По следам луны

      Голоса достигали сознания простыми бессвязными звуками, которые никак не связывались в слова. Да и распознать то, кому они принадлежали, не виделось возможным. Словно тело погрузили под воду, откуда и удавалось словить приглушённое бормотание, и это давило на виски. Веки не хотели открываться, не поддавались желаниям своего хозяина, хотя Минхо и уверен-то не был, что пытался разлепить их. Думал об этом, но, вероятно, на мыслях всё и заканчивалось. А потом, от лёгких шевелений, вроде как пальцами ног, пробуждалась боль, расплывающаяся волнами от паха до самого подбородка. Добила она искрящимися импульсами куда-то в затылок, и первый громкий стон, как казалось громкий, сорвался с еле раскрытых губ, кожа на которых, иссушенная и слипшаяся, буквально разорвалась. Тогда вышло и более внятное предложение услышать, даже голос узнать: Хёнджин. — Он очнулся! Давай же, иди за врачом! — как всегда встревоженный. — Без понятия куда идти! — грубостью в ответ.       А это был Чанбин, хотя, как думалось, стоял он в стороне где-то. По крайней мере разница тонов голосов ощущалась очень явной. Глаза же открыть всё равно не получалось. — Ой, блять! — какой-то шум дотянулся до слуха. — Идём! — а уже после раздался и хлопок двери.       Но всё растаяло в собственном новом стоне. И уже тогда захотелось прям заорать, потому что чьи-то сильные руки опустились на грудь, будто придавливали к месту, к кровати, по предположениям. Не позволяли встать. Разразившаяся боль вновь отозвалась стоном неосознанным, заставившим раскрыться свинцовые веки, из-под которых вытекло несколько непрошеных слёз. Свет софитов, встроенный в выступ над головой, ударил в глаза, заставляя сощуриться мгновенно: слишком ярко. Чужой голос ещё фоновым шумом шелестел, пока в ушах долбился отвратительный звон. Каждая клеточка тела осязала так много, аж всё пугать начинало, потому что невозможность распознать себя, своё местоположение, отбирала крохи какой-то рассудительности, порождая лишь одну бессовестную панику. Руки принялись хаотично двигаться, из-за чего удалось понять, что всё же тело располагалось на постели. Однако движения были ограничены. На лицо что-то давило, но поднять руку и убрать это не получалось. — Тише, перестань шевелиться, — Чан, — котёнок, успокойся. — Чанни? — собственный голос слышался тоже не своим: хриплый, тихий, подавленный. — Я здесь, всё в порядке, — касание к коже век, а после и скул. Этого хватило, чтобы, по-прежнему не глядя на внешний мир, задрожать. — Сейчас я сниму маску. Только не дёргайся, пожалуйста.       Выдавленный звук был похож на согласие, и мягкие пальцы подцепили слабые резинки на лице, дабы сразу после стянуть их и с головы, чуть-чуть приподняв её. Боль пронзила звонкая, волной прошлась по всему телу и рассеялась где-то в районе пяток. Минхо вдохнул полной грудью и осознал: кислородная маска. Веки не разлеплялись, из-под них продолжали течь слёзы, только не совсем понятно было по какой причине. То ли от боли, то ли из-за света, то ли из-за продолжительного сна. Прохладные пальцы же кожу нагую наглаживали, ласкали, но как-то сухо, без чувств будто. Ли поддавался даже такому. Еле-еле уловимое тепло, хрупкое, скользящее, успокаивало. Его жаждалось взять больше, только вот не давали, не позволяли. Поэтому довольствовался тем, что было. Любые утешающие касания помогли бы адаптироваться ко всему: приятным мерещилось, что их дарил именно Бан Чан. — Чанни, — выдавить успел, прежде чем грохнула дверь ручкой об стену при открытии.       А потом бесконечное мельтешение людей, шумное, болезненное, отравляющее. Глаза не получалось открыть нормально, так ещё и расслышать ничего не выходило. Трогали, щупали, проверяли, что-то спрашивали. Минхо не вникал, опьянённый страхом. Он ещё и отключиться умудрился в этом всём сумбуре, хотя, как предполагал, ему что-то вкололи. Сам не мог с уверенностью сказать, просто ему вспоминалось, с какой истерией он кричал от боли, когда его переворачивали и осматривали. Напавшая темнота забрала себе и это: каждую мысль, чувство, эмоцию. И с рассветом глаза открылись сами, хоть и сохранялось ощущение стекла под веками, а голова совсем ничего не соображала. Лежать на спине Минхо буквально ненавидел, отчего запаниковал сначала, ведь не мог перевернуться, и постарался пошевелить ногами. Возможность чувствовать осталась при нём.              Расфокусированный взор изучать принялся помещение, светлые тона потолка и стен, медицинское оборудование и стандартные вещи для больничной палаты. Постепенно к затуманенному рассудку и память возвращалась. Отсутствие банальное человеческой способности подняться на собственные ноги привела его в больницу. Точнее его туда привёз Донван, кому Ли разбил на мелкие осколки сердце своим состоянием. Мольбами он выпросил дозвониться до нужной клиники, и всё впервые случилось в его пользу. Операция, замена винта, уход и одиночная палата даже без дополнительных вложений. Признание вины помнилось, но Минхо не винил врача. Тот был к нему слишком открытым и дружелюбным, поэтому ему хотелось доверить всего себя. Хотелось, чтобы вся эта история уже закончилась и больше не беспокоила. Только вот восстановление всё равно обернулось тяжёлым. И факт того, что он пробыл в отключке четыре дня, пугал скорее, чем даровал иные ощущения.       