По следам луны

— Нет! Ну какого же чёрта?! — Ли подорвался на смятом белье кровати, так и не уснув ни на мгновение.       С раздражением он потёр глаза и выдохнул чуть ли не пламенем, потому что в сознании навёлся фальшивый порядок, и появилось понимание всего произошедшего. Не углублялся он в нелепую фразу Хвана о влюблённости — такую глупость ещё придумать надо было. После услышанного единственная реакция, которая последовала, обернулась несдержанным смехом, хотя перед этим Минхо буквально рыдал от повышенного тона в его адрес. Вероятно, будь на месте Хёнджина другой человек, то он его бы точно отправил в психушку: столь яркая смена эмоций определённо являлась нездоровой. Чему Минхо внимал и даже это принимал, пока вне его власти было подобное унять и приструнить. Жил, несомненно, шанс на то, что всё успокоится и вернётся к истокам после годовщины, которая приближалась и уже поглощала остатки светлого под рёбрами. Только наступающую дату ещё требовалось пережить. А вот на это гарантий Ли не давал никому. В особенности внутреннему себе. Не пытался и разговоров об этом вести, словно ничего и не собиралось его убить морально в очередной раз. К тому же придуманный Хёнджином бред развеселил бы и умирающего. Если бы Ли влюбился, сам бы это понял. Просто о Джее действительно желалось отзываться с теплом, потому как он был чертовски обаятельным и стал первым другом за очень долгие годы затишья. У Минхо почти со всеми, кто к нему ключик находил, подобные взаимоотношения распускались. Скорее всего проживал он и чувства такие же, как в настоящий момент, при знакомстве и сближении с каждым, просто уже не помнил этого. Слишком много воды утекло с тех дней, когда получалось быть общительным и весёлым. До смерти Лино жизнь определённо имела невероятно много красок и потрясающих моментов, в то время как теперь в ней цвели одни лишь мёртвые, истлевшие розы, потерявшие свою красоту, но сохранившие острые шипы, какими они и раздирали плоть изнутри.       Даже сейчас, когда последствия нестабильности утихли, а Ли смог вернуть себе самообладание, в нём превалировали негативные эмоции. Конечно, он растерялся, когда на него начали кричать и обвинять в том, к чему дозволения вообще не было. В голове именно эта часть не укладывалась: как можно заставить одного человека лечь в постель с другим человеком? При этом и рядом не находясь. Представить подобного исхода не было возможным, ведь сам Ли, пусть и поставил на место обоих друзей, себя не видел жертвой. Они сами всё совершили, и уже не являлось хоть чем-то важным, замешан ли во всём был алкоголь. Без каких-либо сомнений и попыток сбежать от действительности он нёс всегда ответственность за свои действия, потому не смел обелить себя в своих же глазах из-за проблем в личной жизни и разрушении планов. А уж перевести стрелки, хотя очень хотелось, на того же Чана, виделось позорным и подлым. — Он просто меня обвинил в том, что почти трахнул Бокки?! — Минхо поднялся на ноги и топнул одной из них. — Охуел что ли?! И почему я позволил ему вообще эту фривольность?       Агрессия выходила на какой-то запредельный уровень не только к Хёнджину, который по мнению Ли «попутал», но и к собственному поведению. Буквально начинало кости ломить от того, насколько всё распалилось и перешло грань дозволенного. Так отвратительно Минхо себя давно не чувствовал. Ему требовалось кому-то разбить лицо или что-то сломать, дабы выпустить пар ненависти. И мысль пойти в зал стала льстить и зазывать, обволакивая требовательным коконом. — Ещё и разнылся! Опять! — негодовал он и злобно расхаживал по комнате, скидывая свои немногочисленные вещи в сумку. — Какое же я ничтожество! Слабак!       