По следам луны

— Ты спятил! — негодовал Чанбин, сокрушаясь своим громким голосом на Бан Чана. — Серьёзно? Просто взял и кинул ему это в лицо? — Хватит кричать, — попросил в ответ Чан и схватился за голову. — Давай сохраняй всё. Это и это, — палец ткнул в планшет, покоящийся на коленках друга, — удаляй. Ужасно. Надо перезаписывать. — Ответь мне! — приказом, но сказанное Со выполнил. — Ты не мог так поступить. Нет-нет! — Давай в отеле поговорим, — Бан поднялся с места и принялся скидывать свои вещи в чёрный рюкзак. — Я воняю, как сто скунсов. Мы двое суток тут провели.       В небольшую студию заглянул мужчина, и его радостному приветствию оба парня обернулись. Чанбин не успел даже рот открыть, как Бан Чан облачился в шкуру совершенно другого человека: смешением японского и английского он рассказал о проделанной работе и поблагодарил за выделенное время. Каждому слову искренне улыбались, мягкостью отвечали на благодарности, пока Со просто стоял в стороне и наблюдал за разыгрываемой сценкой. Конечно, работать со своим кумиром — мечта, но только совсем не приносила радости в сложившихся обстоятельствах. Усталость, раздражение, недосып, отсутствие отдыха и лишь алкоголь, стирающий всё это на несколько часов. Нехотя, с трудом, улыбку он из себя выдавил, когда знаменитый звукорежиссёр пообещал сверить всё записанное ранее, да заняться прямо с утра планировал тем, о чём изначально и договаривались. Процесс обещался пойти быстрее и достичь своего финала уже, хотя и начала иметь не должен был, по крайней мере того не было в контракте: условности и недомолвки со стороны крупной компании сделали своё дело и обратили парней в рабство. Только, несмотря на разрежающие мысли, порадовала возможность поспать. По сну Чанбин соскучился больше, чем по чему-либо другому, ведь именно из-за его отсутствия терялись силы, яркость красок жизни. Даже припомнить не получалось, когда между расписанием и отелем удавалось хотя бы куда-то выбраться. Кроме как за покупкой алкоголя. И вот сейчас они в тишине ехали в такси, а заведомо было ясно, чем эта ночь продолжится, потому что запасов горячительного оставалось в достатке. Так ещё и злость не выходило заткнуть и запихать подальше, потому что Бан Чан находился невыносимо близко. Его выходку забыть было определённо невозможно. Так она и в голове не укладывалась: скинуть билеты Минхо, поставить родителей перед фактом и перестать снова выходить на связь. Будто возвращаться к привычной жизни Чан вовсе не собирался. Как минимум он ни о чём не говорил, ничем не делился, как бывало раньше, а просто прятался за работой, погрязая во всё новых «добавочных пунктах» контракта.       В отеле, как только порог общего номер был преодолён, без слов Чанбин отправился в сторону джакузи, пока Чан, по выработанной привычке, поплёлся сразу в душевую. В моменте расслабления Со стало плевать на многое, хотя в голове пыталась пробудиться мысль о собственном бесстыдстве. Пришлось её быстро оборвать и увеличить громкость музыки в наушниках, дозволяя тяжёлому року угомонить всё бушующее под рёбрами. А когда спокойствие поселилось в венах, тело чувствовалось распаренным и живым, отчего желалось поскорее лечь в огромную кровать и отключиться, у судьбы планы другие образовались. Облачённый в одни чёрные шорты, Бан Чан сидел на мягком диване и глотал очередную порцию высокого градуса — часа ему хватило, чтобы на голодный желудок накидаться от души. И эта по-настоящему грустная картина сдавливала лёгкие Чанбина, который попросту не понимал, что ему делать. Он хотел утешить, а потом осознавал проступки друга, и его кожа мурашками покрывалась от подавления чёрных эмоций. Он думал отругать, но столь жалкий вид уже показывал, что Бан был наказан. На протянутый бокал с текилой Со только вздохнул раздосадованно да взгляд на часы перевёл: почти полночь, а они снова пьют, вместо того, чтобы отдыхать. — Чем ты руководствовался? — выпив горячительного, которым моментально горло обожглось, спросил Чанбин и уселся рядом. — Почему ты сразу всем всё не сказал? Зачем устраивать это представление? — Я не мог, — выдохнул Чан, закрывая от бессилия лицо руками. — Хотел и не смог. Мне пришлось бы оставить Минхо одного с этим всем… А сейчас там хотя бы Хёнджин. — Ты несёшь полный бред! Это не имеет смысла! — Имеет, — после очередного осушения стакана, ответил Чан. Свой мёртвый и уставший взгляд он поднял на расстроенное лицо Со, дабы всем собой продемонстрировать ненависть к себе же. — Отец вне себя, и я уверен, что он уже позвонил моей детке. А если бы это произошло раньше? Ты представляешь, что с ним было бы? — Чанбин отрицательно покачал головой и проследил, как отвратительно притягательно задёргался кадык Бана при очередных глотках отравы организма. — А я знаю, — горьким выдохом. — Блядство, я просто верил, что произойдёт чудо, и мы вернёмся в срок, а эти уёбки, — на заказчиков, — всё испортили. Если бы не записи песен, уже завтра я сидел бы в самолёте. — Позвони ему, — оспаривать слова не виделось важным. Изначально многое было ясным, однако и правда жила — их эксплуатируют. То являлось правдой, однако поступка не оправдывало. — Если он прочитал это всё… Блять, не могу поверить… Что же ты постоянно творишь за херню?! — Мой кот очень умный, — с тягостной тоской улыбнулся Чан. — Он всё знал раньше. Понимал. Не говорил со мной, не давил. Не просил ничего. Делал так, как требовалось, словно… Мы оба… Мы… — И нахуя всё это? — в миллионный раз, после закидывания в себя текилы, спросил Со. — Вы мучаете друг друга. Ты его убиваешь, Чан! — в свои слова он верил просто потому, что Бан оставался более вменяемым, более стойким. А для Минхо, хоть тот и старался это скрыть, многое было ранящим, уничтожающим остатки стен, отстроенных в сознании огромным трудом. — Прислушайся же к самому себе. — Я люблю его. Я не могу без него. — Если бы любил, то понял бы, что творишь.       