Так ещё и возле окна удалось разглядеть знакомую фигуру. Бан Чан стоял спиной и что-то изучал за стеклом. Совсем не обращал внимания на самого Минхо, пытающегося сделать нечто бесполезное. Но всё же это был Чан. Его Чан. Чему Ли заплакал, осознав своим затуманенным мозгом его присутствие рядом. Наиподлейшим образом он забыл обо всём. О каждом проступке, действии, игнорировании со стороны Бана. Обо всём вообще. Не хотел помнить, потому что его сердце пылало огнём. Соскучился. Умирал медленно, хотя умудрялся врать себе, что способен оставаться в одиночестве. Только это был его Чан. Который знал о нём всё, который обнимал в самые чёрные дни, который выучил его чувствительное тело, который целовал через боль. Всё лишь его Чан. И он повернулся раздавшемуся всхлипу, заметил наконец размякшего Минхо и его слёзы, пока попытки подняться не прекращались. Ни единого шага вот только не сделал. Тогда очнулся и Хёнджин, задремавший на небольшом диване уютной, но не гостеприимной палаты. Подорвался на ноги и достиг койки, чтобы тут же взять за руку, утихомирить тревогу. Поэтому своё внимание Минхо сосредоточил на нём и только на нём. Отчего от сердца отлегло. Хёнджин смотрел с таким вожделением и трепетом, горел теплом внутренним, и всем собой оборачивался живым, что мерзкие змеи тревог смолкли под рёбрами в бездумном шипении. — Зачем ты сбрил волосы свои? — первое, что спросил Ли, изучив изменения в друге. — Ты выглядишь… Как недовольный ёж. — Хён, ты… Такой… — Хван склонился, прижимаясь, даря неловкие объятия. — Как ты?       Минхо судорожно выдохнул и прикрыл веки слегка, из-за чего картинно его ресницы затрепыхались. Неистовое тепло Хёнджина, о котором уже удалось позабыть в ворохе происходящего и личного сумасшествия, накрыло с головой и бессовестно утопило в комфорте, дозволяя забыться. Цепочка воспоминаний в голове выстраивалась очень медленно, пока Хван на своём невнятном хвановском расспрашивал о самочувствии, притрагивался к лицу и шее, скользил подушечками пальцев по почти сошедшим следам побоев. Пробуждённый страх с вырыванием из сна постепенно истлевал от даруемой нежности, и Минхо просто дышал. Пусть и прерывисто, порой с громким выдохом, но всё в нём достигало умиротворения. Ногами он осторожно елозил по простыне, так прислушиваясь к ощущениям в теле, и продолжал впитывать в себя любовь близкого человека. Даже умудрялся отвечать односложно на вопросы, только не смотрел совершенно ни на кого в палате. Его голова слегка была запрокинутой, взор оставался прикованным к светлому потолку, на котором вытанцовывали светлые искры солнечного света, сочащегося из окна. И почему-то хотелось осознать, что на улице весна, а чёрная зима, обычно приносящая страдания, уже осталась позади. Однако таковым оно не было.       А в тот момент, когда за спиной Хёнджина, соизволив подойти максимально близко к кровати, чуть приподнятой для придания телу полулежачего положения, появился Бан, всё перестало быть важным. Минхо отвлёкся от изучения светлого пространства над головой, пока по его венам ласково текло спокойствие, пусть немного и бурлящее, и перевёл взгляд смягчившийся на Бан Чана. Тот стоял совсем рядом такой родной и такой чужой одновременно, отчего по коже запестрели неприятные мурашки. Отвести взора от его посеревшей кожи и истощённого вида лица не получалось. Ли внимал тому, что не только он страдал в разлуке. Или же со стороны Чана всё было абсолютно другим: последний разговор помнился. Осознание же расцветало ярко, для них обоих эти терзания оборачивались совершенно разными. Как и попытки их унять. Поэтому, стоило Хвану отлучиться за врачом из-за тихих поскуливаний Минхо, жаждущего удобнее устроиться, Чан занял его место и взял в свою руку освобождённую от всех проводов и капельниц руку Ли, погладить дабы тут же. И лишь тогда Минхо, распробовав себя пространстве более сознательно, понял, что его тело было облачено не в привычную медицинскую пижаму, а в тёплый спортивный костюм. Который, к сожалению, он знал, кем был приобретён. О нём позаботился не тот, кого Ли собирался когда-то мужем называть.       Лучший друг, часть сердце и души — Хван Хёнджин. В его стиле было покупать подобные комфортные вещи, которые сейчас поистине ласково притрагивались к коже. Нежно-фиолетовый цвет не виделся привычным, однако длина рукавов, в каких удобно выходило спрятать кисти рук, всё перекрывала. Отчего и улыбка губы иссушенные тронула, перетекая в надломленность болезненную: Ли пытался оттолкнуть от себя Хёнджина, хотя должен был с ним поговорить спокойно. Так сейчас видел более правильным. Но что было сделано, обратно не вернуть.       Только, несмотря на ранящие мысли о друге, сердце свихнувшимся счастьем стучало в груди, ведь так близко сидел Чан. Рассматривал, изучал, поглаживал пальцами, хотя своего жара и тепла давать будто не собирался. Из-за этого знатно вело, начинала кружиться голова. Действия не совпадали с внутренними желаниями. И, казалось, распознать это сейчас становилось намного проще, чем раньше. Будто, даже если мечталось оставаться в треснутом розовом стеклянном шаре с пони и радугой, правда чёрной, Ли не вёлся на даруемое. Да, его плоть принялась разбирать лихорадочная дрожь, потому что тело помнило всё. Оно же и скучало, оно же и пылало по Чану. А вот разум отторгал. Как и скомканная душа, потопляемая импульсами от боли в позвоночнике и ногах, какими Минхо вновь принялся шевелить. — Кот, — заметив движения под тонким одеялом, оживился Бан, — как себя чувствуешь? — Не уверен, что чувствую, — честным признанием, прежде чем стоном подавился, когда узловатые пальцы протёрли открытую кожу шеи. Интимное. — Чанни…       Своими огромными глазами Минхо глядел в Чана и не видел в нём ничего. Эти минуты, казалось, разрослись не просто в часы, а в месяцы, дозволяя ощутить себя всего полностью. И насколько же по-разному Ли чувствовал себя с Хёнджином и с Чаном. Вроде, вот, долгожданные прикосновения. Запах парфюма любимый. Присутствие такое близкое. Заметная сила довлеющая, демонстрирующая власть. А на сердце взбунтовалось пустота. Настолько разящая и ранящая, будто всех этих десяти лет и не было. Пусть из них какое-то время и жаждалось стереть, зачеркнуть, уничтожить, потому что кроме страданий оно ничего не несло, однако теперь мерещилось, как увяло вообще всё. Банальная истина, которую Минхо похоронил на глубине всех своих тревог, всколыхнулась вновь, расплескиваясь через края сгнившего гроба: он никогда не любил его. Вероятно, в нём вообще не было места для чувства столь сложного. Полюбить другого, кому нестрашно было себя всецело отдать, чудилось невозможным. Чану же себя он не отдал, доверил просто, потому как тот был настойчивым и добился его расположения к себе. Он был единственным, кому Минхо стал интересен не объектом насмешек. По крайней мере Ли виделось всё таковым. И, пожалуй, его желание стать кем-то близким, партнёром, подкупило тогда совсем не опытного подростка. И именно Чан вырастил из него Лино.       