Злость на природное естество слабости воспламенялась. Он терпеть не мог плакать, но только и делал, что рыдал, себя жалея. Будь то отношения с Чаном, смерть родителей, гибель подруги или не понимание реальности — любые мелочи доводили до слёз. Из-за этого Минхо переставал себя чувствовать полноценным, нормальным. Быть слабым в повседневной жизни не равнялось подчинению Чану. Лишь перед ним не боязно было быть жаждущим, требующим, выполняющим прихоти порочные. Только вот слабость и никчёмность вышли куда-то далеко за приемлемое, и сейчас Ли уставать начал от самого себя. Достаточно не аккуратно Минхо обработал своё заживающее лицо и тяжело выдохнул, потому что принятие того, что он не сумел даже дать банальный отпор людям, не в себе находящимся, тоже выводило. Словно весь он обернулся неспособным ни к чему существом. Та гордость от природной силы, от навыков в боксе, от результатов тренировок в зале теперь обратилась в пыль. Припомнить не удавалось, когда в последний раз вообще занятия посещались: Минхо просто существовал, продолжал терять вес и лишь сейчас добрался до осознания, что лишился неотъемлемой части себя. Стал тем, кого боялся — тенью. Его почти ничего не радовало, от любой мелочи он впадал в тоску и мог заплакать, что приближало его к точке невозврата. Только в этот раз никто не собирался протягивать ему руку помощи, никто и никогда не был обязан делать это, но он всегда надеялся, потому что в одиночку не справлялся.       В какой-то миг в голову ударила безумная мысль: ему нужно сбежать. Куда-нибудь далеко, где никто бы не смог отыскать, дабы эту годовщину пройти самостоятельно и стать более выносливым. Почему-то сознание решило, насколько эта идея хорошая, аж Минхо принялся изучать свои банковские счета. На его карте, куда обычно закидывалась сумма на любые личные растраты, образовалось достаточно денег, позволяя принять решение, например, уехать в Японию. Что-то тяжёлое на сердце не дозволяло окончательно осмелиться на столь безрассудный поступок, однако ноутбук Ли тоже засунул в свой рюкзак. В целом он собрал все свои вещи, оставив на выделенной полке в шкафу кофты и штаны, которые сейчас перестали подходить его истощённому телу. Дрожащей рукой Минхо бездумно написал записку Хёнджину и устроил её на перестеленной постели, не особо вдаваясь в рассуждения, правильно ли поступал. Под рёбрами он несомненно удерживал болезненную обиду, хотя не торопился принять её. Ему было чертовски неприятно оттого, как к нему отнёсся Хван. И если бы на нём действительно лежала вина, для Ли никогда не было проблемой её признать. В данной ситуации её он за собой не видел. Может, попросил бы прощение за то, что своим поведением мог причинять боль. Именно потому и решил себя изолировать. — Ему будет лучше без меня, — сам себе покивал Ли и ещё раз оглядел убранную комнату. Чёрное пятно послевкусия от первой странной ссоры продолжало разрастаться, но пусть огорчение и оставалось эфемерным, Ли переживал вину за то, что мог портить своим состоянием жизнь Хёнджину. К тому же ему очень сильно жаждалось уйти в какую-то темному, где нельзя будет более видеть сочувствующих взглядов. — А я научусь жить полноценно в одиночестве. Давно пора.       Несмотря на то, что думал Минхо именно так, чувствовал он совершенно иное. И если бы позволил себе окунуться в это с головой, то погрузился бы в истинное замешательство при возникновении острейшего диссонанса. Эмоциональная его часть упорно противостояла рациональной. Остаться без Хван Хёнджина для него виделось чем-то сродни вырыванию сердца, которое как раз безумием и стучало в груди, словно дозывалось до рассудка. Однако с сумкой и рюкзаком Ли уже шагал к машине под игнорирование всех внутренних стоп-сигналов, осведомляющих об ошибочном проявлении себя. И, конечно, выбор места единения, даже если и временного, пал на клинику — всегда, при любых обстоятельствах Ли знал, куда идти. В общую с Баном квартиру вообще ехать не виделось желанным: там уродливая пустота мерцала ожиданием, готовая вцепиться в шею и причинять боль, как только порог оказался бы перейденным. На поиск нового съёмного жилья требовалось время, а сорваться в далёкое место, где никто бы не нашёл, не позволяла совесть. Оставались дела и обязанности. К тому же на один шелестящий страхом миг Минхо подумал, что таким образом он проявился бы ещё большим трусом и слабаком. Благо оставались разбросанные то тут, то там якоря, способные ещё на чуть-чуть удержать от срыва в бездну. По крайней мере Ли планировал держать себя на привязи до даты трагедии, уже намереваясь обратиться за квалифицированной помощью, хотя, если честно, давно перестал верить в эффективность такого подхода. Ранее его спасло другое. Другой. — Что за?..       