Заплаканный взор вновь устремился к лицу Чанбина, а крупная слеза беззастенчиво скатилась по бледной щеке. Признавать Бан Чан свою «любовь» одержимостью не собирался, однако осознавал это. Его сбивчивый шёпот рассказывал, как на самом деле паскудно становилось на душе при каждом хреновом действии в отношении Минхо. Но почему-то по-другому поступить не получалось. Любой свой поступок Чан аргументировал безоговорочной защитой Ли, особенно перед годовщиной. Ему виделось правильным, оставить в неведении, потому что реакция была заученной. Лучшим выходом ощущалось сокрытие правды, даже если после урон сознанию нанесён будет более уродливый. Казалось, что Чан отсрочивал неизбежное, а теперь, зная, что самый близкий для Ли человек сейчас был рядом с ним — он открылся. Приобретённые билеты являлись откупом, ничем иным. Таким способом хотелось свести всех изумлённых людей вместе и помочь им плечом к плечу пройти отвратительный период. Бан Чан внимал истине — его родители безумно любили Минхо, пусть в самом начале поверить не могли, что их сын выбрал себе партнёром мужчину. Оттого и надежда распускалась на их утешение заботой разбитого парня, кого они приняли бы с невероятным счастьем. В душе, конечно, оставались сомнения в желании Ли полететь туда, только почему-то мечталось верить в воздействие Хёнджина, способного уговорить отправиться в уютное место. И да, в целом Чан чувствовал себя конченным мудаком, только расстояние слегка притупляло поганые ощущения. Не собирался он снимать ответственности и с Минхо, но в данной ситуации всё лежало на его плечах. Свой выбор он сделал.       Для Чанбина же подобный рассказ ощущался чем-то смешным и надуманным, созданным тварью никчёмной, не желающей брать на себя ответственность. В его мироздании не находилось объяснений таким изощрённым методам вранья и избегания реальности. Что-то не так — скажи словами через рот. А если это ещё и любимый человек? Пусть в нём не жили никогда столь яркие чувства, как привязанность, любовь, жертвенность ради другого, ему чудилось правильным оберегать своего партнёра иными способами. Особенно Минхо. На каждой встрече, тусовке или во времени, когда они собирались все вместе, лишь своей компанией близких, Со подмечал, с какой нежностью Ли относился к Чану. Как ухаживал за ним, как смотрел на него своими огромными, сияющими счастьем глазами. Только в те дни и Бан отдавал не меньше: заботился, поддерживал, осторожно придерживал, поглаживал незаметно. А сейчас, точнее в последние годы, перестало быть важным хоть что-то. Искусственно созданные моменты радости и умиротворения перебивались отвратительными, непростительными вещами. И Со оставалось только удивляться продолжению этого бессмыслия. Он не понимал, не вникал, не собирался даже — пути двух людей, когда-то сгорающих друг по другу, разошлись уже давно. Теперь оба просто продолжали убивать сердца и души, словно нравилось плавать в страданиях и печали. Только они не были равными. Минхо переживал больше, сильнее, отчаяннее, потому что, хоть и пытался подавить, был невероятно чувствительным, хрупким. А Чан всегда оставался более стойким, выносливым, безразличным порой. Однако правильным у всего этого виделся один исход — расставание. Нужно было уже просто отпустить друг друга и пойти дальше, ведь этими болезненными отношениями оба сдерживали себя, врали себе и окружающим. Делали хуже. Не было там никакой любви. Привычка, привязанность, редкие моменты обнажённой близости, всё, что их объединяло — одна лишь боль. Может, года три назад Со поверил бы в жажду Ли до Чана. За прошедшее же время он уже научился быть и жить один. Поэтому и думалось важным вмешаться, спасти двоих заблудших, пока возможность оставалась. — Тебе надо сходить на это, как его там, типа свидание разговорное, — после изливания души произнёс Со. — Отвлечься. — Нет. Я хочу домой. Хочу к Минхо. Хочу закончить это ёбаный проект и просто забрать моего малыша куда-нибудь далеко.       