За то, что его приняли. За то, что о нём заботились. За то, что в нём воспитали и дали понять, какой он. Минхо и уважал Чана. Только в далёком прошлом это можно было соотнести с мыслями о влюблённости. А теперь это стало беспросветной ложью, из-за которой страдали оба. Моменты радости и счастья уже давно перестали быть весомыми, затмевающими порочные события. Эти несколько лет их и вовсе оттолкнули друг от друга, и крошечные путешествия, совместное времяпрепровождение и горячий секс, где теперь Ли и не демонстрировал своей страсти так, как мог, перестали нести в себе значимость. Принимать же не хотелось. Оттого, как красочно всё разливалось в сознании, пока Минхо рассматривал уставшее лицо Чана, а чувства сбивали одно другое, Ли понимал, что пропал. Попал в западню, откуда не было выхода. За любой из дверей поджидала невыносимая боль, только стоило вслух признаться уже. Хоть пульсом и билось гадкое, ранее сказанное: «это не любовь», мечталось предательским сердцем верить в очередной шанс.       И ни на секунду Минхо не мог представить своё существование без Чана. Пережил пусть столько моментов без него, но задуматься о том, что в его мире больше вообще не будет Бан Чана, вызывало неистовый ужас. Очень медленно пламя кошмара уничтожало в нём только зародившийся свет надежды. Что тоже выводило на эмоции. Минхо безумием не хотел быть нужным хоть кому-то, но так нуждался в том, чтобы быть нужным. Желал, даже если то требовало времени, снова найти себя в своём одиночестве, только оставался слабаком. — Я соскучился, — мягко, однако тепла по-прежнему не чувствовалось. — Нам о многом нужно поговорить. — Я тоже скучал… — Мой любимый малыш, — с шеи пальцы переместились массирующими движениями к подбородку и выше. Раскрытая ладонь устроилась на похудевшей щеке, и Минхо закрыл глаза. Ему было это так знакомо и в то же время обернулось невыносимо далёким. — Мой котёнок, — вторая рука опустилась на живот, тоже поглаживая. — Столько пережил, пока я не был рядом. Прости меня. Мне очень жаль.       Хоть просьбы о прощении и звучали, Минхо искренности не слышал. Скорее очередной ритуал, который происходил слишком много раз, аж обернулся привычкой. Но не поддаться ему Ли не мог. Ведомый, жаждущий, нуждающийся в этой игре в любовь. Чтобы обнимали, ласкали, целовали. Вроде обычные человеческие желания, которые Минхо хотел восполнять с одним единственным, к кому был привязан невыносимо сильно. Пусть и без иного, Минхо отдавался всецело и полностью. А его будто не принимали. Отбирали не только близость, но и собственное существование, заставляя быть в одиночестве в самые уязвимые минуты. И последнее причиняло настолько огромный ущерб внутреннему «я», что Минхо действительно терял себя. Но он безвольно поддался склонившемуся Чану, словно воспитанный хорошо питомец, и ответил на поцелуй. Не думал о том, что нужно ломануться в ванную и вычистить зубы. Не думал о том, в каком положении находился, и, вероятно, как плохо выглядел. Всё в нём вопило о необходимости стать окутанным нежностью, хотя в душе воспалилось так много шрамов, каждый из которых был подарен теми руками, какие сейчас бережно грудной клетки касались, осторожно надавливая, дабы Минхо не приподнимался выше положенного.       Хотел забыться. Хотел, чтобы всё, что сейчас повылезало из мрака его души, замолчало.       Своей покорности всё же где-то про себя Ли бесился. Целовал в ответ чуть ли не дикостью, потому что искренне желал чувствовать проживаемое сейчас ещё ярче. Губы буквально горели жадностью. Требовалось грубостью притиснуться и обнять, завалить на себя, лишь бы уже внять тому, что рядом он. Тот, кто далёким прошлым взял за него ответственность, кто принял со всеми проблемами, мыслями, шрамами и с ненавистью к себе. Тот, чей образ под веками переставал быть различимым, являлся чрезмерно необходимым. Однако мерещилось многое теперь абсолютно иным: воспоминания, которые оставалось просто сохранить, даже если в моменте к ним удавалось прикоснуться физически. Отчего, как раз, становилось совсем не по себе. Разрозненность чувств и размышлений пугала. Хрупкая жизнь мечтала о такой близости, возможно, о большем. А бессмертная душа болела, напоминала о том, что у этого не было хорошего исхода. И слова Бан Чана о том, что важным было многое обсудить, являлись тому доказательством. Время определённо настало.       По крайней мере, пока расцветали влажные поцелуи, а свои ладони Чан уже запустил под одеяло и под кофту тёплую, оглаживая напряжённый живот Ли, сам Минхо думал о принятии хоть какого-то решения. О том, что нужно было самому пойти на шаг в отречении от мира, потому что знал — ему сделают больно. Ему делали больно сейчас. Не только человек, от чьих касаний воспламенялась плоть. Но и друзья. В секунду подлую в голове возник и образ Феликса. Слишком чёткий. Аж сердце неприятно защемило, и Минхо отстранился, уперевшись рукой в грудь Бана, дабы остановить его. Сам поддался, сам прервал, что не было частью его характерной податливости Чану. — Ты такой восхитительный, — задыхаясь, — моя нежность, — раскрытая ладонь по сохранившей мягкость груди прошлась, — мой муж. — Ты оставил меня, Чан, — слово «муж» вывело окончательно. Не до злости. До хруста розового, чудовищно грязного стекла. И Ли неосознанно сложил руки в замок у себя на груди, будто больно стало от выкрика истины о лживости мира, какую удавалось всё это время отталкивать прочь от себя. — Без тебя действительно очень много всего произошло. — Заметил, — Минхо мог только предположить, что взгляд Бана проскользил по следам на его лице. — Поэтому нам и нужно поговорить, просто не здесь. Тем более скоро… — он смолк, рассматривая собственные похудевшие руки. — Мне жаль. Не знаю, что ещё сказать, — пауза ощущалась отвратительно неловкой. — Я хочу защитить тебя. Правда, хочу.       