Растерянным взглядом Минхо смотрел на свой телефон, безразлично кинутый на пассажирское сиденье, и пытался вникнуть: мерещилось ли ему увиденное. Он даже тронуться с парковки не успел, как ото всех размышлений его украл входящий звонок. И пока его стеклянный взгляд пялился в светящийся экран, а имя абонента «Мой» переливалось разными цветами, всё заткнулось. Поверить в увиденное не получалось и с течением времени, но рука взяла смартфон, будто требовалось разблокировать его и зайти в журнал вызовов. И как только Ли поднёс его ближе, звонок раздался вновь, пугая. Звонил всё тот же абонент, почему-то только желания отвечать не было, хотя удивление оставалось ярким, как и распускающееся любопытство. Впервые получалось притронуться к мыслям о тяге отклонить Чана, потому что, как чудилось, в Ли действительно воспалились перемены, болезненные. А ещё Минхо перестал смотреть на механизм отношений, как на что-то работающее, в чём однажды заверял Хёнджина, потому что сам мечтал верить. Он не работал уже давно, а скорее всего развалился механизм пять лет назад, просто принять после всего пройденного вместе пути это не виделось чем-то хотя бы немного праведным. Только теперь в сердце жила обида на то, каким Бан проявился в момент, который должен был стать переломным в этом театре абсурда. Пусть они оба вели себя неправильно, оба равноценно усугубили то, что и без того трещало по швам. Выбор уехать и всё бросить осуществлён был именно Бан Чаном. — Да, — вышло безразличнее, чем того хотелось. — Слушаю. — Котёнок? Милый котёнок.       Пожалуй, представить, какое влияние мог оказывать один лишь голос, невозможно было ни в одной из вселенных. А Минхо буквально скрутило, словно собственное тело перестало быть подвластным ему. Омерзительная дрожь, лихорадку порождающая, резкая сухость во рту, мурашки вдоль позвоночника — неприятные вещи от трёх бессмысленных слов родного голоса. Нормальным Ли ничего из этого не ощущалось, отчего росла и злость. — Не называй меня так, — отрезал он. — Кот, пожалуйста, — тихо, с печалью горькой. — Я так сильно скучаю. — Аж вспомнил только сейчас? — Я тоже скучаю, хотя очень зол на тебя! — он не произнёс бы этого и под дулом пистолета. Настолько чувства вышли за предел привычного. — Нет! Нет, я постоянно помнил. Котёночек, — ещё более ласково, желая дозваться до души. — Не верю! — Потому не звонил, не писал, а просто оставил умирать? — меньше слов, думалось, завершит разговор, хотя требовалось сказать очень многое. — Чанбин отобрал у меня все средства связи. Потому что я… Я забухал, очень сильно. И в день нашей свадьбы я…       Звук искажался, будто Чан собирался заплакать, но держался из последних сил. Чрезмерно сбивчиво, неуверенно, что ему свойственно не было, он объяснял причины его отсутствия, пропажи, хотя заверял о принятии злости со стороны Минхо, просто желал высказаться. Ненавидел сам себя за то, какой выбрал путь душевного успокоения — алкоголь. Словно дорвался, ведь его внутреннего счастья не находилось поблизости, а значит и боли ему он не причинил бы. Так себя обманывал. Признавать свою ошибку в этом перелёте, договоре, заказе — не собирался, потому что тогда бы вину перед Ли почувствовал невыносимую. Конечно, признаваться в том, что самого сжирал страх, ему чертовски сильно не хотелось, оттого и придумывал всевозможные оправдания себе, своему отвратительному поведению. Видел более правильным рассказать всё лично, о чём предупредил, будто подготавливал Минхо к своему возвращению, но умолчал о своём трусливом побеге в Штаты, лишь бы не раскрывать своё сердце раньше. Делился он смущённо и надеждами, в которые вкладывался всем собой, собираясь привести мысли вдали от всего терзающего в порядок. Однако работа обернулась истиной каторгой и не собиралась заканчиваться. И