Чанбин поджал губы. Ему не удавалось понять человека, сидящего рядом с собой. Произнося все эти слова, Чан противоречил им своими действиями. Казалось, он делал всё, чтобы уничтожить остатки всего хорошего между ним и Минхо, только причин Со отыскать не мог. Чего именно добиться хотел? Уже даже самому Чанбину стало заметно, насколько отношения перестали быть хоть немного важным для обоих. Ли совсем не пытался добраться до правды, не давил на Чана, не являл своё недовольство ему. Пока Бан Чан выкидывал раз за разом нечто отвратительное и унижающее достоинство Минхо, а прикрывался мнимой заботой о внутреннем состоянии дорогого человека. Поэтому Чанбин и не понимал, для чего сотворялось подобное. — Хён, — тихо, боясь спугнуть гнетущую тишину, — я не хочу повторяться но… Вам нужно всё это прекратить. Ты мучаешь его. Ни один любящий человек не поступил бы так, как сделал ты. — Ты ничего не знаешь. О нас. — Я вижу достаточно. Замечаю, кем вы оба стали и кем стали. Лино больше нет, а ты, — Со взглядом прошёлся по серому лицу друга, отчего сердце позорно сжалось в груди, — ты очень изменился. К худшему. — Сейчас всё закончится. Я постараюсь сделать так, чтобы Минхо был счастлив. — Ты оставил его. Ты сорвал свадьбу. Ты бросил его разбираться со всем в одиночку. Как ты хочешь всё исправить?       Настала очередь Бана поджимать и кривить губы. Было видно, что он сам не знал ничего, а просто о чём-то мечтал заоблачном, чему сбыться определённо было не суждено. Без особых раздумий зато вкидывал в себя стопку за стопкой яд высокоградусный, обращаясь вновь безумцем. Слова, с губ слетающие бредом, путали уже затянутое дымкой алкогольной сознание, однако среди всего Со внимал болезненной истине: Чан скучал по прошлому Минхо и боялся настоящего. Это ощущалось позорной болезнью душевной. Насколько же Бан не отдавал отчёта себе в том, как ранил подобными выходками Ли. До ответа же в причинах докопаться не выходило, ведь отзывался обо всё Чан невероятно нежно, ласково, любовно, утапливая себя в воспоминаниях былого, где жили некогда невероятные чувства. И именно на это начал давить Чанбин, зацепился за воспоминания о ярком прошлом, от которого не осталось и следа. На его место пришли болезненные шрамы, перекрывающие самое лучше, тёплое, трогательное, ещё теплящееся в душе. Во всём том, что распускалось сейчас, была видна одна единственная омерзительная в своей искренности вещь — Бан Чан более не мог оставаться опорой для Минхо. О чём Чанбин говорил в прошлый раз, будучи подверженным самым отвратительным негативным чувствам. Сейчас тоже вернулся к этому, напоминая. — Послушай, у многого рано или поздно наступает конец. Это нормально, — размякшим мозгом пытался состроить верные предложения Со. — Тебе нужно отпустить Минхо. Найти себе кого-то. Девушку, там… Ребёнка завести. Разве не об этом ты мечтаешь? Ты так сильно любишь детей, а с Минхо… — Из какого ты века? — хмыкнул достаточно не трезвый Чан. — Я хочу семью с моим котом. И в настоящих реалиях это можно осуществить. Может, не в Корее. Суть остаётся. — Ты болен по нему, ёбнулся, — завёлся Чанбин вновь. — И теперь у тебя в планах просто перенести свадьбу? Ты вообще как представляешь вашу встречу? — Всё будет так, как и обычно, — пожал плечами Бан Чан. — Это мой малыш. Он знает, что надо делать. И да, сдвинем дату просто. — Что он знает? — зацепился за слова Со, предполагая, что под ними скрывалось. — Как удовлетворить тебя? Он не кукла для секса!       На самом деле это не то, о чём хотел быть осведомлённым Чанбин в отношении своих друзей. Всегда ему мерещилось то, какая нежность распалялась между ними, но, как оказалось, она умерла в те далёкие дни, когда весь мир сошёл с ума. Близость с Чаном, много проводимого вместе времени, честность во взаимодействии — они знали друг о друге самые разные мелочи. Например, Бан являлся свидетелем каждой интрижки Чанбина на выездах и никогда не смел порицать, лишь подшучивал порой и желал остепениться поскорее. А вот Со, для своего безоговорочного смущения, внял жаждам низким, порождённым либидо Чана. Этому, к слову, он дивился и не понимал, как с чем-то таким справляться можно было без постоянного секса. Конечно, измены физические за Баном обнаружены не были, однако после походов в рестораны Чанбин с трудом мог поверить, что продолжение не распускалось. А таковым оно и являлось — Бан Чан даже помыслить не собирался о том, дабы осквернить нетронутую искренность, распалённую только между ним и Минхо. Сомнительная чистота помыслов, когда собственными руками каждый новый день именно он пытался Минхо убить. Морально чуть ли не насиловал его, уничтожал, доводил, но при этом принести в постель «грязь», как сам выражался, не собирался. — Конечно, он не кукла. Он самое нежное создание, — улыбка тронула губы. — Я никогда и никого так не хотел, как его. — На сексе строить отношения? Ты конченый, Чан. — Нет, Бин, ты не понимаешь, какой он! — блестящий взор тёмных глаз взметнулся к озадаченному лицу. — Его невыносимо хорошо брать сзади или удерживать за бёдра. А его стоны для меня самая лучшая музыка, — Чанбин тяжело проглотил слюну. Вроде ему стоило заткнуть пьяного друга, но он не мог. Хотел слушать, представлять, вникать. — Он податливый, он узкий, он умеет делать всё так, как мне нравится. Его тело сохранило грацию и пластичность, а смущение, до которого я довожу его, позволяет делать мне больше, быть грубее. Ни одно порно не покажет тебе того, что видел я. — Ага, за столько-то лет дрессировок! — несмотря на произнесённые слова, Со ощущал жар, приливший к лицу и ушам от одного лишь представления. — Взял неопытного мальчишку и… — Может быть, но разве это плохо? — пожимание плечами и сощуренный взгляд. — Я тоже знаю, как удовлетворить его, когда мне надо. — Когда тебе надо! А ты не прихуел ли?!       