Minor difficulties

***

Антон по привычке задумчиво тянул сигарету, пока находился в некотором состоянии транса — залипнув взглядом в одну точку и прокучивая в голове вечерний диалог накануне. Единственные доступные минуты спокойствия за день. Раннее холодное утро на балконе. Сигарета оказалась во рту по чистой случайности. По инерции. Никак иначе. Антон вот-вот опомнится и затушит её. Уже наполовину выкуренную. «Я же бросаю» — напомнит он себе мысленно и с укором. Но будет знать, что это всё равно бесполезно. Рука иной раз снова потянется к пачке, пальцы привычным движением подожгут очередную сигарету с помощью зажигалки, чиркнув колёсиком пару раз. И сколько ещё этот ритуал будет повторяться — загадка, которую Антон не способен разгадать. Он задумчиво прикусывает фильтр, пока в голове маячит образ Ромы, звучит его хриплый голос, и всё это сопровождается обрывками прошедшего вечера накануне. Невозможно не думать о случившемся. Просто невозможно. Антон прикрывает глаза и зарывается пятернёй в собственные волосы, обречённо и тяжело вздыхая. Замечает, что взял у Ромы эту дурацкую привычку прикусывать грёбаный фильтр сигареты. Просто невозможно. Он тушит окурок о ледяной железный каркас подоконника и раздражённо швыряет из окна прямо в снег, хотя никогда в жизни так не делал. Кажется, кое-кто плохо на него влияет. Антон ненавидит себя за то, что думает. Мысли об этом человеке невольно и настойчиво лезут в башку. Такое ощущение, что даже если бы он вышиб себе мозги, ничего не изменилось бы. Потому что, облизывая свои искусанные губы, он вспоминал на них чужое горячее дыхание. Отвлечься было просто нереально. Антон сначала злился и суматошно пытался переключиться на другие мысли, дела, вещи. Но когда всё это оказалось бесполезно, он смирился и позволял себе прокрутить этот момент в голове уже по десятому, а то и двадцатому кругу. И бесконечно задавался вопросом, который беспощадно бил по сознанию подобно молоту, бьющему по наковальне. Это разве нормально? Я нормальный? А ответ неустанно находился на эти вопросы и твердил: Нет. Нет, и ещё раз нет. Антон вдруг подумал об отце. Отец всегда был гомофобом, и приходилось выслушивать его мнение неоднократно, даже если им никто не интересовался. Особенно Борис любил говорить об этом за столом. Пока мама суетилась и хлопотала над ужином, а на фоне слышались помехи от радио, отец всё причитал и причитал. Безостановочно. Пока Карина не попытается угомонить его своим бесполезным: «Борь, ну не за столом же!». Тогда всё становилось даже хуже. Развязывался спор, а то и ругань, а Антону приходилось терпеть и наблюдать. Больше ничего не приходилось. Больше ничего он сделать и не мог. Встрять в спор? Всё равно что вынести себе приговор, и тогда отец мог бы прибить его одним своим гневным взглядом. Так что Антон старался не вникать и не слушать. Но иной раз всё же не обходилось без отцовского твёрдого слова. Когда Борис намеренно обращался к Антону напрямую, и это было даже хуже, чем быть пристреленным на месте: — Запомни, Антон! — говоря это, отец всегда заранее с укором смотрел прямо в глаза и грозил указательным пальцем. Нарочно делал паузу, и только потом продолжал: — Чтобы никогда в жизни такого не было, ты понял? Если хоть на одну секунду ты задумаешься о таких мерзких вещах, я узнаю. И с того же самого момента ты перестанешь быть мне сыном. — Борис! — Потому что мой сын не бракованный! И не подстилка! Ты понял, что я сказал тебе? — сбавлял он тон, — Такие вещи.. — вновь делал паузу.. А затем проговаривал чётко и по слогам: — о-мер-зи-тель-ны. Шум чайника на плите. Удар кулаком по столу. Отчаянный вздох Карины и громкий стук собственного сердца об грудную клетку. Желание есть отпадало сразу же и надолго. Эти слова Антон слышал не один раз. И даже не десять. Уже не сосчитать и не вспомнить. «— Такие вещи омерзительны.» И сам ты такой же. Антон раздражённо тряхнул головой. Снова промелькнувшее воспоминание: душный салон заглушенной машины, чужие губы, карие глаза. Рома. Вот блять. Пятифанов всё испортил. Пятифанов испортил абсолютно