как раз день несостоявшейся свадьбы окончательно подкосил, чем вынудил за всё отдуваться Чанбина, который попросту отобрал все возможные средства связи и доступ к финансам перекрыл, лишь бы обратить Чана во что-то человеческое. За что, без каких-либо сомнений, Бан был благодарен. А теперь, можно сказать, воскрес, вернулся к истокам, протрезвев. Потому и решился на звонок. Ему одному, никому больше. Пусть и с родителями повисла наиотвратительнейшая ситуация. — Я так нажрался, Минхо-я. Мне до сих пор паскудно на душе, что всё из-за меня… Всё сорвалось, — выдох тяжёлый. — Мне просто… — Чан смолк на несколько мгновений, раздумывая над словами, а Минхо молчал в ответ, уже разнежившись от проявленного внимания. — Мне страшно. Но не думаю, что это телефонный разговор. — Услышал тебя, — без особых эмоций в тоне холодного голоса. — Это не умаляет всего произошедшего. Ты проебался. — Даже отрицать не буду, — подобие хмыкающего звука. — Я тупой уёбок. — Нет, хён, — раздосадованно. — Ты замечательный. Но нам многое надо обсудить.       В своих словах Ли был уверен. Для него Бан Чан навсегда останется самым прекрасным, добрым, жертвующим и отзывчивым человеком. Просто по отношению к нему многое переменилось. Как и у самого Минхо чувства прежние деформировались давно, принимать это не хотелось однако. Как и смотреть на механизм, от которого уже ничего не осталось. Они оба избегали реальности. Только казалось, что эта истина болью достигла лишь Ли, ведь по нему она ударила сильнее. — Ты прав, — нервный смешок был подавлен. — Котёнок, моё безмерное счастье, — мягко до такой степени, что Ли пришлось колени вместе свести: глупое тело его предало, — я очень сильно люблю тебя.       Все откровенные признания вместо тёплых чувств даровали скорее тревогу, несмотря на то, какие именно чувства озвучивались. К сожалению, отныне Минхо не носил розовых очков, за которыми старательно прятался и игнорировал многое. Да, он хотел Чана. Его физически тянуло к нему, как ни к кому другому. Это не являлось простым возбуждением, которое тело порождать могло, то тягой огненной оборачивалось. И впервые Ли понял, что это «воспитание». Реакции души, плоти, всё твердило именно об этом. Только истины не отыскивалось, насколько же уродливым для нормального человека могло быть подобное. — Это не любовь, — откровение гадкое. — Ты знаешь это. — Нет! Нет! — громко, отчаянием. — Кот, мой любимый кот… — Это привычка, Чанни. Это не любовь. — Нет-нет, ведь я тебя… — И я тебя, — перебил Минхо. — Без тебя я не представляю своей жизни, потому что ты был моим светом очень долго, — он шелестел в микрофон, хотя в данную секунду мечтал разрыдаться. Сам, без чьих-то наставлений, он говорил о своих чувствах открыто. Чан действительно для него был всем миром. Но этот мир нашёл свой финал. — Просто, наверное, нам нужно было… Не знаю… Сплотиться? А мы… — Всё лишь моя вина, — заверил Бан настойчивостью. — Обещаю. Теперь мы всегда будем разговаривать. Малыш, я не хочу потерять тебя.

Ты уже потерял меня. И себя.

— Когда вы вернётесь? — Несколько дней, и мы будем в Сеуле. Билеты планируем брать завтра, и тогда скажу точную дату. — Я буду ждать, Чанни. Я очень буду тебя ждать. — Люблю тебя, мой маленький котёнок. Прости, если сможешь. И подари мне ещё один шанс.       Очень слабо, но Ли смог улыбнуться дозволению почти не ощутимо притронуться к позабытой нежности, прежде чем раздались гудки. Сейчас наивностью он не болел: всему настал конец, просто вопросом времени оставалось, когда же оно разрушиться до основания собиралось. Только всё же радость по венам запетляла: его по-прежнему желали. Столь ясное осознание затмевало многое и не позволяло мыслить хладнокровно. Голос, слова, заверения и признания ввергли Минхо во что-то приторное, где словно не существовало проблем. Нет, он не позволял себе пасть на дно и забыться от одного лишь звонка, сделанного, наверное, под силой воспоминаний о былом, однако тяга к Чану и его ласке не умирала. Ему действительно хотелось сначала оказаться под требовательными руками, а уже потом удариться