Разразился недовольством Чанбин, хотя в его голове уже поселились картинки того, как Минхо отдавался бы Чану по первой просьбе. Так для ухудшения ситуации, будто издеваясь, пьяный голос вещать продолжал о близости, о мелочах, о моментах, которые сводили с ума, доводили до пика, дозволяли притронуться к восхитительному блаженству. Уничтожало каждое слово Со теперь, потому что он ни чуть не лукавил, когда говорил Минхо о своей неправильной симпатии к нему. Пусть оно, если копнуть глубже, было абсолютно греховным, ужасным, Чанбин ничего с собой поделать не мог. Редкими ночами, после проведённого вместе с Минхо времени, ему снилось, как его собственные руки касались рельефного тела, как он плавно входил в податливость, как целовал мягкую грудь. Отчего, после пробуждения со стояком болезненным, он целенаправленно приближался к жаждам избегать Ли какое-то время. Ведь хотелось лишь его одного. Ни к какому другому парню не просыпались подобные чувства, а малейшее представление тошноту вызывало. Просто потому, что Минхо не стеснялся своих предпочтений, мог вести себя пленительно, соблазнительно и наивно, не осознавая того. Его женственные черты лица, очаровательные губы, повадки необычные, движения — даже гетеро свихнулся бы при его виде. И это всё доводило до края, взращивая мысли о взятии силой хотя бы во снах, под покровом бархата. Ещё недавно было именно так. Удалось отпустить, позабыть о порочных мечтах над Ли, переключиться на иное, да всё равно пришлось вернуться в исходную точку из-за бухого Чана. При этом возбуждение смешивалось с желанием разбить Бану лицо, потому что хоть он и отзывался невыносимо ласково о Минхо, то всё оставалось в одном ключе. — Не смотри на меня так! — низко. — Выпей, на! — протянутый стакан был принят, и, чтобы ослабить ярость и давление на член, Чанбин осушил его, обжигая горло вновь. — Да, я виноват. Очень. Но чем больше мы трахаемся, тем меньше мы разговариваем, — громогласное признание, сорвавшееся невозможно тихим голосом, поразило, и Со воздухом подавился. — Знаешь, я ведь до сих пор ему кольцо не подарил. Помолвочное кольцо.       Не с первого раза, но Бан Чан поднялся, чтобы добраться неровным шагом до своего рюкзака, пока пытающийся отдышаться Чанбин таращился в его обнажённую спину, под которой некрасиво перекатывались мышцы, грозящиеся порвать светлую кожу и пустить яркую кровь. Всё утихло в то мгновение, когда в горячую руку Со оказалась вложенной коробочка тёмно-синяя, бархатная. Её он открыл не сразу, поначалу просто переводил поплывший взгляд с лица, искривлённого досадой и тоской, на собственную ладонь. А лишь спустя долгие минуты стучащего уродством сердца, позволил себе надавить на крышечку, дабы взору открылось красивое украшение. Дорогой металл сплетался во что-то потрясающее, так ещё и усеян был маленькими камушками, переливающимися даже в тусклом свете отельного номера, что выглядело чудовищно эстетично и утончённо. Идеально подходило на небольшую руку Минхо. — Это всё не имеет смысла, — выдохнул Чанбин снова и бережно положил открытую коробочку на стол, где царил хаос греха и порока. — Я не могу предать его. Он нужен мне так же сильно, как и я ему. Бинни, пойми… — Чан, вы давно никто друг другу. Ты, ох… Правда, ты его ранишь постоянно. Будь я на месте Минхо, то разбил бы тебе ебало, — честно, без малейших пауз. — Каждый чёртов раз ты насилуешь его сознание, будто тебе мало было того, что мы прошли в прошлом. — Ох-хо-хо, — разгневанно, — не тебе говорить про прошлое! — Что? — То! — яростно. — Не ты вытаскивал его из петли! Не ты видел, как он, беспомощный, полз по полу, не силах встать! Не ты вырывал лезвие из его рук! Никто из вас! Никого из вас не было рядом тогда! — Хён… — Что, «хён»? Что?! Вы все осуждаете меня! Я самый хуёвый, и, наверное, оно так. Но хоть кто-то из вас помог мне?! Нам?! Я пытаюсь спасти нас так, как могу! Эта блядская свадьба неправильная. Должно было всё иначе быть, но я так, блять, боюсь Минхо! Чертовски сильно! Особенно перед этим ёбаным днём, — кричал во всю глотку Бан Чан. — Я взял ответственность за Минхо. Но я — тупая мразь, которая всего боится! Я очень слаб, и никто не может мне помочь. — А мы? Я? — Ты не поверил мне тогда, когда я позвонил той ночью. Ни ты, ни Хёнджин не приехали вовремя! Я отскрёбывал Минхо от пола, пока он кричал от боли и не мог подняться, а его руки были в крови! В чужой и собственной. Где вы все были?! Как вы можете постоянно только осуждать меня?!       