Мы решили с тобой дружить...

«Следующая станция— Невский проспект,»— звучит в вагоне неестественный голос и повторяет сообщение, только уже на английском с забавным акцентом. Серёжа аккуратно дёргает сопровождающую—молодую учительницу начальных классов— за рукав блузы. Бедняжка читала какую-то странную книгу про вампиров (мальчик из любопытства заглянул, бегло просмотрел страничку и поморщился) и задремала. Но спать дальше нельзя: им скоро выходить. Паника от ситуации нарастала, пока Волков, сидевший рядом не решил проблему жёстко и радикально. —Ирина Сергеевна!— гаркнул он, пихнув женщину в плечо. Та мгновенно проснулась, пытаясь осознать, кто она и где она, а Серёжа грозно взглянул на Олега. Снова этот Волков. После ситуации с рисунком Олег начал слишком часто возникать рядом с Разумовским. То после школы подбежит и начнёт что-то спрашивать, то в столовой подсядет. Даже попросил почитать «Белого клыка», и сколько бы Серёжа ни утверждал, что «Зов предков» Олегу подойдёт больше, он не соглашался, говоря: «Он волк и я Волк. Дай почитать». И нет прохода от этого Олега. Такое внимание к своей персоне Серёжу немного смущало, но и имело свои плюсы: кулак Волкова был достаточно убедительным аргументом в перепалках с одноклассниками, потому от Разумовского на время отстали. Да и слушателем Олег был хорошим: внимал каждому слову и задавал вопросы не перебивая. Мотивы его, конечно, оставались загадкой, но пока новоиспечённый товарищ не сделал ничего плохого, можно было не задавать лишних вопросов… зато можно было тревожиться и ждать подвоха в каждом жесте, что Серёжа успешно делал. —Мы уже приехали,— с невинной улыбкой сказал Волков. Женщина из динамика подтвердила слова пятиклассника: —«Невский проспект». Следующая станция — «Горьковская». Учительница закопошилась, закинула книгу в сумку и вывела мальчиков из вагона. В толпе Серёжа всегда терялся, и хоть в центре он был не первый раз, тревога с каждым разом не утихала. А когда учительница отпустила руку, чувство паники только усилилось. И снова помог вездесущий и слишком спокойный Волков, потянувший трясущегося Серёжу к выходу с синей вывеской «Невский проспект. Канал им. Грибоедова». На выходе людей не поубавилось (неудивительно— центр Петербурга же!), но величественный вид Казанского собора и Дома книги чудодейственным образом подействовал на Разумовского. —Волков, смотри!— пальцем показывать некультурно, и Серёжа это знает, но всё равно показывает.— Это Казанский собор! Архитектор Воронихин, а вооон там,— снова показывает пальцем,— скульптуры Кутузова и Барклая Де Толли. Автор.. Орловский вроде. Все эти фамилии Олег слышит первый раз (Разве что про Кутузова на классном часе в сентябре рассказывали) и пытается запомнить. Продолжать путь по Невскому, конечно, очень хочется, но там слишком много людей, так что делегация из трёх человек направляется вдоль канала имени Грибоедова, идут мимо корпуса Бенуа (который Серёжа встретил радостным возгласом: «Сюда мы тоже сходим»), а потом поворачивают на параллельную Невскому улицу. Пять минут и они на месте. Михайловский дворец! Как много в этом слове для сердца русского сплелось… Серёжа, закусив губу от восхищения (когда-то он её обязательно откусит), смотрит на грандиозное здание с колоннами, на львов, на группу П с вензелями. Затем рассказывает Олегу всё, что он прочитал на днях о дворце, о Павле первом и прочем, пока Ирина Сергеевна берёт для них билеты, бесплатные, конечно. Всё-таки у их положения были позитивные стороны: льгот было много, за билет можно не платить. (Хотя учитывая, что все дети от 7 до 14 могут посещать музей бесплатно, Олегу и Серёже ещё доплатить должны). Не менее сильное впечатление производит на Разумовского и интерьер. Глядя на украшенные лепниной потолки, он чуть шею не сломал под тихий смех Волкова, сравнивавшего Серёжу с