всё. *** — Слушай.. Рома сомневался, стоит ли говорить сейчас что-либо. Этот вечер и без того оказался слишком насыщенным на слова и события. И на некоторые действия. Рома уже сто раз пожалел о том, что сорвался и мысленно проклинал себя и свою несдержанность. Наверное, Евсеев был прав на счёт безрассудных поступков. Именно так Рома и поступает. Безрассудно. Антон спокойно вёл машину. Не нарушал повисшую вновь тишину в салоне, в котором даже музыка не играла на обратном пути. Пятифанов вздохнул и повторил на выдохе, немного стушевавшись: — Слушай.. Блять, да какого хрена он сейчас так волнуется? Когда в последний раз ему вообще нужно было так тщательно подбирать слова, а не рубить сразу всё, что вертится на языке? — Я слушаю, Ром, — отзывается Антон тихо, не отвлекаясь от дороги, — У меня заняты руки, а не уши. Последнюю фразу явно нужно было произнести с лёгкой усмешкой, но Рома едва ли заметил, как у Антона только лишь на мгновение приподнялся уголок губ. Возможно, всё-таки, лучше было бы просто доехать молча, но поздно уже поджимать хвост и сворачивать начавшийся диалог. — Я.. — Рома нервно выдохнул, — Мне очень жаль, что такое произошло с тобой. Ну, в смысле.. С твоей семьёй, с мамой. Прозвучало по истине тупо. Твою мать.. Рома как-то внезапно осознал, что не умеет выражать сочувствие и поддерживать людей. — Это всё.. Это ужасно, и я хотел сказать, что понимаю твою боль. Нет, в смысле, я, конечно, не могу представить, насколько тебе было больно, но.. Блять.. Этому монологу ничем больше не помочь. Мысли в башке так и не обрели хоть какую-то форму и не смогли выстроиться в предложения. В нормальные предложения. Рома хотел попробовать ещё раз, и уже даже было открыл рот, но Антон пресёк его. Не грубо, без наезда, не повысив тон голоса. Но очень холодно и отрезвляюще. — Не надо. Рома машинально повернул к нему голову. Антон напряжённо всматривался в полотно дороги, нахмурив брови, стискивая руль в пальцах, которые, показалось, пробирала мелкая дрожь. И вряд ли это из-за холода. — Не надо ничего говорить. Мне не нужна жалость, — он еле заметно мотнул головой, — Поверь, от этого только хуже. — Да я просто хотел посочувствовать, — Рома стал оправдываться, как будто сам специально полез в чужую душу и разбередил там всё, — Мне же не похер. Я не скотина бессердечная какая-нибудь. Опять всё не то. Нет, серьёзно, почему это так сложно? — Я же хотел узнать, что у тебя произошло. Ты рассказал, потому что я попросил. Говорить об этом больно даже спустя время, так что.. — Прошу, перестань. — Я имею ввиду, что тебе пришлось об этом говорить из-за меня, и поэтому мне жаль. Ну, не только поэтому, конечно. — Рома, просто.. Просто замолчи, ладно? — Да. Тишина повисла ещё более напряжённая. Роме хотелось зашить себе рот, а ещё лучше стать немым, на всякий случай. Антон подбросил до дома без лишних вопросов, сказав на прощание небрежное и усталое: «Пока». Спасибо, что хоть не выкинул из машины прямо там, на трассе. Состояние после всего произошедшего находилось на уровне дна, а то и ниже. Хотя, нет, скорее всего, оно уже где-то в недрах земли, потому что на дверях лифта красовался лист бумаги с кривой надписью «Не работает». Рома поднимался на свой этаж из последних сил, если они вообще ещё оставались. На шестом этаже пришлось пожалеть о своей ебучей сигаретной зависимости. На девятом захотелось сдохнуть. Квартира больше не встречала своей привычной тишиной, нарушаемой только мяуканьем Барса. Теперь Рома каждый день вваливался в дом, в котором кипит своя жизнь без его участия: всегда включенный свет, звуки какого-нибудь тупого видео с ютуба, запах еды, чужое присутствие. После тяжёлой смены очень раздражает это всё вместе взятое. Иногда терпимо. Но сегодня — невыносимо. — О, здарова, — Игорь показывается в коридоре между кухней и прихожей, — Ты чё, на, с пробежки? — Отъебись. Захотелось кинуть в него грязный и мокрый от снега ботинок, чтобы шугнуть как надоевшую кошку. В самом деле, Рома не может привыкнуть к тому, что ему приходится делить эту однушку с кем-то ещё, кто не является его котом. Он