Пусть и пьяным, но Бан был уверен в своих словах. Он под сердцем хранил обиду ко всем близким людям, однако не позволял ей прорваться, потому что не хотел верить, насколько он слабый. Каждое его слово было истиной, искренностью, жаждой, чтобы и его утешили, поддержали. Понимал, наверное, что не достоин и капли сопереживания из-за своего отношения к нежному существу. Вот только в его вселенной всему было оправдание: он не хотел отпускать Минхо от себя, потому что верил в свою больную любовь к нему. Не видел жизни своей без него. Не хотел никого другого, только его. И в ответ осознавал жажду Ли в нём самом. И, к огромнейшему сожалению, ему удавалось принять разрушение собственными руками их общего мира. Да, со свадьбой действительно получилось отвратительно ужасно — не ожидал Чан, что заказчики поступят так, как поступили. Как и Ли, он верил: после бракосочетания, проведённого времени дома всё поменялось бы. А теперь ничему не суждено было случиться. При этом Чан осознавал и личное поражение. Его трусость вышла за все рамки чего-то приемлемого, потому он специально начал грубее осаждать и привязывать Минхо к себе эмоциональными качелями, ведь знал, что он никуда не сможет исчезнуть столь травмированным. Подло, гадко, омерзительно. Бан понимал, внимал, принимал. Поделать с собой мог только это, потому что отпустить Минхо — лишиться сердца, к чему пока никто готов не был, даже если в словах Чанбина жила правда. Он очень хотел домой. Хотел к своей огромнейшей любви, с которой разделил десять лет жизни. Пять потрясающих, робких, страстных, нежных. И пять болезненных, отвратительных, уничтожающих всё вокруг. Обязанность лежала на плечах. Требовалось всё исправить, но так неистово сильно душил страх перед годовщиной, что хотелось рыдать. А показать это Ли было нельзя, потому Бан и прятался в работе, заказах. В себе он давно запутался сам, и теперь выхода не было. Только попытки и надежды наладить разрушенную жизнь крошечного мира. — Извини, — вдохнул Чан. — Я перебрал и наговорил… — Ты прав. Ты во всём прав.       С трудом, ведь ноги обернулись ватными, Со поднялся с места и настиг Чана, дабы крепко его обнять. Действительно той ночью никто не приехал сразу, потому что в дрожащем голосе разобрать хоть что-то не вышло. Весь кошмар выяснился уже в больнице, когда Минхо оказывали первую помощь. А потом и вовсе стало известно, что его позвоночник получил жуткую травму, лишившую Ли возможности ходить. И со всем этим справлялся Чан один. Поэтому сейчас, хоть и под алкоголем, но Чанбин осознал свою вину, ведь впервые за долгие годы ему раскрыли души. Он осторожно подвёл Бана к его кровати, помог улечься и накрыл одеялом, пока тот продолжал что-то невнятное бормотать. Однако как только его голова коснулась подушки, всё прекратилось. Дрожащей из-за всего произошедшего рукой Со погладил его по голове, путая пальцы в кудрявых волосах. Лишь когда тишина разорвалась храпом тихим, Чанбин отошёл от друга и отыскал свой телефон. В сумке он наткнулся и на пачку сигарет, накинул толстовку длинную, бросил расстроенный взгляд на оставленное на столе кольцо и вышел из номера. Тяжёлыми шагами и с разрывающимся сердцем пошёл к тому месту, где разрешено было курить, и как только первая сигарета бросилась отдаваться злобному огню зажигалки, очутился набранным номер. Почему-то с каждым длинным гудком, рёбра сдавливались болью. Да и дышать казалось чем-то сложным, однако звонок не сбрасывался. — Да. — Привет, жёнушка! Как ты? — нацепил привычную игривую маску Со. — Прости за редкие звонки, просто в студии мы почти прописались. Эти дети совсем не умеют петь, поэтому, — скороговоркой пытался оправдаться за всё Чанбин, — мы с Чаном на няньках, да ещё и преподавателями вокала заделались, — только его перебили: — Что ты хочешь, алкоголик? — по ту сторону голос звучал чрезмерно недовольно. — Ладно, видимо, у нас двоих нет настроения к шуткам, — быстро переменился Чанбин. — Джинни, где Минхо сейчас? — На работе! Где ему ещё быть? — Хван прокашлялся. Он был зол на него и на Чана, что Чанбин ощущал даже через звонок. — Что нужно? — Ты злишься. Зачем? — язык заплетался слабо, а чувство этого распускалось ярко, отчего Со старался говорить прерывисто, короткими фразами. — Потому что ты обещал мне, — тяжёлый выдох в динамики, — не суть. Зачем тебе Минхо? — Мы не прилетим к тому самому дню. — Да неужели? — с раздражением. — Вот это новость! — Чан скинул Минхо билеты на его имя и твоё. Позвонить не решился ему, — затяжная пауза. — Он так хотел сгладить углы, но сам понимаешь, как это со стороны выглядит. Будет здорово, — задыхаясь от обилия слов, — если ты уговоришь Минхо улететь туда. Вас там ждут, и родители… — Ты наебать меня пытаешься? — рассмеялся Хёнджин. — Скажи, что это так! Чан уёбок, конечно, но в лицо кинуть билеты, и всё на этом? — Я соскучился по тебе, — попытка сменить тему, ведь пьяный мозг возвращался к чужим крикам. Впервые за утёкшее куда-то в пустоту время, Со притронулся к мысли, что они все действительно бросили Бан Чана тогда, давно. Никто даже не попытался справиться о нём, кроме истерзанного Ли: именно подобное оставляло блестящую ценность их отношениям. — Позаботься о Минхо, пожалуйста. — Что ты несёшь? — гневно, с шипением. — Ты слышишь себя? — Да, к сожалению. Дата свадьбы будет перенесена, если вообще хоть что-то по итогу останется, — Чанбин не был уверен, что в этот раз всё закончится привычным примирением, игрой в любовь. Только молился про себя, дабы финал не обрёл нечто более болезненное. — Я… Хёнджин, всё очень хуёво, — выдохнул едкий дым Чанбин, — ты не можешь себе даже представить. — И не хочу! Вы оба заебали! — Наверное. Но всё, о чём прошу, отвлеки Минхо, пожалуйста. Думаю, он уже прочитал пиздец от Бана. — Ненавижу вас обоих, — тихо. — Для Минхо я сделаю всё, что смогу. Потому люблю его. — Хорошо. Надеюсь, через дней десять мы прилетим. — Если вас тут хоть кто-то будет ждать, — злость не утихала. — Попроси хёна позвонить Минхо, пожалуйста. Это очень важно для него перед этой датой. — Знаю. Попрошу, — вторая сигарета заканчивала свою жизнь, сгорая в подрагивающих пальцах. — Не держи зла на Бан Чана. Дай ему последний шанс. — Пока.       