в обсуждения сломанной реальности. Зависимым от секса он не был никогда, пусть в самом начале сближения и мог отдавать себя больше и чаще, чем нужно было. А вот от нежности и страсти очень даже свихнувшимся выглядел. В спутанные странным разговором мгновения ему до одури мечталось оказаться под Чаном, чтобы всем собой прочувствовать каждое движение, толчок, шёпот низкого голоса, который бы импульсами по коже заплясал от даруемых вибраций. Возможно, отказа не последовало бы и на то, чтобы сперма оказалась внутри его тела. Вероятно, он был бы самым послушным и принимающим, только бы его залюбили. Такое безумие разбирало на куски гниющей плоти его всего, а поделать с этим ничего не удавалось. Минхо старался не углубляться в суть вещей: отстрадал своё, надоело быть подавленным чужими выходками. Просто тащился по вечерним пробкам к клинике и представлял свой скомканный сон на узком диване, рассчитывая на то, что все давно уже ушли оттуда. Просчитался же, к удивлению яркому, когда за стеклом входной двери заметил свет, пусть жалюзи и были опущены.       Молчком Ли протиснулся в приоткрытую дверь, будто не хотел потревожить задержавшегося человека, только всё равно встретился с суровым взором карих глаз. Притворившись, что не заметил стоящего возле приёмного кабинета Донвана, Минхо поторопился к себе, однако оказался схваченным за запястье. Успел он лишь издать невнятный писк, прежде чем его развернули лицом и избавили от портфеля, сжатого свободной рукой. Из-за касаний, отчего-то к которым пробудилось неопрятное волнение, Ли задышал рвано, судорожно, а маска на лице усугубляла попытки вдохнуть больше. От неё достаточно быстро избавили, и широкая ладонь мужчины устроилась на щеке, поглаживая усыпанную угасающими кровоподтёками кожу. Подушечка большого пальца притронулась к глубоким ранам, покрывшимся треснувшей из-за живой мимики корочкой. Чему Минхо заметно задрожал. Крошечный, бессмысленный разговор с Баном вернул его к прежней точке: он вспомнил, кому принадлежал. А призрак Лино исчез опять, дозволяя погрязнуть в страхе перед никчёмностью собственной. Донван заметил перемены и перестал хмуриться. Как-то не очень ловко он притянул Ли к себе и обнял, прижимая за талию. Разница в росте впервые не казалась какой-то забавной или странной: она подарила отчаянный шанс на возвращение в прошлое. В лучшую его часть, где обнимал папа его, ещё ребёнка. — Зачем явился? — Донван не отпускал, зато по спине не переставал водить своей огромной рукой, возвышаясь, пока Ли котёнком слепым тыкался кончиком острого носа ему в шею, на носочках приподнимаясь. — Ночевать я тебе здесь не дам. — Я твой начальник, — стеная. — И я отправляю тебя домой! — Ты моё дитя глупое, — сильнее в объятиях сдавил Минхо мужчина. — Поедем ко мне.       Совсем не вопрос, а тяжёлое утверждение. И потребовались минуты, прежде чем Минхо закивал, только при этом и сильнее впился в тело накаченное, словно не желал потерять тепло, которое так похоже было на отцовское. Пусть Ли искренне, без каких-либо утаек, любил своих приёмных родителей такой любовью, на какую был способен, никто и ничто не могли заменить папу. Родного папк, кто вложил столько нежности, любви, заботы. Аж вспоминалось только лучшее, несмотря на то, что все ласковые моменты каждый день сопровождались избиениями и оскорблениями со стороны мамы. И такому безумию не отдаться не вышло и почудилось бы странным, будь Минхо полноценно в себе. Ведомый, он шёл за Донваном и даже не обратил внимания на то, как тот довёл его до машины и усадил на пассажирское сиденье. Очень нравилось, что не следовало никаких вопросов и расспросов, а изнутри ничего не собиралось противостоять попыткам позаботиться. И квартира чужая обернулась родной, комфортной, а горячая еда забила не распробованный до конца аппетит. Всё мерещилось верным. — Опять игнорируешь телефон? — тихо подкрался со спины мужчина и поинтересовался моменту того, как Минхо пялился на звонящий телефон, а после и вовсе перевёл его в «режим полёта». — Осуждаешь? — Ли поднял пустой взгляд. — Не в твоих правилах так поступать, — то правдой являлось безоговорочной. — Но это не моё дело. Твоим родителям я сообщил, что ты со мной. — Спасибо, — сжимаясь в плечах. — Иди сюда, — Донван уселся на застеленный одеялом диван, уже подготовленный для сна, и похлопал рядом с собой, приглашая. На такое действие Ли голову чуть вбок склонил и глаза сощурил, будто взвешивал все «за» и «против», но всё же мелкими шажками подобрался ближе. — Ну, чего ты, ребёнок?       