Глубина

Море — это продолжение ночи. Под солнцем оно только и может, что разбивать кипящие пеной валы о высокий борт да реветь в бессильной злобе, но после заката чернила неба и океана смешиваются, становятся единой Тьмой, которая пожирает всё, до чего может дотянуться. В эти часы выползают из мрака те, которых море забрало к себе, и взгляды у них такие же стылые, как свет луны, бликующий в серебре их чешуй. Разбухшие, жирно-фиолетовые утопцы с глазами навыкат; иссушенные мумии, у которых серый пергамент кожи, кажется, вот-вот лопнет, обнажая выбеленную временем кость; скользкие твари с перепонками меж пальцев и чересчур многозубыми улыбками, рассекающими плоскую морду от уха до уха. У них зубчатые гребни на спинах, их кожу диковинной кольчугой покрывают тысячи раковин, они обламывают когти о корабельную обшивку и нашаривают путь вперёд склизкими щупальцами. Они ждут. Они уже не помнят, что были людьми когда-то, но всё ещё жаждут прикоснуться к жизни, урвать хоть ошмëток тепла, что есть у живых — и их плоти. Корабль манит их медовым светом своих огней. Море скрывает всё и всё сохраняет, хоть и не до конца. Те, кого оно выплëвывает обратно, очень редко похожи на себя прежних: во мраке пучины всякого выворачивает наизнанку, выставляя напоказ самое уродливое, страшное, злобное, и недаром так омерзительны гады, обитающие в глубинах. Только душа, в которой нет скверны, останется в море подобной себе, но таких в наше время почти не сыскать. Люциус Сприггс был чистой душой. Иззи часто видит его в последнее время. Вот бликует, разбивая лунную дорожку на воде, русалочий хвост. Моргнëшь — и видение растает: всего лишь одинокий дельфин, отбившийся от сородичей, резвится в волнах. Хэндс старается не моргать как можно дольше. Теперь у него часто слезятся глаза и дрожат руки; Чëрная Борода чует слабину и злорадно щерится, подмечая, что старпому давно пора подыскать замену. Пожалуй, Иззи с ним согласен. Иногда, как сейчас, Сприггс подплывает вплотную, так что можно рассмотреть его целиком. Красивый. Море не смогло отнять его красоты, пускай и сделало своей частью, продолжением бескрайней ночи. Вечный румянец сошёл со щёк — у него теперь крови вовсе не осталось, только ил да песок. В прорехах на полосатой кофте видна кожа, белая, как фарфор. Наверное, волосы у писаря теперь жëсткие от въевшейся соли — Иззи каждый раз не достаёт духа протянуть руку, чтобы коснуться их, — зато улыбается Люциус мягко. Как раньше. — Ты задержался сегодня. Я уж думал, не придёшь. Свинцовые громады туч почти не разглядеть, но порывы ледяного ветра, пробирающиеся сквозь все слои одежды, заставляют Иззи ссутулился сильнее, зябко ëжась. — Ставили рифы. Завтра будет шторм. — На глубине всегда тихо. Люциус, как обычно, не настаивает. Предлагает только, понимающе смотрит из ночи, опираясь локтями о борт. Эта беседа повторялась слишком много раз, так что в словах уже нет особой нужды. — Ты сделал достаточно, Израэль. Ты заслужил уйти, — не-говорит Люциус. — Море — это окончательный покой. Старший помощник Эдварда Тича всегда гордился своей способностью в любых обстоятельствах сохранять ясность и холодность рассудка. Сейчас это не помогает: сказать нечего. — Ты мëртв. Восемьдесят четыре дня назад Чëрная Борода выбросил тебя в океан. Сприггс тихонько смеётся, булькая горлом — это нелегко, когда лëгкие до краёв заполнены мутной водой, — и плещет хвостом, поднимая в воздух мириады жемчужных брызг. — А ты, Иззи? — Нет. Я ещё жив. — Только формально. Я предпочитаю считать, что мы умерли в один день. Это поэтично. У Хэндса не осталось сил спорить. Он только склоняет голову, делая шаг навстречу темноте. Липкие комья, застрявшие в горле, мешают говорить — приходится выражаться кратко. — То, чем ты стал — моя вина. — Да. Но мне хорошо, Иззи. И тебе тоже будет. По ту сторону нет страданий. Иззи вздрагивает, когда его ладонь накрывает чужая. Идущий от неё холод ощутим даже через перчатку. Он странным образом успокаивает, заставляя забыть о сырости и пронизывающем ветре. Сердце бьётся ровнее, медленнее. Если держать Люциуса за руку слишком долго, оно, наверное, остановится совсем, как и его. — А счастье? Люциус ласково переплетает их пальцы. — Как будто ты познал его живым. Глаза у Сприггса светятся в темноте, как два маяка. Любой мореход знает, что их следует избегать, но... — Я буду ждать тебя здесь, Израэль. Хэндс стоит на краю палубы в полном одиночестве. Волны бурлят, шипят, пенятся далеко внизу. В отдалении, пока ещё лениво и глухо, рокочет надвигающаяся с востока буря. Через несколько часов она доберётся до «Мести королевы Анны» и превратит гордый корабль в крохотную скорлупку, дрейфующую в бесконечном, диком ничто — но Иззи уже здесь не будет. Сприггс прав: он мог бы жить счастливо, если бы не был так слеп. Если бы не убегал, поджав хвост, при малейших проявлениях заботы; если бы оставил Эдварда в покое, позволив ему — и себе — жить в мире; если бы вовремя защитил Люциуса... Но уже слишком поздно. Единственное счастье Хэндса сгинуло на дне океана, забрав с собой половину его самого. От былой решительности в Иззи осталось немного, но на то, чтобы довести начатое до конца, хватит. Безнаказанно треплет ветер седые волосы; Иззи уже вовсе не чувствует холода. Узкая доска борта покачивается, так что равновесие сохранить нелегко; далёкие и равнодушные звëзды гаснут в тëмном водовороте, в ожидании добычи распахнувшем под ногами свою жадную пасть. Хэндс вглядывается туда, и, кажется, видит до боли знакомую улыбку. Хочется верить, что Сприггс в самом деле будет его ждать. Израэль тоже улыбается, думая о том, что, быть может, их общей вечности хватит, чтобы исправить все ошибки — и делает шаг вперёд.