Звонок без раздумий был сброшен, и Хван откинул телефон в сторону. Ему потребовались минуты, чтобы осознать услышанное, а после броситься звонить Минхо, который, будто назло, не собирался отвечать. И для Хвана начался личный ад волнения и тревог. Он обзвонил всех, кого мог, и Донван, сообщивший, что Ли давно ушёл «домой», довёл истерику до запредельного уровня. В панике, позабыв обо всём, Хёнджин даже позвонил Феликсу, чем и в нём поселил зерно беспокойства. Изначально хотелось верить, что Минхо мог отправится туда, к тому, к кому, несмотря на всё, питал мягкую, нежнейшую любовь. Однако Ли ничего не знал и даже заверил в отсутствии хотя бы маленького ответа на все оставленные сообщения. Неприятные обстоятельства дозволили немного пообщаться, абстрагируясь от реальности, словно на мгновение удалось коснуться прошлого, где всё было хорошо. Феликс мягко предлагал свои варианты и изъявлял желание поучаствовать в поисках, потому что в памяти жило воспоминание о той ночи, когда Минхо ему открыл истину о себе. Но ни он, ни Хван не успели сделать хоть что-нибудь, как измученное существо переступило порог квартиры. Последнее, что Хёнджин пробормотал: пообещал перезвонить. Всего себя и своё разбитое внешним видом Минхо сердце он отдал именно Ли. Пока узнать причины не давали молчанием и отрешённым поведением, Хван изводился мыслями обо всём, истекал внутри кровью. Пришедший Донван углы ничуть не сгладил, будто, наоборот, заставил под рёбрами обостриться страх и ужас. Хотя именно на этого человека, кого когда-то знал Хван отдалённо, как дядю Ли, возлагались надежды. Слова Чанбина бились пульсом в висках, а шум крови начинал заглушать собственные размышления. Взгляд тусклый не мог оторваться от кровавых следов на красивом лице, пока подушечки пальцев пытались аккуратно обработать раны. Казалось, что услышать удавалось шелестящую боль, издаваемую изувеченным телом, настолько всё виделось отвратительным в своей реальности. И даже в постели притрагиваться к Минхо чудилось неправильным, но до одури желанным. Пока сознание воспроизводило образ его обнажённого, похудевшего тела, которому боязно было дарить ласку: коснись — развалится.       К личному изумлению и сорвавшемуся в бездну черноты сердцу, Ли ничего не ответил на слова о предательстве Чана. Тихо простонал и, насколько мог, зарылся лицом в подушку, засыпая под воздействием хвановского тепла и обезболивающего. Да и сам Хёнджин провалился в неспокойный сон после всплеска грубого стресса. А уже утром, когда стали раздаваться болезненное хныканье и невнятные постанывания, пришлось подорваться на смятом белье. Лицо Минхо выглядело намного хуже, чем часами ранее, а когда руки без предупреждения задрали и кофту, то аж выдох судорожный сорвался с губ Хвана. Местами багровели отвратительнейшие узоры полученных побоев, присоединяясь к тем меткам, которые постепенно покидали нежную кожу шеи и ключиц. Разбитая скула посинела, а уголок губ, куда прилетело несколько ударов, порванный, кровил, да и сама мягкость обрела нечто отталкивающее, неопрятное, пусть и затянувшееся корочками. Без каких-либо слов Хёнджин всему этому уделял внимание и обрабатывал с особой нежностью, хотя сердце разрывалось на гнилые лоскуты. Душа, вот, волнами удушливыми разражалась: вдарить Ли желалось так сильно, как и утешить. Пусть и рассказали более подробно о событиях прошлой ночи, Хван считал, что Минхо не должен был лезть. Но Ли придерживался иного вывода: драка позволила сбросить негатив, который готовился пролиться слезами. Здесь Хёнджин не поддерживал, только и не отговаривал. В его мире было правильным выпустить эмоции слезами, потому что тогда отступало всё напряжение, и организм мог попробовать двигаться дальше, а не копить в себе стресс. Может, сейчас Минхо и не чувствовал этого, однако для себя Хван решил подготовиться к возможному исходу развернувшихся событий. — Не хочешь поговорить? — поздний завтрак остался за Хёнджином, потому он изо всех сил попытался не спалить яичные роллы. — О том, что… — С каких пор вы с Бином стали такими близкими подружками-сплетницами? — дрожащей рукой, пестрящей ссадинами от наносимых ударов, Ли поднял вилку и неаккуратно ткнул её зубцами в горячее блюдо. — Не строй удивлённое выражение лица. В тот раз я не дал тебе договорить, потому что мне правда было как-то не по себе из-за… Чёрт… — Ну, мы… Мы-м-мы-мы… — Тогда я вспылил, прости, — Минхо поднял пустой взгляд на стушевавшегося Хвана. В его памяти жила та ночь, когда благородными намерениями Хёнджин уволок его к себе и поселил в уютной квартире. — Но вполне понятно, с кем «занятой» Чанбин проводил время. Откуда ты всю информацию получал, — выдох осторожный. — Это неплохо. Я рад, что вы начали больше общаться. — Точно? Ты не злишься? — мягко поинтересовался Хван, по-прежнему сжимаясь в плечах. — Тебя устраивает, что мы стали ближе? — Что? Почему я должен злиться? — не понял Ли. — Или… Что ты подразумеваешь под «стали ближе»? — молчание Хвана затягивалось, пока в голове Минхо, больной и гудящей после встречи со стеной и чужими кулаками, складывалась общая картина. — Пиздец. — Нет! Нет-нет! Ничего такого!       