Минхо стоило сказать хотя бы об обмане, им ощущаемом, ведь слова Чана разнились с тем, что он демонстрировал. Вот только не в нужный момент неловко дёрнулся, и его выгнуло слабо от волны ударившей по пояснице боли. И то эфемерное тепло, исходящее от человека, который уже перестал видеться тем, кем Минхо его чувствовал до отлёта в Америку, пропало окончательно. К тому же и палата снова в мгновения судорог наполнилась голосами. А потом всех «посетителей больного» и вовсе выставили за дверь, пока самого Ли измучили разными осмотрами и анализами. В развернувшемся беспорядке действий и в разрастающейся панике от вечных касаний к нагой коже Ли уставал. Старался, конечно, не подавать признаков обуявшего его ужаса, но трясся тогда, когда несколько врачей ощупывали его и осматривали. Отчего физическая боль переставала иметь смысл, вытесняя на первый план стыд и страх. За резинку боксеров Минхо хватался, как утопающий за соломинку, будто так спасти себя мог, однако его руки убирали, когда то требовалось. Поэтому оставалось сосредотачиваться только на мыслях о том, что хотя бы полный медицинский осмотр он прошёл: здоров. Физически, конечно. С проблемами в голове он уже намеревался отправиться к «злой тётке», если переживёт годовщину.       Для успокоения перегревшейся нервной системы получилось воспользоваться шансом в самостоятельном передвижении по коридору больницы. Пусть и с костылями локтевыми. Нужно было распробовать всю боль здесь, пока могли оказать хоть какую-то помощь нормальную. И Минхо искренне желал быть морально таким же сильным, как его выносливое тело. Оно отоспалось за четверо суток, убаюкиваемое временами снотворным, перекрывающим стенания и слёзы. Оно приняло в себя вмешательства хирургические и достаточно быстро шагало путём выздоровления, чего нельзя было сказать о рассудке. Ну и ноги не совсем слушались своего хозяина, подгибаясь из-за слабости после всего случившегося. В целом Ли рассматривал это всё небольшим отпуском: выспался; отдохнул от мира реального; не вникал в происходящее там, за стенами больницы; ещё и лечение получил. Почти как санаторий. Даже душ мерещился каким-то благословением после продолжительного сна. Несмотря на то, что его он принимал сидя, ибо стоять долго не мог. А уже в палате изумился гостям, ведь время неумолимо клонилось к полуночи. — Хён! — Минхо улыбнулся, заметив Донвана, и, когда ему медбрат помог подняться с инвалидного кресла, сразу же оказался в его объятиях. — Хён! Мой хён! — Ребёнок, как я рад тебя видеть! — нежностью сильной мужчина прижал к себе по-настоящему довольного встречей Минхо. — Пойдём скорее в постель! — Я могу стоять. Всё нормально, — котёнком, Минхо подставился под ласку лица, пока одной рукой его удерживали чуть выше талии, позволяя на себя опираться. — Так приятно, что ты здесь!       В то, насколько уровень стресса резко угас, поверить не получалось. Но оказалось достаточным одного лишь присутствия человека, который наконец своё сердце смог открыть, дабы тьма из души вытравилась. Ли хотелось улыбаться, потому что он чувствовал себя комфортно и под защитой. В такой любви, которая не исчезла бы с рассветом из-за придуманных вещей и выстроенных не в его пользу целей. Мерещилось, что папа рядом. — Я тоже здесь! Вообще-то, — из-под кровати вылез запыхавшийся Хёнджин. — Кольцо уронил, — усмехнулся он, подняв руку с украшением.       Таких мелочей стало достаточным, чтобы улыбка зацвела сильнее. Под сопровождение мужчины своим шагом Минхо добрался до койки и уселся на неё, тут же устроенный под одеяло и в сидячее положение. Тепло рук, тепло дорогого человека, тепло уюта, смех Хвана — всё сводило с ума. В хорошем смысле. Не хотелось думать ни о чём. Ни о позднем времени, ни о новом дне, ни о Чане. Мимолётно сердце терзалось: семья, клиника, друзья. Но Донван это всё сглаживал. Взял на себя так много, лишь бы в данный момент Ли просто набирался сил. Снова дозволял притронуться к ощущению того, кем он являлся. Родственная душа. И Минхо вёлся на это, вовсе не на его жар, который мерещился запредельным. Выслушивал спутанные рассказы, посмеивался с описаний крошечных пациентов и ловил себя на лёгкой тоске, потому что не видел лично милых щенков и котят. Но сердце билось так учащённо в груди, когда большая рука поглаживала по голове, перебирая пряди сырых волос, или притрагивалась к щекам. Казалось, что впервые за очень долгие дни Минхо почувствовал себя счастливым. Смеялся, с удовольствием ел уже остывшую курицу и вслушивался в щебетание Хвана о каких-то глупостях, пока Донван гладил его. — Если хорошо себя чувствуешь, завтра можем поехать домой, — предложил мужчина, поправляя одеяло на постепенно засыпающем Минхо. — Сонный ребёнок. — Домой? — переспросил Ли. — К Чану? — все размышления, которые утихли за день от количества событий, навалились снова на грудную клетку. Отчего позорно учащённый от радости стук сердца, кровью обливающегося, сменился гадко на боль и пропуски ударов. — Нет, — тон резко стал холодным. — Кристофер… Он… — секунды складывались в минуты, пока мужчина пытался подобрать слова. — Ты поедешь ко мне, и я присмотрю за тобой. В клинике всё хорошо и спокойно. Мне удастся быть и дома, и там, пока ты не восстановишься. Тем более надо посоветоваться по кое-каким моментам рабочим. — К тебе? — взор Минхо переместился на Хёнджина, чьи губы были в горечи поджаты. — Почему? — снова к Донвану. — Я так давно не видел Чанни… — Этот человек!..       