слишком много времени провёл в собственном одиночестве, уже слишком привык к тишине, которую очень хочется послушать вечерами. Сейчас Рома предпочёл бы увязнуть во сне, темноте, и в собственной постели. Поэтому плюхается на незаправленную ещё с утра кровать прямо в одежде, удосужившись снять только куртку. Как же хотелось забыться. Всё тело уже практически расслабилось. Барс запрыгнул на спину, пару раз мяукнув прям над ухом. Но, когда понял, что вряд ли от хозяина можно сейчас дождаться ласки — просто улёгся и стал тарахтеть. Приятная тяжесть и тепло маленького шерстяного тельца вкупе с убаюкивающим мурчанием, которое отдавало вибрациями, заставляло потихоньку погружаться в сладкую дрёму. Рома ощущал себя измотанным, каждая мышца в теле ныла, пока напряжение потихоньку спадало. Даже посторонние звуки с кухни постепенно заглушались, слух отключался. Странные мысли и воспоминания сегодняшнего вечера перетекали в образы и картинки перед глазами, которые поначалу мешались с реальностью. Руль под руками, снег, озеро.. Антон. Тяжёлый взгляд зелёных глаз так сильно контрастирует с тёплыми губами. Никакой враждебности и злобы, отчаянного желания что-то доказать, никакого сопротивления, желания оттолкнуть.. Как будто целая стена, созданная из ненависти, рухнула. А может, просто показалось?.. — Ромыч, ты чё спать завалился сразу? Глаза моментально распахнулись. Сна как не бывало, блядь. Рома вздрогнул, из-за чего Барс поспешил драпануть, неприятно зацепив когтями спину. Сука, всю идиллию нарушил. — Чё? — хрипло выдавил из себя Пятифанов, ощущая начавшуюся головную боль, — Чё тебе надо от меня, блять? Игорь стоял около косяка на входе в комнату. Его освещал только кухонный свет за спиной. Домовой ебучий. — Да я это.. — замялся бурят, — Дак я пожрать намутил, на. Думал, может, будешь. Ты ж с работы, заебался, все дела. Не переставая хмуриться и приподнявшись на локте, Рома отёр лицо ладонью. Пить хочется. А ещё, наверное, всё-таки, умыться и переодеться. Ну и напоследок — чтобы отъебались все. — Не буду я ничё, — коротко кинул он буряту, поднимаясь с кровати, подобно дряхлому деду. — Да хули ты нос воротишь сразу, на? Ты дохуя чего ел сегодня? На эту странную агрессивную заботу Рома не стал отвечать. Только сгрёб свои домашние вещи и прошёл мимо Игоря, окинув его хмурым взглядом, направляясь в ванную. После холодного душа стало полегче. Совсем немного. Рома собирался лечь обратно в кровать, мечтая оказаться на мягкой подушке и под одеялом. Но с кухни, сука, пахнет едой. А аппетит, если честно, всё-таки разыгрался. Застопорившись в прихожей, Роме пришлось немного подумать. С одной стороны, контактировать с кем-либо сейчас он совсем не горит желанием, а Игорь очень разговорчивый. Но, с другой стороны, Пятифанов не ел с полудня, когда в перерыве удалось закинуться парочкой бутербродов. Побыстрее взвесить все «за» и «против» помог пустой урчащий желудок, который слышно было, наверное, даже в соседней квартире. Ладно, блять. Рома завернул на кухню. Здесь слишком светло и слишком громко. Кипятится чайник, раздаются звуки какого-то громкого шоу из телефона нового соседа, да ещё и кто-то сверлит за стенкой в такое позднее время. Сказка. — О! — Игорь сразу воодушевился, отлипнув от экрана телефона, дожёвывая хлеб с колбасой, — Ромыч, ты.. Пятифанов пресёк его жестом одной руки, постаравшись подавить свою закипающую агрессию. — Я говорил не называть меня так. Хотя прозвучало всё равно намного грубее, чем планировалось. Ну и хер с ним. Переживёт. У Ромы здесь свои правила, вообще-то, а, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. С этими мыслями он налил себе в стакан воды, залпом осушив его. — А-а, — протянул тот, — Н-да уж, простите, Ваше величество, — начал он подстёбывать, — Забыл, что к Вам по имени отчеству обращаться нужно, на. — Советую начать с сегодняшнего дня. Наполнив стакан водой ещё раз, Рома садится за стол напротив бурята. — Не понимаю, в чём твой заёб. К тебе никто никогда так не обращался, что ли? Рома пропускает претензию мимо ушей. Чайник щёлкает, оповещая о