Помешкав ещё немного, Минхо забрался с ногами на диван и прильнул к мужчине, чтобы дать себя обнять. Ему хватило парочки минут, за которые он отправился обратно в мгновения прошлого, куда дозволили провалиться чужие укачивания. Само собой выходило так, что мелькали перед глазами картинки уже закончившейся жизни, где удавалось просто существовать после всего пережитого в детстве. Тогда Донван его скорее пугал, нежели мог даровать чувство защищённости, какое запело под рёбрами в эти мгновения. Отлично помнилось, как мужчина пытался выстроить некий контакт с закрытым подростком, задаривал разными вещами и всячески заигрывал, лишь бы услышать хоть одно слово. А теперь запросто, без тревог, обнимал, отдавал своё тепло. Такое ласковое и спокойное, которое распробовать мог один Минхо и никто больше, ведь другие люди не имели столь странной особенности: это Ли знал. При этом всём услышать и разобрать слова не выходило, хотя, как думалось, Донван нашёптывал что-то утешающее. Нравилось греть благодарность оттого, как он не старался залезать в душу или сердце, не расспрашивал бестактными вопросами, будто ожидал, что Минхо сам захочет открыться. И подобная тактика поведения утихомиривала искры всех эмоций, что на протяжении ушедших дней торопились убить оставшийся внутри свет. Слегка атмосферу нарушил звонок телефона, и без особого удивления на тусклом экране Ли заметил имя Хёнджина. Нехотя Минхо выпустил мужчину, в чьих объятиях пригрелся, однако к разговору прислушиваться не стал: в своей записке он дал Хвану понять свои планы и мысли.       Может, стоило словами через рот высказаться, только Минхо уже погряз в неправильных действиях. Ему на рёбра давило то, что он в момент своего плохого состояния выбрал себя впервые полноценно, а не пытался оставаться частью общества. Да, поджав хвост, он сбежал. Но для себя видел такое приемлемым: все его надежды на лучшую жизнь окончательно разрушились. К тому же ощущения после нескольких дней тишины, которые вынужденно пришлось взять перед днём «свадьбы», дали возможность понять, насколько же иногда такое требовалось. Глотку сжимало отвратительно при представлении того, какой обузой сам он для всех являлся. Его редкие моменты просветления не собирались перебивать весь остальной кошмар. Поэтому лишить всех близких мрачных эпизодов, заставляющих переживать и волноваться за то, что петля на его шее снова могла затянуться, виделось неплохим вариантом. По крайней мере сложные времена, годовщину смертей, например, теперь желалось провести в себе, в своём вакуумном мирке, где больно было бы лишь ему одному. И стоило решиться на подобное, как судьба вставила очередную палку в и без того сломанное колесо велосипеда жизни. Донван был чертовски тёплым и мягким, а одной веры в то, что справиться в одиночку со всеми личными трагедиями оборачивалось возможным, не хватало. Обречённый на жизнь без ласки в детстве, после напоенный ею с лихвой в юношестве благодаря Хёнджин и Бан Чану, немного и родителям приёмным, Ли постепенно терял её вновь. А такая жаждущая тяга быть любимым, приласканным, зацелованным — обращалась болезнью. Которая влияла не только на Минхо, но и на его окружение. Излечиться же от неё мерещилось возможным посредством одиночества. — Мне кажется, ты запутался в себе же, — когда Ли притронулся к осознанию полного опустошения, вернулся Донван. — Хёнджина я заверил, что ты в безопасности, но он определённо не очень доволен. — Переживёт, — обида грязным пером принялась щекотать рёбра изнутри, напоминая о причинах столь быстро принятого решения об исчезновении. — Не хочу больше ему мешать. — Может, ты позволишь другим решать? — осторожно мужчина опустился обратно на диван и тут же перехватил Минхо снова, дабы сжать в объятиях, прислонить к груди, как ребёнка. — Вы с Хёнджином буквально одно целое. Ты забыл, как вы за руку ходили и не отпускали друг друга? — Помню, — зарываясь лицом в мягкий свитер. — Но он… Ему нужно строить свою жизнь. А я в ней звено слабое, лишнее. — Он тебе сам сказал об этом? — Нет. — Тогда ты сам себе всё придумал, — горячие ладони принялись поглаживать по спине. — Мой глупый ребёнок.       