Рука Хвана неожиданно оказалась на плече мужчины, что не укрылось от глаз Ли. Потому что сдавила неслабо. После чего Донван смолк и выдохнул, будто успокаивался. Улыбнулся неровно и покачал головой, заверив, что сам сможет обо всём позаботиться, пока Бан Чан разрешает свои вопросы и дела. К этому всему подключился и Хёнджин, который изначально тоже бился за место под солнцем, чтобы забрать Минхо себе, вот только улетал на съёмки в Париж. Самому же Ли становилось всё больше неловко от своей безвольности и слабости. Настолько стал зависим от других людей, что за него, как за ребёнка неразумного, боролись. Однако очевидным было иное: произошли какие-то события, пока Минхо отсыпался за всю, казалось, жизнь. Припомнить того, чтобы Донван чрезмерную агрессию проявлял к Бан Чану, хоть и высказывался открыто о бессмысленности волочения странных отношений, не получалось. Пришлось порочно поддаться разумным доводам и согласиться. Быть рядом с человеком, который точно своё слово сдержит, определённо нравилось больше, чем в рандомный момент оказаться поставленным перед фактом отъезда. Тем более в своей ощутимой слабости Минхо не был готов говорить с Чаном, несмотря на то, как сильно хотел оказаться с ним рядом и ощутить позабытое тепло. Если бы его позволили взять.       Когда за Донваном закрылась дверь в палату, заставляя Ли задуматься о том, каким вообще образом в ночное время непациенты передвигались по больнице столь спокойно, тишина показалась тяжёлой. Оставшийся Хван, словно дома не имел, мялся у окна, рассматривая огни ночного города и пританцовывал. Такое поведение Минхо знал. Человек перед ним волновался. Осознание чего развивало ещё более яростную тревогу, а ведь только получилось достичь эфемерного спокойствия. Легче не стало и при приближении Хёнджина, который уселся осторожно на край кровати и бережно потрепал Ли по высохшим волосам, пропустил их мягкость через свои пальцы. Да, жар от Хвана обернулся прежним, и пусть уже не помнилось, какой холод притронулся в день ссоры, он всё равно беспокоил. Казалось, что ещё секунда, и искренность тепла могла обратиться в безутешный лёд. Наученный горьким опытом, Минхо морально готовился к этому. — Я люблю тебя, — неожиданно выдохнул Хван, пока Минхо под его руками разваливался от ласк и поглаживаний по голове. — Может, всё же… Сбежим? К чёрту всё. К чёрту всех. — Хённи, меня не было буквально, — Ли вскинул руку и пересчитал по пальцам своё отсутствие, — считая этот день, пять дней. А все уже с ума сошли. Но это моя ниша — быть безумцем. Что случилось?       Говорил Минхо привычно мягко, разморенный, словно котёнок уличный, теплом и заботой. Конечно, слушать про предложение уехать можно было бесконечно. Вероятно, в этом виделся настоящий выход: но Ли и так убегал. По крайней мере сейчас он не был готов убежать ещё дальше, когда только смог раскрыть сердце Донвана для себя. Пока что сил хватало на сокрытие своих шрамов и страхов на небольшой промежуток времени. Просто перетерпеть годовщину. Такой шаг, как думалось, позволит окрепнуть, дабы разобрать весь хаос своей жизни. А уже потом бежать хоть на край света. Ведь в существовании переставали светить те огоньки, на которые раньше удавалось лететь потерявшимся мотыльком. Так ещё и якорь за якорем отрывались от изношенных цепей и оставались на дне — это тяготило. Ли знал, кем был. Знал, что болен изнутри и отравлен событиями, которые по какой-то неясной причине не убили его. Что он — проблема и обуза для многих, кто остался с ним, пусть никто не собирался признавать это. Из-за всех этих мыслей он и посчитал верным побыть с Донваном, даже если сердце рвалось к Чану. Необходимым виделось всё познать с нуля. Или же наконец перерубить петлю на шее. — Ничего, — повёл плечами Хван. — Ты просто… Минхо, я так виноват перед тобой. Когда Донван-хён позвонил мне и сказал, что тебя оперируют… Я испугался! Я так сильно тебя люблю! И пока ты не приходил в себя, мне удалось… Почувствовать… Такую страшную пустоту. — Послушай… — попытался остановить поток тяжёлых слов Ли. — Мы росли вместе. Мы всю жизнь были вместе. Мы чувствуем друг друга, и я просто не могу… Не могу потерять тебя! — Хёнджин, до этого сидевший с опущенной головой, поднял её и слезящимся взором осмотрел застывшего Минхо, вцепившегося в одеяло. — Мы с Бином тут ночевали, и я так боялся, что ты не очнёшься. Я так виноват… — Прекрати, ты просто… — Тупица! Идиот! Кретин! — руки Хёнджин устроил поверх напряжённых рук Ли. — Я повёлся на Феликса. И побоялся самому себе признаться, что до сих пор люблю его. А свалил всё на тебя! На тебя! Ну и кто я после этого?! — звенящим тоном бухтел он. — Всё нормально, — Минхо попытался улыбнуться. Сам подразумевал, что святым не был. — Я не злюсь. Мы оба были на эмоциях и всё такое, — сейчас тот абсурдный момент вспоминался лишь со стыдливым смехом. — Оба хороши. Или даже все трое? — Но ещё ни разу мы не ссорились! — гнул своё Хёнджин, хотя чего добивался, понятным Минхо не видел. — Мне та-а-а-к жаль! — Можно ли назвать это ссорой, — мягкость вела в этом болезненном танце. — Повздорили немного. Делов-то. Я тоже виноват перед тобой, за то… — Нет, Боги, Минхо-я, — привычное «хён» буквально отвалилось, — в такой сложный для тебя день… Мы устроили с Ликсом какой-то цирк! Вместо поддержки, которая тебе нужна, я накричал на тебя! А по какому поводу-то?! За секс, которого даже не случилось! — Не случилось? — рассмеялся Ли и бессовестно запустил свою руку в довольно короткие, но всё такие же приятные на ощупь волосы Хвана. — Ты прикинь?! — всплеск руками театральный — Ну, если верить Чанбину, член в штанах не всегда удаётся удержать, — попытался пошутить Ли, намекая на причину ссоры, будто это в его силах было заставить друзей не ложиться вместе в постель. — Но у вас почти получилось! Так что, забей, — отмахнулся он. — Я не в обиде или типа. Только если на Ёнбока.       