том, что он вскипел. — Чё там с хатой? — спрашивает, не глядя на Игоря. Тот вздохнул. Не сулит никакого положительного ответа. — Да чё.. Эта ж хата не моя была. Щас собственник разбирается со всей этой залупой, на. Ищу варики на съём. Только дорогие они все, сука. Он сделал паузу, задумавшись о чём-то. Рома в это время решил на скорую руку сделать бутерброд, хотя косился на сковородку, стоявшую на плите с чем-то тёплым внутри. — Спрашиваешь, потому что я тебя заебал уже? — спохватился вдруг бурят, — Бля, я съеду при первой же возможности, обещаю, на. Рома подпирает голову рукой и вяло переключает внимание на соседа, пережёвывая кусок бутерброда. Отвечать он не торопился. Игорь, ощущая себя из-за этого некомфортно, тараторит дальше: — Я каждый день зырю, чё там по квартирам, но цены реально конские. А у меня пока работы стабильной нету даже, на, — он вздохнул, — К родакам бы съебался, да не могу. Они в другом городе живут. — А ты чё здесь делаешь тогда? — Да я это.. — Игорь почесал затылок, — Да там такая ситуация, на.. Посрался я с ними, короче. Даже если попытаюсь вернуться, меня турнут сразу же. Сложно там всё, короч, долго объяснять. Сонливость очень сильно берёт на Ромой верх. Он слушает уже практически вполуха, а шевелить языком для того, чтобы что-то ответить, уж и подавно не хочется. Игорь подобрался и сложил руки на стол в умоляющем жесте. — Слушай, Ромы.. — он запнулся и исправил себя, — Рома. Ты не подумай ничё, но сейчас у меня вся надежда только на тебя, на. Хотя бы до момента, пока я не найду хату. Можно ещё немного пожить у тебя? Я транжирить у тебя ничё не буду! На самом деле, Рома уже это обдумывал. С одной стороны, такое продолжительное присутствие чужого человека в квартире раздражает. Но, если посмотреть на это с другого ракурса.. Рома появляется дома только поздними вечерами, и даже на выходных не всегда удаётся посидеть дома спокойно целый день. Полноценно живёт здесь только Барс. А так, за ним пока будет, кому присматривать: корм подсыпать, воду менять. Да и в случае чего он не останется один, как тогда, когда Рома попал в больницу с простреленной рукой. Поэтому, такой расклад являлся выгодным даже в каком-то плане. Он пожал плечами. — Тебе же на полу спать, не мне. Несмотря на такой сухой и безэмоциональный ответ, Игорь просиял. — Я твой должник, на! Ну ещё бы. Рома дожевал бутерброд, а воспрявший духом Игорь оживился ещё больше. — Да харош всухомятку хавать, я омлет с помидорами заебашил, будешь? *** Антон только сейчас нашёл в себе силы открыть семейный альбом, который Карина дарила уже пару месяцев назад на день рождения. Атмосфера на старых фотографиях кажется такой тёплой, но смотреть на них тяжело, больно и тоскливо. Антон знает, что, на самом деле, всё было куда сложнее и запутаннее, чем та фальшь, что изображают радостные лица на фото. Он пролистал страницы альбома несколько раз, и, ожидаемо, не увидел ни одной Олиной фотографии. Этот двоякий и бессмысленный вопрос «Почему?» бесконечно крутился в голове, хотя Антон давно знает на него ответ. Знает даже куда больше, чем просто ответ. Так глупо. Глупо, что Антон смотрит на лицо своей молодой матери и испытывает не только скорбь, а ещё и какую-то затаившуюся обиду. За то, что она так долго умалчивала многое. Очень многое. С чем можно было бы справиться вдвоём, и предотвратить случившееся. Глупо, что при виде своего отца, Антон не чувствует ничего, кроме злости и желания обвинить. В буквально смысле достать из-под земли и сказать: «Это всё не только из-за меня, но и из-за тебя тоже. Это ты сворачивал нам кровь полжизни. Это ты погубил мою мать и чуть не погубил Олю. И неужели тебя это никогда не трогало? Хоть где-нибудь в закромах души?» Только теперь это больше не имеет значения, и, потому, нет смысла терзаться словами, которые уже никогда не сможешь сказать мёртвому человеку. На самом последнем листе написано несколько строчек мелким ровным почерком, маминой рукой. Антон долго рассматривал каждое слово и прикасался пальцами к странице так, будто хотел бы их в себя впитать. «С днём рождения, сынок. Пусть