами, хуями обкладет сверху, так еще и про насилие насочиняет с их стороны, скостив себе срок настолько, что выйдет молодой и прекрасной, пока они, два осла, будут до седых лет стоять в очереди на смертельную инъекцию.  сукуна держит края его раны сверху, пока сшивает – и тоджи внезапно ржет – два смешка на форме нервозности.  – я вспомнил, как ты бабе так же пизду держал.   сукуна смотрит на придурка. даже не на «как». – могу конечно всунуть в твою едва вскрытую глори хол, но тогда все швы пойдут насмарку. хоть ассоциация и хорошая, душу радует, не думал развлекать меня разговорами? радио сейчас ловит только какой-то кантри трэшак и погодные новости.  – развлекать тебя разговорами про пихание хуя в мясо мне не улыбается особо. тем более в мое – столбняк меня вряд ли ёбнет после заточки, а вот микрофлора чужого хера… сукуна покдручивает громкость кантри трэша на радио. остаток этого прекрасного летнего променада на плавленных шинах они молчат.  *** нежная девочка в проводах, укутана ими, как мумия – свет голубого экрана на ее коже – она некто средняя между египетской императоршей и нереальной цифровой фемцелкой лейн. между губ неизменная сигарета, а окна закрыты насмерть – годжо как всегда чуть не рубится на пороге, открывая дверь в этот женский ад феминизации уолтера вайта. на пинкмана годжо не тянет по аналогии, даже на милфушную скайлер-то не особо. может быть, он сол гудман? обеляет честь своей принцессы, не давая ебнуться об дно настолько сильно, что потом лопатой с асфальта будет не соскрести.  просто звоните годжо, если вдруг решите построить свое королевство дизайнерских наркотиков и быть в нём бимбо-принцессой. но только если вы пахнете как раздавленные об горячий цемент бычки, ведете себя, как сука, и ломаете член пиздой, прыгая слишком быстро.  она не замечает его сперва, тыкает по клавишам, чешет голову, вводит описание товара, будто продает не новые незапатентованные по понятным причинам производные триптамина, а старые поношенные юбочки на депопе или ибей. он дергает за плечо и шоко чуть не давится пеплом, но приходит в себя – слишком погрузилась в свои мысли. выдыхает, положа руку на сердце. – тот чел откинулся, но след в крови растворился полностью.  шоко отводит глаза в угол. в углу ничего нет, она просто фокусирует внимание, но годжо смотрит точно в ее направлении. затем она трет глаза, и годжо говорит ей не делать так («пожалуйста!»). ее нежные глазки и так красные из-за дыма и света экрана. – тогда что есть в крови?  – алкоголь. из веществ – ничего. не наркотик, а призрак. я взял забор крови сразу после того как ты сделала инъекцию, и через пару часов после того, как чувак откинулся – чистота.  – нужно подержать его еще где-то месяц. – месяц? в обычных условиях его через неделю бы закопали, если б было кому закапывать. – эксгумация существует. было бы даже неплохо дать ему хорошо подгнить.  шоко возвращается к сайту шелкового пути.  очередное объявление – локация готового клада. это развивающийся семейный бизнес и шоко работает на себя, все еще не выслужившись достаточно, чтобы греть жопу на мальдивах – хотя годжо с денег своей семьи может организовать это хоть сию секунду. маленькое женское хобби. маленькая империя мертвецов и кладбище в подвале. годжо говорит, пряча руки в карманы, покачиваясь с пятки на носок и тупя глазами, лишенный возможности делить с шоко один взгляд, что было бы неплохо сегодня выбраться в ресторан, если она не против.  она решает сделать ему поблажку за выслугу. она не против.  *** тоджи не снятся сны, тоджи мерещатся видения – разница разительна, но никто его не хочет выслушать – и очень часто всеобщее недопонимание его вымораживает. из видений чаще всего его выдергивает сукуна, учащий /катахизис/ и это не настолько странно, насколько может показаться на первый взгляд – но все-таки тоджи думал, что рассказы про несчастное некрещеное баптистское детство были плодом воображения на психостимуляторах и простой любви к чесанию языком.  так проходит много их якобы «ночей» – с пяти утра по девять утра – когда они тащатся из клубешников и блядушников, из подворотен, отлипнув от наружных стен магазинов, раскидав химозное говно шоко в сезон продаж и прибыли, скинув зиплоки в ладони случайных и постоянных торчеров. они приезжают домой, тоджи валится спать, иногда покурив траву под бутылку пива, потому что чаще всего только это помогает ему уснуть, а сукуна освежает в памяти основы своей религии – если он въебаный в процессе, то начинаются оры и крики, фальшиво воспринимаемые его собственным сознанием, как обычное чтение вслух. иногда тоджи приходится его связывать – но завалить и схватить сукуну это получается слишком редко.  