С неловкой улыбкой Минхо попытался утешить негодующего Хвана, готового броситься в омут самобичевания с головой. Но как-то удалось отойти от тем постельных, потому что ворошить подобную неуместную глупость вообще не желалось, темы разговоров принялись сменяться. С Феликсом разбираться тоже пока не хотелось, а любые размышления о нём привели бы к повышенной тревожности и жужжащей вине. Поэтому в разговорах о былом, студенческих временах, Минхо смог расслабиться и посмеялся от души с воспоминаний, где всё было многим проще, чем теперь. Хёнджин упомянул и Мину, путешествующую с каким-то запредельным для понимания удовольствием, и слова о том, что у неё всё хорошо, грели сердце. Под нежность, накрывшую с головой, Ли умудрился задремать, а после и в сон пустой провалился. Лежал в комфортной тишине и темноте, прогоняя разные мысли через себя, но не задерживался ни на одной из них.       В нём блуждало странное чувство того, что чего-то не хватало, а вот отыскать его истоки не выходило. Даже через сон Минхо ощущал, с какой агрессией стучало сердце под рёбрами, срываясь в приступы экстрасистолии. Однако с первыми лучами солнца, проникающих своим светом в палату, он спокойно разомкнул глаза под осознание себя в пригодном к существованию состоянии. Смог с большей стойкостью пережить обследования и осмотры, спокойно ответил на все вопросы и подписал документы о выписке. Клятву дал о следовании рекомендациям и пообещал при первых тревожных сигналах сразу обратиться за помощью и более не игнорировать посещение клиники. А потом в привычном полулежачем состоянии он дожидался Донвана, бездумно ощупывая надетый под кофтой корсет, укрепляющий даже грудную клетку. Дышать в этом орудии пыток было непросто, но Ли думал лишь о том, что, оказывается, у него была талия. Да и как-то неожиданно для самого себя снова дотянулся до того, насколько его тело выглядело паршиво. Привычным образом в отсутствии Чана он похудел, но в целом мышечный каркас сохранялся. Всё равно не нравилось, и рассуждения приходили вновь к тому, что такое тело никто не захочет. Даже Бан Чан. Тем более запрет на физическую нагрузку прозвучал приказом, а не наставлением. — Я собрал все твои вещи, — отчитался Хёнджин. — К выписке готов! — Интересно, — взгляд от мутного стекла окна был переведён к взволнованному лицу друга, — я провалялся тут живым трупом, откуда столько вещей? — Прости… Это я в панике накупил всякого, привёз… — в тревоге Хван заламывал пальцы. — Боялся, что ты останешься здесь надолго. Но ты такой сильный! — Мне банально поменяли винт в уже вживлённой пластине, — осадил воспевания од себе же Ли. — А если бы я следил за своим физическим здоровьем, то не проспал бы столько дней. Так что, мне просто везёт, что на мне заживает всё быстро. — Не скажи! — надувшись. — Твоё лицо всё ещё такое себе. — Я родился с таким, — играя бровями. В целом Минхо чувствовал себя удовлетворённым всем, что произошло, словно об одной огромной проблеме думать более не предстояло. — Могу маску надеть, чтобы тебя не смущать. — Ты придурок? — серьёзным тоном поинтересовался Хёнджин. — Скажи честно, я не обижусь. Приму тебя любым.       Минхо рассмеялся и сощуренным взором уставился на негодующего опять Хёнджина. Вступать в крошечный спор он совсем не хотел. В последнее время он себя хотя бы чуть привлекательным не видел, и вовсе не из-за полученных травм, которые почти истёрлись с кожи нежной. Обычно уверенности в себе ему придавал Бан Чан, только казалось, что теперь и он не считал Минхо желанным. Если вера в «любовь» давно угасла или не существовала с самого начала, то химия и влечение всегда оставались. Чан его хотел всегда и везде. Именно прикосновения и физическая близость заставляли Ли чувствовать себя привлекательным, особенно там, обнажённым у зеркала. Но, припоминая взгляд Бана, осознание появилось — он больше не нужен. Оттого приходилось раздумывать над поиском чего-то, что смогло бы хотя бы удерживать на поверхности вменяемости, а не погружать туда, где самоповреждения ненавистного тела вновь обернулись бы нормой.       Снова удалось отвлечься от самоиспепеления посредством Хёнджина, который рассказывал о предстоящей поездке, где у него было запланировано очень много. Он не смолкал и тогда, когда тащил сумки к машине, пока самого Минхо, облачённого в длинное утеплённое пальто, Донван нёс на руках. В салоне автомобиля Хван трепался тоже, заставляя по-доброму себе завидовать. Несмотря на то, что Минхо нацелен был на создание некоторого кокона, в который собирался себя поселить на неопределённый период, ему очень желалось отправиться в путешествие. Вслушивался поэтому в сбивчивые слова и представлял, как мог бы гулять по французским улочкам и познавать что-то новое, пока рядом, вот так точно, продолжал бы что-то рассказывать Хёнджин. Однако вместо каких-то перелётов и изучениях новых мест он с трудом доковылял до постели в доме Донвана и завалился на неё обессиленно животом вниз, хотя сделал самостоятельно всего лишь несколько шагов. — Хён, — Хван опустил сумки на пол и подошёл к кровати, сразу застыв, потому что Минхо вскинул руку и пригрозил указательным пальцем. — Хён? — По-другому, — он перевернулся на бок с живота, — назови меня по-другому. — Котёнок? — пугливым предложение. — Да, пойдёт, — Ли повернул кисть руки вниз и подманил к себе Хёнджина, чтобы тот лёг рядом. — Я заберу у тебя всё твоё тепло, — пригрозил он. — Делай, что хочешь, — Хёнджин крепко обнял Ли, дабы отдать ему желаемое. — Мне нравится, когда ты такой. Почти Лино. — Лови момент, — куда-то шелестом в шею, прижимаясь и действительно поглощая тепло, даже жар, — кто знает, когда я ёбнусь и снова стану отвратительной истеричкой невменяемой. — Ты не такой! — рука спустилась к заднице Ли и несильно хлопнула, будто в наказание. — Не многие вообще смогли бы вытерпеть всё, что выпало тебе. — Так я и не вытерпел. Меня вы все вытянули и вытягиваете до сих пор, но, — Минхо отстранился, чтобы заглянуть в глаза Хёнджину, — не знаю, если честно, стоит ли оно того.       