этот альбом будет тебе напоминанием о нашей семье, невзирая на всё плохое, что в ней когда-то случилось. С наилучшими пожеланиями. Мама.» Так сильно отличается от предсмертной записки. Обдумывала ли она уже тогда то, что собиралась совершить? Антон решил вложить записку в альбом, несмотря на весь ужас, который она в себе таила, и который совсем не вписывался в атмосферу тёплых семейных фотографий. В этом альбоме была ещё одна несостыковка — фото, на котором маленький Антон сидит на коленях какого-то незнакомого дядьки. Этого человека Антон никогда больше не видел и не встречал ни в детстве, ни во взрослой жизни. На фото этот мужчина выглядит чуть старше отца, вот и всё, что можно было бы сказать. Антон бы выспросил у Карины все подробности, да только сделать этого, к сожалению, уже никак нельзя. Фотография, к тому же, ещё и была сделана со вспышкой. Почти ничего отчётливо не видно, кроме красных огоньков в глазах. Наверняка это просто чей-то знакомый, и нечего тут больше размышлять. Детские фотографии часто бывают со странностями. Было бы чему удивляться. Антон заткнул сложенную в несколько раз бумажку за одну из маминых фотографий. Словно напоминание о том, что любую молодость и красоту можно так просто погубить. Что даже самый сильный человек однажды ломается. Однажды навсегда. И натыкается на ещё одну особенность. Мелкую деталь, которую Антон даже и не заметил бы, если не посмотрел повнимательнее. За своей одиночной детской фотографией он вдруг находит взглядом невзрачный торчащий уголок.. Чего бы то ни было. Антон подцепил его кончиками пальцев и вытянул наружу. Он не сразу понял, что достал фотографию, на которой изображена Оля. Обычное цветное фото формата девять на двенадцать с уже немного подросшей Олей, словно Антон в реальном времени на неё смотрит. По телу пробежал мерзкий, липкий холодок. Волна крупных мурашек поднялась до самого загривка. По какой-то причине стало жутко в пустой квартире сейчас. Антону даже показалось, что он ощутил чьё-то присутствие около самой тёмной стены в прихожей. Что-то наверняка отражалось в зеркале там.. Пытаясь усмирить ход своей разбушевавшейся фантазии, он перевернул фотографию. На обратной стороне написан адрес. Только адрес. Но не рукой Карины — почерк совсем другой. А вот вложила фото в альбом точно она. Только для чего? Навещала ли она Олю когда-нибудь? Собиралась ли это сделать? Откуда у неё вообще появилась эта фотография? Количество вопросов росло в геометрической прогрессии, и никаких ответов Антон получить не может.. Или, всё-таки, может? Ведь адрес наверняка написан не просто так. Возможно, кто-то хотел, чтобы Карина приехала. Что-то упало в прихожей. Или просто показалось. Антон не уверен ни в одной из своих галлюцинаций после того, как перестал принимать таблетки. Некоторые реальные вещи всё ещё кажутся выдумкой. А может быть, это выдумка пытается выдать себя за реальность. Антон решил, что давно уже сошёл с ума, не иначе. Он захлопнул альбом, оставляя Олину фотографию в своей руке. Поскорее бы развеялось это непонятное наваждение, которое Антон ощущает сейчас у себя в доме. С замиранием сердца, он резко включил свет в прихожей, и с облегчением обнаружил, что это всего-навсего дублёнка свалилась с крючка. Антон поднял её и засунул фотографию с адресом во внутренний карман, не собираясь раздумывать над тем, кто или что уронил вещь на пол. *** Антон так и продолжал вариться в своих мыслях и раздумьях по поводу Оли, пока не оказался на работе. Там его ожидала другая проблема. И это даже не полковник, который всем своим видом показывает безразличие и заваливает рабочими задачами как в последний раз. И даже не наличие этой самой бесконечной работы, от которой уже мозг вытекает наружу. Антон бы реально хотел, чтобы это были его единственные проблемы. Однако ко всему прочему добавляется ещё и жгучая неловкость перед Пятифановым из-за случившегося пару дней назад. Хотя, это вовсе не Антон должен размышлять по этому поводу. Это же не он так нагло нарушает все границы, выводит на откровенные разговоры.. А, к чёрту. Сейчас