сборник церковных канонов был куплен за 2.99 и сукуна не постится и не отрекается от грехов, потому что на них построена его личность. он вроде как /обещает/ себе самому заняться этим попозже, потому что ему нужно принять крещение.  иногда сукуне хочется поболтать для закрепления материала, и он бубнит слово в слово слова, выдернутые из сборника, говорит про неизбежность первородного греха, пока они ждут в машине посреди блочного серого квартала, когда к ним подойдет наоя, сядет на заднее, и тоджи скинет ему в протянутую ладонь три грамма называемого так исключительно сукуной йоритриптамина – ни ума, ни фантазии. йори шоко просто чутка подкрутила «свет» – вот и всё. сукуна будет пить пепси из банки, косить глаза на наою, на его трясущиеся руки и самодовольное язвительное ебало – сукуна называет такие ебла «заточками» – а потом выдохнет, как только в машине останется только он и тоджи, заведет свою новую излюбленную шарманочку.  по традициям его веры, покрестившись сейчас, он будет невиннее и чище, чем новорожденный, потому что все рождаются от греха – от члена в вагине, богомерзкого проявления похоти. у тоджи щелчок в мозгах – сукуна может сдохнуть и ожидает этого, и это настолько странно, что срабатывает шоковый эффект.  сукуна собирается очиститься перед смертью, будто помыться перед кроватью. запивает пепси слова о том, что первогрех был неизбежен, оправдывает себя между строк и сжимает банку, кидая ее под ноги, давит по газам, и на этот раз его ступни в обуви. – мои действия будут полны пошлятины, что бы я ни делал. любое движение наказуемо  он находит спокойствие в этих словах. он сливается с Богом, потому что Бог оправдывает его и разрешает ему до поры до времени трахать блядей и толкать наркоту шалавам.  – потому что мы божьи твари. несовершенные.  тоджи говорит, что у сукуны в мозгах яичница. в башке скрембл с хрустящими зажаристым беконом, или просто кто-то туда насрал. сукуна покачивает головой, как будто он сам священник и знает что-то /большее/. – ты-то у нас барашек, видимо, на заклание. мучаешься бессонницей из-за груза на плечах, что ли? или из-за того, что химия похерила биоритмы? я не оправдываю себя. я просто живу в этом мире, верчусь и пытаюсь не нагружать свой мозг.   мимо них одинаковые здания, на одном из заколоченных магазинов граффити – «боже, благослави америку», а над ними – пыльные облака, грозовые тучи, и где-то гремит еще вдалеке. тоджи кусает себе язык, но этого недостаточно, чтобы сдержать слова.  – сукуна, ты ел человека.  это не производит должного впечатления. сукуна лишь слегка приподнимает бровь и включает снегоочистители, хотя все еще душно, жарко и сухо. – и? я практически окрестился. человек слабое существо, тоджи, не порть мне праздник жизни. тоджи явно не удовлетворяет такой ответ – а кого бы он вообще удовлетворил? тоджи таращит глаза и задаёт вопрос: – зачем ты ел человека его?  – хм, ну-у, как бы тебе сказать… в целом, это была скучная, скучная ситуация, – он видимо расслабляется, почему-то довольный собой, выпячивает грудь колесом и говорит в ритм с раскатом грома. – и довольно долгая. мы откисали с моей тогдашней девочкой. неплохая малышка, красивая и богатая, у ее родителей был онсен. она вышла на меня, как на дилера, да так и осталась висеть со мной. мы с ней были прекрасной парой, потому что она дарила мне какие безделушки, цепи на шею, перстни на пальцы, и вся хуйня. и вот однажды мне эта милая бестолочь говорит, что ей нравится бывший ебырь. нет, тоджи, закрой рот, все скучно, но не настолько! так вот, эта цыпа мне говорит, что у нее есть такая-сякая блядовка-подруга хана? пусть будет для приличия ханой, я уже не помню, как ее зовут. так вот хана – девочка с приветом. нимфо, у которой ноги разъезжаются, если мужик выглядит так, будто свернет ей шею, а трахает так, словно хочет её убить. вот из таких и был бывший моей малышки, от того хана и запрыгнула на него. а вернуть-то желаемое хочется! я, конечно, люблю как ангел, ебу как демон, но тут – личные предпочтения. и вот моя кроха мне говорит «уведи хану у него. выеби ее, как маньяк, заставь ее влюбиться, сделай ее своей девушкой. я хорошо тебе заплачу». ситуация адская, но