Наверное, если бы Хван имел в своём распоряжении больше времени, он бы отругал Ли. Не видел в его взоре привычного отстранения и пустоты, поэтому просто обнял, продолжая делиться теплом. А вот прощаться совершенно не хотел, был же вынужден. Пообещал отзваниваться при первой же возможности, проверил, что у Минхо телефон находился под рукой и был заряжен, и передал улыбающегося Ли в руки Донвана. Перед самым выходом из квартиры только всё равно оказался настигнут безмерной нежностью: хоть и не без труда, но Ли добрался до него и за плечи ухватился, чтобы себя удержать. Оставил бережный поцелуй на его щеке и отшатнулся, пожелав хорошей дороги, чем зажёг сердце Хвана ярче. Рассмеялся от вида смущения на его лице и выпроводил за дверь, намереваясь вернуться обратно в постель, какую ему уже расстелил Донван. Даже подготовил полотенца и пижаму, купленную заранее с заметным промахом в размере. — Сюда влезет ещё один я, — улыбкой отозвался Ли, рассмотрев огромную кофту пушистую. — С каких пор ты вообще любишь всякое такое… Милое? — Не нравится? — обидой. — Прости, мне казалось, тебе подойдёт такое… — Хён, — Минхо обернулся к мужчине, — скажи, тебе не кажется, что я бездомный? — поинтересовался тоской он, переменившись в настроении. Словно преподнесённый отцовский подарок что-то в нём пробудил. — С чего ты так считаешь? — изумился Донван. — Ты дома. — Я не был в своём доме так давно, — неловкостью Ли опустился на кровать под наставление о том, что долго сидеть нельзя. — Я везде, но не дома. Даже моя квартира… Она не мой дом. — Для тебя дом, это место? — А как? — тусклый взор был поднят. — Конечно. Правда, не то место, где я родился. Его теперь и вовсе нет. Но матушка, папа… — Так всё же дом — это люди. Не думаешь? Разве у тебя нет того, к кому бы ты пошёл не потому, что там якобы дом. А потому, что тот человек для тебя им является?       На такой сложный вопрос Минхо ничего не ответил. Собрал подготовленные вещи и отправился в душ, получив осторожное поглаживание по спине. Где-то в глубине души он радовался, что его не опекали, а просто поддерживали и позволяли передвигаться самостоятельно. Припоминая дни те, когда сломанный позвоночник не позволял шевелиться, начинало тошнить от гиперопеки со стороны всех. А тут: Донван тихо присматривал и подстраховывал. Однако уже под струями горячего душа, расположившись в ванне сидя, Ли размышлял над услышанными словами, потопляя себя в жаре, оставляющем метки красные по чувствительной коже. Он чувствовал, как вода затекала под повязку, которую требовалось сменить, но ничего не делал. Думал. Размышлял. Вызывал в себе же воспоминания. У него было место, куда он шёл ведомый: Джей. В его обитель ноги вели не потому, что там нечто особенное было, а потому, что там был он. Мягкий, улыбающийся, комфортный и принимающий. Ли не мог припомнить, а был ли для него хоть когда-то таковым Чан. Так много времени утекло с тех пор, что в памяти и сердце не осталось чего-то дельного, способного дать ответ. Бан Чан являлся комфортным местом, потому как приручил, сделал своим всем. Стал всем, кто защищал в реалиях нового мира, где пришлось принять правила игры как части общества. Но было ли оно верным?       Уже лёжа в постели под электрическим одеялом, Минхо продолжал прокручивать в голове все эти мысли, безуспешно же. А когда поинтересовался у собирающегося в клинику Донвана о том, почему могло влечь к определённому человеку, то и вовсе потерял себя. Слова: уважение, принятие, привязанность, дружба — это всё было знакомо. А вот повторившееся «влюблённость», когда-то прозвучавшая из уст Хвана, вынудила сердце стучать уродливой грубостью, до тошноты. Не могло такого быть. Понимания, что это вообще такое, не существовало. А Донван не мог объяснить, лишь описывал свои чувства, испытанные к самой главной любви его жизни. Так ещё вопросы задавал разные, чем заставлял опускаться на самое дно. Потому что ни один из них не относился к Чану, а по-другому Ли сам ничего не знал. Могли ли с ним флиртовать. Оказывать ему знаки внимания, как человеку, который был симпатичен. Эта сфера была далека из-за собственной закрытости. Да и тем более всем своим миром Минхо видел только Чана. — Ребёнок, я поехал, — в полудрёме Минхо услышал мягкий голос. — Попозже тебя навестят, а пока, отдыхай. — Я люблю тебя, — на выдохе шумном, ведь корсет сдавливал слишком непривычно диафрагму. — Посплю… — Надеюсь, ты быстро оправишься, малыш, — прикосновение к спутанным и мокрым после душа волосам. — Набирайся сил. Если что, сразу звони.       Минхо прислушивался к шуршанию чего-то, однако совершенно не хотел смотреть, что именно делал мужчина, слишком удобно устроился и уже вновь проваливался в сон. Хотя стоило бы удивиться бесконечному желанию спать. Нечто не очень опрятное возилось у сердца, даже боль причиняло, и унять это внутренними уговорами успокоиться не выходило. И когда Донван в очередной раз зашёл в комнату, что-то забирая, Ли его окликнул тихо: — Хённим, — не размыкая век. — Что такое? — Как думаешь, я могу быть кем-то любим? — одеяло согревало и придавливало, что позволяло себя всего ощущать в чьих-то тёплых объятиях. — По-настоящему. — Ты очень много кем любим, о чём ты? — Нет, не так, — своё лицо Минхо спрятал в подушку, отчего его голос стал ещё более приглушённым. — Как мужчина. Как человек, которого будут желать. Ну… Чтобы был рядом.       