воронёнком, засматривающимся на всё самое красивое и блестящее. —Это сорока, Волков,— улыбаясь, говорит Разумовский, но слова Олега принял за комплимент. Денег на оплату экскурсии у них, конечно же, нет, так что они под шумок прибились к какой-то группе туристов. Ирина Сергеевна решила посидеть в музейном кафе за чтением той странной книжки, так что мальчики несколько часов предоставлены сами себе. Первые залы с иконами, конечно, были интересными, но всё-таки не то. Разве что у Бориса и Глеба Серёжа задерживается, шёпотом дополняя рассказ экскурсоводши. —Это дети Владимира,—говорит он и, заметив округлившиеся глаза приятеля, добавил,— который Русь крестил. —А-а,— тянет Олег, пытаясь не выдать, о каком Владимире он подумал. Далее они идут в следующий зал и ещё один, чтобы до толпы туристов успеть всё осмотреть. Все экспонаты расположены в хронологическом порядке, мальчики за короткое время проживают всю историю России. Вернее, проживает Серёжа, а Олег следит, чтобы тот не забывал, как дышать, потому что слишком уж эмоционально Разумовский реагировал на скульптуры и картины. Только и успевает улавливать отрывки имён («Волков, смотри! Пётр! Анна Иоанновна! Павел! Вот это его дворец!») и рассказов («Вот это пар-су-на. Тут написано про «Всешутейший, всепьянейший.. и сумасброднейший собор». Господи, ну и название. Надо будет почитать об этом») и гадает, сколько эмоций и энергии пряталось в этом человеке, сколько всего прятали в этом человеке. Ребята смеются над забавным полотном «Звери у водопоя» и идут дальше. Следующий зал— с портретами 18-го века. Здесь с историей попроще, так что Серёжа молча любуется вдохновленными лицами графов и графинь, попутно рассуждая о том, какие красивые у них фамилии и что его собственная тоже могла иметь дворянские корни. Олег кивает. И вот они заходят в просторный зал с алыми стенами. Серёжин взор сразу ползёт вправо, где висит огромное полотно. Разумовский издаёт невнятный звук перед такой громадой и бежит к ней под громкий вопрос смотрительницы «Чей ребёнок?» Серёжа на её слова внимания не обращает: весь его мир сужается до этой картины. Он читает автора и название: «Карл Брюллов. Последний день Помпеи». Затем повторяет эти заветные три слова, чтобы запомнить. Предысторию полотна он не знает и теперь жутко жалеет об этом. Экскурсоводша с туристами только что зашла в предыдущий зал— есть минут десять, чтобы осмотреть другие картины. Внимание приковывают морские пейзажи «Волна» и «Девятый вал» Айвазовского, завораживают, Серёжа аж дыхание задерживает. Олег тем временем осторожно откидывает бархатную ткань на витрине, разглядывая миниатюры Рота. Люди в разных национальных костюмах выглядели… Забавно. Тут якут, тут чукча. И не нужно быть романтиком, чтобы что-то в них понимать. Затем косится на Серёжу и восхищается. Тот на удивление умён, феноменально умён. И хочет совершенствоваться, что не может не вызывать восхищения. Всё сильнее щемило от тотальной несправедливости мира к этому человеку. Впрочем, к кому мир был справедлив? От размышлений Олега отвлекает резкое движение Серёжи: туристы подошли к заветной картине, мальчик спешит смешаться с толпой. Слушает. Внимает каждому слову. Узнаёт, что картина была написана в Италии (и сильнее укрепляется в мнении, что он должен, нет, обязан! посетить эту прекрасную страну) и посвящена извержению Везувия в семьдесят девятом году нашей эры. Тогда под пеплом был похоронен целый город — Помпеи. В честь него картина и названа. Экскурсоводша читает стихи поэта с довольно сложной фамилией: Искусства мирные трофеи Ты внес в отеческую сень. И был «Последний день Помпеи», Для русской кисти первый день! Далее она рассказывает о том, как Карл Брюллов изобразил себя на полотне. Серёжа глазами ищет художника… и находит! С красками над головой. Конечно же! Первое, что схватит художник при смертельной угрозе— краски. Толпа уходит— Серёжа остаётся. Не может оторваться, рассматривает каждую деталь: выражения лиц (ему нравится видеть этот испуг), вулканный пепел на фоне. В какой-то момент на его глазах наворачиваются слёзы. Он плачет. Слух у Волкова хороший, как у собаки. Мальчик быстро отвлекается от разглядывания портрета красивой женщины и направляется к товарищу. —Ты чего?