девочка стрессует пиздец, так что я соглашаюсь! – тоджи смотрит в его лицо всё внимательный с каждым словом, и замечает этот блеск в глазах, бешеный блеск в глазах, как при нанюхается чтении катахизиса, смесь наркотического и религиозного экстазов. и всё это умноженное на два. – и вот мы встречаемся с ханой в клубе. у нас с ней не клеится разговор. хана выглядит, как рыба в супермаркете, которую вытащили из аквариума и кинули на лед. она дохлая, еле тащится, её явно напоили бутиратом, но забыли забрать и воспользоваться. но мне всё равно. я не буду её спасать, у меня есть техническое задание. я забираю из клуба хану и везу её к себе. ну, как к себе – к нам с моей крохой. мы заходим в квартиру, и хана уже понемножечку просыпается, когда я стираю ее пизду до крови. хана орет, хана плачет, хана не выглядит удовлетворенней, не плавится, не течет – и я думаю, что не так? а потом приходит моя кроха. моя милая золотая девочка, моя заечка, моя прелесть. всаживает в хану кухонный нож раз, наверное, двадцать и орет, и повторяет «сдохни сука!». чтобы ты понимал, мой член все еще внутри. и я не понимаю, что происходит, но я кончаю в хану, когда она уже еле дышит. возможно, я кончаю в хану, когда она уже совсем не дышит. мы с моей крохой не говорим об этом. нам нечего сказать. она сидит на краю кровати – держит нож между двух ладоней, ладони между коленей. она говорит мне избавиться от тела, если мне не хочется неприятностей. она говорит мне, что в ванной уже есть сумка. я складываю хану в эту сумку, но я не еду в лес. я еду в свою – в этот раз действительно в свою – квартиру. холостяцкое убежище с плесневелым матрасом на вечно холодном полу. я забиваю ханой морозилку и готовлю из ханы суп. просто потому, что я читал где-то, в каком-то интервью, что это один из самых надежных способов спрятать тело и сильно не замараться. хана получается на вкус просто пиздец соленой.  они проезжают знак края города. их обитель в другом местечке. тоджи всё ещё смотрит без отрыва в лицо сукуны, на его блестящие при невольном оскале зубы – и эти зубы ему кажутся окровавленными. возможно, налёт от пепси. тоджи понимает, что ничего особого не чувствует по поводу рассказанного. немного учащенное сердцебиение – как после рэдбула – вот и всё. в нём не бушуют эмоций. есть удивление – будто тебе рассказали историю выигравшего в лотерею. есть интерес. легкое отвращение, кислая тошнота, застрявшая в глотке.  не то чтобы он намного лучше сукуны, раз уж на то пошло. единственное различие – он всё же не стал бы есть труп.  это как-то слишком – для тоджи. из жизненного стиля, характера и личности сукуны это выбивается не особо. можно сказать, это туда вписывается.  по крыше колотит дождь, и тоджи говорит, приоткрывая свое окно, чтоб освежить салон, капли приземляться на его одежду и сидение.  – а что случилось с твоей тогдашней девушкой?  – а-а, тупизм. истерила и ебала мне мозги, говорила, что вскроет себе вены и сдаст меня копам, раз я уйду от нее. конечно же я сьебался, потому что не хотел жить у истерички под каблуком. спустя четыре года я вижу ее в каком-то торговом центре, узнаю по тату на спине. идет под ручку с каким-то хахалем, и кольцо на пальце. счастливая и обрюхаченая жена. кажется, у нее был от меня аборт – по крайней мере, так она говорила.  – надеюсь, – шутит тоджи, прикрывая глаза. он говорит, что дождь убаюкивает его, и возможность поспать без угнетателей цнс – это просто невиданная удача.  *** как лужа бензина. аммиак – тоджи глотает сушеные рыбьи жечные пузыри. сукуна разделывает кисейную барышню на черном шелковым покрывале в ее квартире. тоджи знает, что девушку зовут хана. тоджи наклоняется над плечом сукуны и смотрит на раздербаненную грудь в окружении легкой белой ткани.  – не надо перемалывать ее в фарш. просто порежь на куски, чтобы удобней складывалась. это занимает много времени. тоджи втягивает ртом сушеного кальмара из пакета морепродуктов. сукуна рычит, настроенный слишком серьезно, что тоджи может сделать это сам, если знает как.  тоджи пожимает плечами, берет ручную пилу для разделки мяса. кости звучат как дерево. он легко лишает девочку рук и ног, отделяет голову от туловища, пока сукуна сидит на полу и подпирает голову. сукуна какой-то странный.   он говорит – упаси господь что-то делать для кого-то кроме себя опять.  тоджи закрывает сумку с телом. грязными пальцами в крови он достает из пакета кусочек соленого осьминога.