Запротестовал Хван, покрываясь красными пятнами стыда. Ему было тяжело признаться в том, что он и Со, как две домашние крысы, обсуждали Бан Чана и Ли в ключе провальных отношений. Обменивались новостями и совместно придумывали план по спасению друзей. Информация от Чанбина помогала Хвану вовремя обращать более яркое внимание на Минхо, дабы позаботиться о нём. Успеть спасти до очередного падения во мрак, особенно перед ужасной датой. Но это, как казалось, уже не имело смысла в озвучивании: Ли всё знал. Только его рука схватила слабо за запястье, не позволяя сбежать. Глотку же сдавило грубо, словно слова не хотели вырываться наружу. И если той ночью в Хёнджине, преисполнившемся счастьем в Милане, жила уверенность в себе, чтобы открыться, теперь её свергла с пьедестала тревога. Почему-то неожиданно начало ощущаться истиной иное: Минхо осудит. После встречи с Феликсом стало понятно, что он и Ли виделись, общались. А раз по сей момент Минхо открыто не проявлялся к своей маленькой радости, как он называл Ли, то, вероятно, разговор там раскрывался на повышенных тонах. Спектакль Феликса с теми рваными поцелуями в баре определённо оставался достойным порицания, потому Хван ожидал и к себе подобной реакции. — Ну-у-у-у, — протянул, смиряясь со своей участью, Хёнджин, — он вроде как ухаживает за мной? — Кто? — Ли нахмурился. — Со Чанбин? За тобой? Ухаживает? — громким смехом разразился Минхо, отчего его обработанные раны на лице вновь разорвались кровью. — Почему ты смеёшься?! — оскорбился Хван и надулся. — Разве я не достоин того, чтобы за мной ухаживали? — Ты достоин всего мира, — утёр слезу, проступившую от смеха, Минхо. — Но вот Со Чанбин совсем не похож на того, кто может это дать! — очень задорно и искренне Ли смеялся, чем заражал и Хёнджина, ведь такой открытости он не видел уже очень давно. — Хённим, ты слышал, что я тебе сказал? Я и Чанбин… — Вы типа в отношениях? — прокашлявшись после дрожащего смеха, Минхо поднял сияющий жизнью взор на опешившего Хвана. — Как давно? — Мы не в отношениях! Это даже звучит глупо! — Тогда Ёнбок-и?       С досадой Хёнджин покачал головой и неуверенно повёл плечами. Ему нечего было ответить. На данном этапе жизни он не собирался возвращаться обратно. Нравилось существовать в заботе со стороны того, кто в принципе очень странно относился к отношениям между парнями, но при этом проявлял именно симпатию. Да и сам Хван соврал бы, если бы сказал, что не был заинтересован в Чанбине чуть больше, чем просто в друге. И его прельщала мысль о некоторых связях без каких-либо условностей и ответственности. Таким был Со. С этим словами он первый раз и поцеловал Хёнджина, о чём сейчас был оставлен выбор в сокрытии. Практически сразу, когда первая искра непонятная взорвалась, Чанбин сообщил о своей заинтересованности в опыте с парнем. И сделал акцент на том, если они вдвоём перейдут какую-то черту, то оно не повлияет на их дружбу. С чем Хёнджин просто согласился. Находясь рядом с Со, он забывал обо всём том, что сделал ему Феликс, насколько ранил, потому что дарили особенную, непривычную заботу, и с неё желалось посмеиваться. Милое и неловкое, ведь Чанбин был сам по себе необычным парнем. Хвана утешало совместное времяпрепровождение, сон без прикосновений на одной постели, долгие разговоры по телефону. Позорно он мог залипать на теле Чанбина, отрицающего футболки и кофты в границах квартиры. Мог притрагиваться к упругому телу с разрешения, да и порой отдавался объятиям, однако не испытывал и каплю схожести с тем, что распускалось рядом с Феликсом. И именно поэтому он торопился захватить больше, получить ласку, лишь бы отпустить уже прошлое, которое по ночам душило. Обо всём этом сейчас, рассматривая разнеженного Минхо, он решил умолчать. Достаточным виделось знание Ли о неожиданном сближении. Даже думалось, что Минхо понимал и глубину его, потому что в моменте переменился и собирался что-то сказать, промолчал же в итоге. — Я общался с Миной, — переключился на другую тему Хёнджин, — написал ей о том, какой ты красивый. — Ага, — Ли пытался запихать в себя хотя бы кусок уже остывшего ролла и делал вид, что слушал. — Она предложила сегодня заехать к ней, посидеть немного. Сказала, что скучает по тебе. — А? Она же не любит гостей. Никогда никого не зовёт, — хоть Минхо не особо разделял правила неприглашения гостей в свою обитель, потому что любил оставаться дома с теми, кто был ему близок, принимал желания других никого к себе не пускать. Корейское общество всегда было таким, закрытым, самого же Ли переменил Бан Чан. — Сомнительно. — Вроде она собралась куда-то, — пожимание плечами. — Времени ждать, пока твоя «красота» сойдёт, у неё нет. Поэтому, как-то так.       