— спрашивает он, глядя на покрасневшего всхлипывающего Разумовского. —Олеж,— впервые Серёжа называет нового приятеля по имени,— это так красиво! —Ты из-за красивой картины плачешь?— Олегу сложно понять такое странное проявление любви, но он доволен тем, что новый друг начинает открываться. А от нежного «Олеж» по прежде спокойному лицу едва не поплыла широкая улыбка. Серёжа не отвечает. Только утвердительно кивает. Олег смотрит на картину. И ничего… Потом на плачущего друга, снова на картину. Не понимает и всё… —Цвета.. ну.. красивые,— бегая взглядом, произносит Волков.— И люди такие… напуганные. Серёжа сквозь слёзы смеётся, невольно хлюпая носом. —Конечно, они же умирают,— рукавом курточки вытирает глаза и хватает Олега за локоть.— Пошли дальше. В общей сложности в музее они провели несколько часов, в подсчётах Волков сбился на третьем, а количество пройденных залов перестал считать где-то на тринадцатом. Но при этом, на удивление Серёжи, не жаловался на усталость или скуку, всё выносил с солдатской выдержкой, а иногда даже комментировал картины. Какие-то мысли из Олега вылетали редко, но всякий раз вызывали удивление у Разумовского. Он в такие моменты округлял глаза и смотрел на приятеля немного ошарашенно, выпадая из реальности на пару мгновений. Затем по привычке смущался и отворачивался, поправляя рыжие волосы. Так, Серёжу очень удивили рассуждения Олега о «Бурлаках на Волге» (сама картина показалась маленькому эстету грязной и непримечательной; висящая в том же зале «Садко» понравилась намного больше»). Волков сравнил это с знакомыми заводскими, сказал, что «Выглядит прям как в жизни. Упахиваются, как лошади» Серёжа же больше уходил в какие-то высокие материи, вызывая косые взгляды проходящих, садился на лавочки с бархатной обивкой и долго-долго рассматривал картины, даже если не всё понимал. Нравились ему Мифологические и исторические сюжеты и портреты. Люди на них выглядели так вдохновлённо и воздушно, что невозможно отвести взгляд. Долго заглядывался на «Кто не без греха?», немного хмурясь. Довольно скоро экскурсия подошла к концу, время пролетело слишком быстро, Разумовский только по больным ногам осознавал масштаб полученной сегодня информации. —Там ещё корпус Бенуа,— чуть ли не пропел он, глядя на Волкова, чья выдержка давала трещину (всё-таки он ребёнок, а не солдат),— но мы потом его посетим. На сегодня эмоций достаточно. И протянул Олегу магнитик (который они оба не представляли куда крепить, но покупать сувениры— это традиция, с которой никто не спорит) с изображением тех самых репиновских бурлаков. —А это тебе,— улыбаясь, сказал он,— в честь нашей дружбы. Было странно произносить подобное, всё-таки Серёжа сам себе был другом, а тут появился кто-то ещё. Но Олег титанически перенёс испытание музеем, так что заслужил. Магнитик красиво переливается на свету, Олег смотрит на подарок, словно не веря в его реальность (и когда только Разумовский успел купить сувенир?!) и улыбается. Ирина Сергеевна фотографирует ребят напротив большой лестницы для отчёта и, на радостях от самой простой премии за «участие во внеклассной деятельности», предлагает мальчикам мороженое. Вернулись в приют ребята жутко довольные с перепачканными десертом ртами. Перед сном Серёжа долго думал над прошедшим днём, слишком хорошим, чтобы были реальным. И пришёл к выводу, что проводить время с Волковым приятно и что слово друг этому человеку подходит. Теперь они друзья