Осторожными словами, которые являлись истиной болезненной, Донван заверял в совершаемых ошибках, только вовсе не ругал, а будто демонстрировал иную сторону. То, как подобные действия могли сказываться на тех, о ком Минхо таким образом позаботиться хотел. Обида же мешала здраво мыслить, хотя сердце воспламенённой птицей билось в груди, желая вернуться в руки ласковые. Да, сейчас даровали любовь, но всё же Хёнджин был особенным для души и тела. Их неотъемлемая часть, отчего натягивались и нити, сшившие с детства двоих людей. Вероятно, пробудившаяся дрожь принадлежала именно Хвану, не самому Ли, зато ощущалась всецело настоящей. Такое бывало: они жили непохожими друг на друга близнецами с невидимой чужому глазу связью. А потом в подсознании всплыло фантомное ощущение холода, да настолько острое, аж фантомным лезвием по плоти поцелуями воспламенилось. Впервые от Хёнджина довелось взять этот мрак. Первый раз, к которому подвёл Минхо: если бы его не было в жизни любимого человека, может, Хван бы улыбался всегда не и не потерял своего жара. Конечно, Ли не знал, исходило ли тепло от его родной мамы когда-то, но и тут видел источником безмерного льда именно себя. Бан Чан сменил своё неистовое пламя на кусающий кожу холод тоже по его вине. Оттого слова Донвана переставали отыскивать искренний отклик в его сердце. Он — проблема. Он забрал у любимых счастье и обрёк их на страдания, потому что понимал — сломанный человек не был способен созидать. Только разрушать, чем и занимался после повторившейся ситуации с потерей дорогого друга. — Тебе надо было оставить меня там, — промямлил Ли, стоило мужчине смолкнуть. — Хён. — Помалкивай, — мягко. Рука оказалась запущенной в укороченные волосы, дабы пропустить пряди густые через пальцы. — Ты, может, моя единственная огромная радость. — А? — Минхо отстранился и постарался заглянуть в тёмные глаза, сияющие безмерной добротой. — Чего это ты? — Ты разве не знаешь, что спас меня? — улыбка растеклась по губам нежностью, а под глазами собрались мелкие морщинки от её яркости.       И услышанное определённо намеревалось повергнуть в шок. О чём-то подобном Ли даже не думал, потому что всегда варился в ворохе своих проблем и будто держался в стороне от вещей «взрослого» мира. Однако теперь мир переворачивался с ног на голову. Ему поведали о том, как он неосознанно спас потерянного человека. Смерти очень часто оставались в темах запрещённых, потому Минхо не вмешивался. До сих пор стыд под кожей скапливался о вопросе про семью. Потерять навсегда того, ради кого и горы свернуть хотелось — Ли знал, что это такое. Познал дважды. Но он смог обрести другие формы любви, хотя и не представлял, что произошло бы с ним, если бы не стало Бан Чана. Не в формате расставания, к этому, вроде, Минхо начинал относиться с принятием, а в том, что его больше не было бы на этой больной земле. В Чане заключалась огромная часть его жизни, в ладонях Бана лежало стучащее привязанностью сердце, а рассудок хранил в памяти те дни, где раз за разом этот человек извлекал его, уничтоженного, из рук смерти. Ухаживал, когда Ли ходить не мог. Заботился, когда Минхо прогонял его и просил дать себе умереть. Потерять Чана — потерять его старания и его любовь. Вселенная бы умерла в тот же день.       