Минхо хмыкнул на услышанное и просто кивнул. С трудом собрался, по пробкам дотащил машину до своей квартиры, откуда всё же решился забрать свой телефон, а Хёнджин подхватил собранную сумку. И лишь после они добрались до неизвестного ранее адреса, до которого, в теории, от дома Хвана и пешком прогуляться можно было. Пока Хёнджин без умолку болтал о всяких глупостях, отвлекая, Ли бухтел на каждый шаг, потому что всё его тело отзывалось болью. Изначально он даже подумывал отказаться от любых предложений и провести весь день в постели Может, решился бы на поход в больницу со своей ноющей спиной. В последний же момент, совсем не по причине нытья Хвана, рассудил иначе: общение с подругой помогло бы переключить внимание с начинающих жужжать отвращением к себе мыслей. Его немного удивляло, что в ворохе всего происходящего, пусть и пагубного, удавалось удерживать себя от ярчайшего самобичевания. Дискомфорт от собственного тела получалось спрятать за резкой болью. От своего лица не тошнило, ведь в зеркало Минхо смотрелся редко, дозволяя поухаживать Хёнджину за своим внешним видом. А от того, насколько он хуёвый партнёр для Чана, сбежавшего с несостоявшейся свадьбы, просто отвлекали разные мелкие вещи. Поводов страдать и без того было много. Только осознал, что если бы один остался, то точно двинулся бы умом. С каждым часом он становился всё ближе к этой пропасти. Оттого и согласился на приглашение Мины, хотя с ней связывало в последнее время только горькое прошлое. Улыбка, вот, сама тронула разбитые губы, под маской медицинской спрятанные, когда девушка открыла дверь. — Ого! Потрясающе выглядишь! — рассыпался Хёнджин, перешагнув порог. — Привет, малышка, — невесомый поцелуй в щёку. — Всё хорошеешь! — Мина звучно рассмеялась и ткнула тихонько Хёнджина под рёбра. — Ох, чудо какое!       К ним, пока Ли пытался разуться, негромко лая, подбежал радостный щенок и мгновенно бросился к ногам Минхо, словно хотел, чтобы его он взял на руки. Тот, оставаясь в какой-то не той вселенной, очнулся и поднял уже знакомое создание. Подрагивающими пальцами притронулся к ушкам, мордочке, чем заставлял сердце ускорять свой бег и давиться приятными ощущениями — уже неплохое начало. — Посмотрите на него, запомнил тебя, — Мина рассмеялась и пригласила всех пройти. — Грей чувствует хороших людей. — Он очень хорошенький, — отозвался Минхо и застыл прямо напротив подруги. — А ты очень красивая. Невероятная, я бы сказал, — тёмный взгляд проскользил по очаровательным глазам и губам, подмечая лёгкий макияж. Эта девушка занимала в душе Ли особое место, особенно её к нему отношение. — Мина, ты прекрасна. — А ты? — тонкие пальцы проникли под завязки маски, дабы стянуть ткань с лица. На мгновение мир, казалось, застыл. Минхо продолжал осторожно удерживать в своих руках юркое создание, пока его уродство обнажали. — Что же ты натворил?.. — Он у нас в рыцаря поиграть решил! — вмешался Хёнджин. — Ой, привет?       Со стороны дальней комнаты вышел Сынмин, кого, почему-то, Ли не ожидал встретить тут. Но махнул ему рукой в знак приветствия, отпустив Грея, и Ким ответил тем же. С его губ не слетело ни слова. Он просто поторопился покинуть квартиру, оставляя парней озадаченных и Мину, губы которой растягивались в соблазнительной ухмылке, один на один. В голове Минхо резкой вспышкой разорвалось воспоминание о том, что на Чана ему придётся надавить по его возвращении, несмотря на непонимание положения их отношений. Данное подруге обещание мечталось выполнить. Да и Ким Сынмин оставался интересным объектом для изучения. — Проходите уже, — позвала девушка и указала рукой на мягкий диван. — Я заказала всякой разной еды, поэтому, угощайтесь! — стол был уставлен закусками, пиццей, даже бургеры присутствовали, чему очень сильно обрадовался Хёнджин: роллы, собственными руками приготовленные, до сих пор поперёк горла стояли. — Ты же расстаться с ним планировала, — припомнил Ли. — Или играешь в «притяни-оттолкни»? — Ну, — девушка поправила на себе облегающее её красивую фигуру платье да волосы длинные, красиво уложенные, назад откинула, улыбаясь, — перед отъездом в Лондон хотелось заполучить то, что Сынмин мне даёт. — Деньги? — спросил Хван, пожёвывая ещё тёплый кусок пиццы, отчего его лицо выглядело грустным — странная особенность. — Юридическую помощь? — предположил Минхо, прежде чем подхватил разбитой рукой охлаждённую баночку колы и приложил к пылающему болью лицу. — Как-то вы не очень масштабно мыслите. — Хм, — задумался Хёнджин, — а что он может дать, этот ребёнок? Почувствовать себя молодой? — со смехом он успел пригнуться от полетевшей в его сторону небольшой открывашки. — Оргазм, мальчики, оргазм!       Прошло лишь несколько секунд, позволяя обдумать и осознать услышанное, как Минхо разразился задыхающимся смехом. Лицо подруги, покрасневшее, со вздёрнутым от неловкости носом, доводило его до слёз, пока рядом сидел и кашлял подавившийся воздухом Хёнджин. Пожалуй, этих слов вообще нельзя было ожидать, потому и реакция была невероятно безумной. Под громкое недовольство и просьбы заткнуться от Мины, Минхо хотел надеяться, что в таком ключе и собиралась пройти их встреча. Погружаться в день смерти близкой подруги, пусть именно он сейчас и свёл всех вместе, не виделось нужным. Хотя бы раз за пять лет жаждалось обыграть судьбу и собственное сознание. Кан Джина навсегда и для всех осталась самым ярким солнцем, потому в эти мгновения о ней желалось вспоминать только хорошими моментами.