Ответ заставлял себя ждать и уже, к сожалению или счастью, не был услышан, потому что Ли провалился в умиротворение. Его слух улавливал спокойный голос, но не слова. Где-то на верхнем уровне подсознания он понимал, что был утешен. Вряд ли близкий человек сказал бы своё холодное «нет, ты не достоин». Хотя, может, и сказал бы. Минхо не был уверен в целом, но знал Донвана. Тот скорее бы соврал, чем дозволил окунуться во что-то неприятное, тем более в такое непростое время. Только вот из-за собственного вопроса в безумной дрёме привиделся Чан. Который ругался на столь бестактные высказывания, подмечая обесценивание его чувств. С собой Ли же поделать ничего не мог. Образ Бана был расплывчатым, а его холодный взгляд пробирал до мурашек, однако уколов совести не ощущалось. Душа уже приняла реальность, да и в мыслях поселилась истина, которая пока никак не хотела перебираться в сердце. Вероятно, разговор, от какого сбежать не выйдет, поможет расставить всё по своим местам, и отчего-то это понимание дарило эфемерную свободу. Словно наконец появится шанс разобраться во всём, а не выстраивать стены, всё равно трещащие под натиском событий.       Механизм давно был сломан. И Минхо его уже даже и в руках своих не держал: не видел более смысла.       Поэтому и выбрался из тревожащего сна вполне в себе. Не хотел никуда бежать, никому звонить, ничего выяснять. В секунды накрывал страх потери Чана, а потом всё затихало: кроме боли оно всё равно ничего не несло, как бы ни желалось сохранить. Размышления приводили к принятию решения о попытке попробовать как-то иначе, пока душа твердила, что после холода, каким Бан наполнился, тепло не придёт. И, к сожалению, данный аспект по-прежнему не выходило отодвинуть от себя. Распознавание чужих чувств и эмоций на таком вот странном уровне — это то, чем Минхо всю свою жизнь жил. Он знал, если лёд проявил себя, значит, человек изменился и сам. Те крохи угасающего тепла, которые Ли умудрялся урывками хватать у Чана, перестали иметь вес. Страха и боли становилось слишком много. Будь то причинение физического вреда, каким сейчас Минхо распознавал их секс. Или же бесконечное оставление в одиночестве без возможности вновь стать ближе, прямо как в студенческие годы, когда казалось, что их любовь была на пике. И Ли знал, почему оно было таковым. Поэтому не имел никакого права злиться и обижаться на Бан Чана: он его спас, и всё, что Минхо теперь мог — благодарить его, даже если их общий мир собирался развалиться окончательно.       С трудом ему удалось подняться на постели, а вот жажду потянуться пришлось задушить буквально, ведь как только Минхо размял шею, по позвоночнику пронеслась ощутимая боль, пестря импульсами гадкими. На это он лишь тяжело вздохнул и стянул с себя безразмерную кофту, намереваясь избавиться от корсета хотя бы на какое-то время. Слегка опущенная голова казалась чугунной, пока взор изучал то, как оставшаяся мягкость груди подчёркивалась чёрной тканью, придавая странно притягательный объём. Будто отключившийся от того, что собирался сделать, Ли провёл раскрытой ладонью от затёкшей шеи по ключицам к груди, почти невесомо соски задев, и резко отдёрнул руку. — Мерзость какая, — наказал сам себе он.       Неуклюже встал на ноги и вцепился подрагивающими пальцами в липучки, дабы расстегнуть сдавливающую его материю. Только вздрогнул от странного шума в коридоре, на который пошёл по стенкам немного испуганно. — Донван-хён?       Его зов был настолько тихим, аж осознать не получалось, а был ли он издан. И какое же удивление на Минхо свалилось, когда в узеньком коридорчике он увидел застывшего Джея, стягивающего с себя тёплую куртку. Тот незамедлительно вскинул голову на появившегося в дверном проёме Ли, чем вынудил ошарашенно прикрыть свою наготу руками. — Минхо! — звонкий голос непривычно коснулся слуха, и Минхо понял, что его доводило: уютный Джей, которому, видимо, всё обо всём рассказал Донван. Его не хватало для полноты картины. — Ты как?       Мелкими шажками, будто боязливыми, парень подобрался ближе, пока Ли от него взгляда не сводил поражённого и продолжал скрещёнными руками прикрывать свою грудь, хотя, казалось бы, его половина клиники видела голым. А тут лишь совсем немного уродства, как считал он сам, перед не таким и незнакомым человеком. К тому же они оба были парнями — откуда смятение? Стыд это вовсе не волновало: Минхо подрагивал под взором круглых глаз, который даже не намеревался спуститься ниже его лица. — Помоги мне, пожалуйста, — вместо приветствия.       Происходящее сейчас мерещилось самым странным, что только между ними уже было. Однозначно увидеть в квартире близкого человека Джея — обернулось очень необычным и тем, о чём голова и помыслить не могла. Но вместо отказа или вопросов, парень просто кивнул и помог Минхо повернуться спиной, а уже после и от корсета поторопился избавиться. И в тот момент Ли впервые вдохнул полноценно. Настолько погрузился в ощущение «свободы», аж пошатнулся назад, сделав неаккуратный шаг, и сразу очутился прижатым спиной к сильной груди. Даже через толстый свитер на теле Джея Ли чувствовал, как яростно билось его сердце. А своей обнажённой кожей он ощущал, как горячая рука опустилась ему на талию, прижимая, чуть надавливая пальцами. Скорее неосознанно. Только веки всё же прикрылись, потому что помимо температуры живого тела его молниеносно опалил жар внутренний. Совершенно запредельный для понимания. — Лино-хён, — они так и стояли: потерянный Минхо и прижимающий его к себе Джей. Его же рука и вовсе сместилась с талии к самому низу живота, устроившись чуть выше резинки плотной штанов. Всех, чудилось, всё устраивало. — Я там бургеры принёс. Хочешь? — Спрашиваешь? — дрожа от безумного пламени. — Есть хочу так, будто не ел вечность.       На тихие слова парень рассмеялся и на секунду прижал Минхо к себе теснее, прежде чем помог ему уверенно встать на свои ноги. Протянул брошенную кофту спальную и под указание направления сопроводил на кухню, где уговорил ещё и доставку заказать. А потом с улыбкой на ярко очерченных природой губах наблюдал за тем, с каким удовольствием Минхо поглощал уже остывший фастфуд, пусть и сиял так, будто ничего вкуснее в своей жизни не пробовал.       И эта встреча вновь породила в Минхо весьма спутанные чувства. Потому что произошло то, во что поверить не удавалось.