В жизни ещё одного близкого жило нечто схожее. Просто там была истинная любовь, которую, как предполагал Ли, сам он никогда не сможет познать. Когда произошла трагедия, он уже учился в Сеуле, и ему сообщили достаточно поздно о смерти той, кто, как и Донван, пыталась общаться с закрытым подростком. Образ припоминался смутно, потому что, несмотря на старания всех, большее количество времени Минхо оставался с Хёнджином. Однако в душе образовалась глубокая рана от такого болезненного события. А теперь раскрывалась и спрятанная от души так много лет правда: Донван мечтал оборвать и свою жизнь в какой-то момент. И если бы не предложение о создании клиники, если бы не шанс уехать с того города, постепенно оборачивающимся кладбищем, то его бы уже не существовало тоже. Столь мрачная честность вынудила сердце сорваться с цепи личных страданий и окунуться в чужое отчаяние. И уже Минхо прижимался в жажде отдать своё тепло, показать, насколько важным для него оказалось такое общение. Вскрытие этих зашитых ран прошлого впервые несло нечто нужное, демонстрирующее такую форму любви, которую люди не превозносят, которой люди не поют оды. Нежнейшая любовь близкого, проявившаяся в переходный момент собственного безумия. И эта приоткрытая дверь в новые чувства пустила свежий воздух в удушливый склеп, отчего Ли ощутил себя живым, любимым. — У меня никогда не будет своих детей, поэтому позволь мне заботиться о тебе, — шептал Донван. — Я старался быть тем, к кому ты всегда можешь прийти. Правда, я пытался не влезать в вашу жизнь. И тот страшный период… Мне не удалось быть рядом, потому что я был нужен твоим родителям, — очутиться в событиях пятилетней давности не хотелось, но сознание уже разыгралось. Да, тогда Минхо всецело и до основания оказался испитым лишь Бан Чаном. Он не мог, не из-за своего эгоизма, думать о тех, кто тоже пострадал. А в те дни его родители очень сильно за него переживали. И их опять спасал вот этот человек, который и сейчас вёл к свету. Утешал. Любил. — И я чувствую, что ты опять исчезаешь. Теряешь себя. Раз дошло до ссоры с Хёнджином. — Хён… — Ты наше любимое дитя. В те тёмные дни стал нашим солнцем, несмотря на то, как сильно тебя уничтожила гибель папы.       То, с какой безграничной нежностью мужчина вещал о своих чувствах, о чувствах приёмных родителей, которые те скрывали, лишь бы не давить на ребёнка — сводило с ума. Его видели маленьким котёнком, диким и заблудшим, кого приютили и кому попытались подарить хорошую жизнь. Понимать, что всем было страшно и желанно с ним сблизиться, нравилось, потому что показывало обожание тех, кто пустил его в свои души. Ничего не было игрой и фальшивкой, его усыновили, ведь хотели, а не потому, что общество надавило. Нет, он не сомневался никогда, но порой слухи, которыми его жизнь полнилась, с ненавистью выгрызали в нём дыры. И самая большая из них сейчас сшивалась нежностью родного человека, кто благодарил за спасение и за шанс обрести другую жизнь, наполненную маленькими пушистыми пациентами, новыми знакомствами. Тот шанс, что позволил вырваться из тьмы и избавить себя от оков. — Я счастлив, что наконец смог тебе всё это сказать, — улыбка сочилась в голосе низком. — Аж камень с души свалился. — Долго же ты тянул, — Минхо чувствовал себя странно. То ли разбито, то ли удовлетворённо. Только всё же приподнялся с чужой груди. — Спасибо. Что оказался рядом. Всегда был. — И всегда буду, — рука пригладила по волосам. — Думаю, только в сыновья я тебе не гожусь. Староват, — на тихий смех Ли улыбнулся и тоже рассмеялся неловко. — Я просто молодой отец, — Донван засмеялся громче и поднялся с места, потягиваясь. — Нужно ложиться спать, а утром, если захочешь, мы всё обсудим. — Хорошо, — как только Минхо намеревался улечься, его прервали и осторожно схватили за запястье. — Что? — В спальню иди. Ты здесь гость.       Сопротивляться и отнекиваться не позволили. С какой-то странной лёгкостью Донван закинул Минхо себе на плечо и под возгласы возмущения, прерываемые смехом, отнёс его в небольшую комнатку, где радушно приняла мягкая узкая постель. Пожелания спокойной ночи почудились чем-то непривычным, подарили же приятные мурашки. И Ли достаточно быстро умудрился провалиться в сон. Вышел только он коротким, вынудившим пробудиться и потопать за ноутбуком. А уже в нём Минхо отыскал новые причины для улыбок.