уже поздно искать виноватых и перекладывать ответственность. Вот только делать вид, словно ничего не произошло — так глупо, но именно так и приходится себя вести. Антона это начинает раздражать. И Рома его раздражает. Бесит. Антон попытался сконцентрироваться на том, что его волновало больше всего. Надо каким-то образом попасть на адрес, указанный на фотографии с Олей. Он чувствовал, что это просто необходимо, и чем скорее, тем лучше. Но, приехать без всякой на то причины.. Знают ли о нём опекуны, с которыми живёт Оля? В курсе ли всего произошедшего вообще? Слишком много вопросов и сомнений. Антон крепко задумался над тем, как осуществить свой план, гипнотизируя взглядом кружку, в которой размешивал кофе. — Ты что, пытаешься растворить камни? Когда Рома успел оказаться рядом, навалившись на край столешницы и безмятежно потягивая горячий чай, Антон как-то пропустил мимо своего внимания. Сразу въехать обратно в реальность оказалось затруднительно. — В смысле? Пятифанов щурится, делая глоток, и отвечает только после некоторой паузы. — Я говорю, ты уже пять минут без остановки возишь ложкой в кружке. Там всё размешалось давно. Блять, Пятифанов — целая заноза в заднице. Уже и кофе попить нельзя спокойно в одиночестве. Антон съязвил бы в ответ, но ему в голову вдруг ударила идея, удивительно дельная. — Рома, — Антон даже воодушевился слегка, отцепился от ложки. — Я. У Антона не было варианта сомневаться в том, что он собирается сказать. Потому что дело касается не его самого, но единственного родного человека, который у него остался, и действовать нужно решительно. — Я собираюсь уехать сейчас.. По личным делам. Это очень важно. Я не знаю, когда вернусь, и мне нужно, чтобы Савинцев не узнал об этом. Рома сделал такое лицо, будто не догнал смысл сказанного. — И что ты предлагаешь? — нервно усмехается он, — Глаза ему завязать? Или притвориться тобой? Ну, это только если очки отдашь, хотя, вряд ли он не заметит разницы. Антон скрестил руки на груди, внимательно выслушав все предложения. — Если ты закончил, то, с твоего разрешения, я продолжу. Не почуяв сарказма, Рома покивал и отставил свою кружку на стол. — Разрешаю. Вот гад. Если бы дело не касалось чего-то важного, Антон бы уже давно взвился, но он лишь сдержанно вздохнул. Придётся смириться с невозможной Пятифановской манерой хотя бы на один день. — Я не успеваю дописать отчёт к вечеру, а его очень надо сдать именно сегодня, иначе мне голову снесут. Сможешь меня прикрыть? — То есть ты хочешь, чтобы я занялся бумажками вместо тебя? — С твоей подачи это звучит намного хуже. Рома молча о чём-то размышлял несколько секунд. Антон уже пожалел о том, что вообще завёл этот разговор. В конце концов, можно было просто попросить Андрея, в самом деле, боже.. Меньше мороки было бы. Но и сворачивать уже поздно. К тому же, Фролов сейчас на вызове. Чёрт знает, когда вернётся. — Не расскажешь, к чему такая срочность? Антон прикусил внутреннюю сторону щеки и отвёл глаза, останавливая взгляд на своём кофе, к которому даже не притронулся. Он и так рассказал больше, чем стоило. А сейчас тем более сложно будет объяснить всю ситуацию и необходимость ехать именно сегодня. — Не могу. — Опять не можешь? Антон вопросительно нахмурился, а Рома продолжил, как ни в чём не бывало: — Ты слишком скрытный, не находишь? Раздражение взяло над Антоном верх. Нашёл, кого попросить, называется. Уж лучше в таком случае отхватить по шапке от полковника за невыполненное поручение, или попросить кого угодно из сотрудников о подобном одолжении, и при этом получить в десять раз меньше лишних вопросов. — А ты не находишь, что это не твоё дело? Ты почему-то всё время пытаешься залезть туда, куда не нужно. Неужели нельзя просто согласиться или отказаться, не пытаясь выведать причину? Антон безнадёжно вздохнул. Опять не получилось оставить при себе свои психи и построить обычный спокойный диалог. — Ладно.. Я просто постараюсь сделать всё сам, или по возможности попрошу Андрея. Да и не впервые уже получать выговор. Можешь не думать об этом. Он собирался покинуть зону отдыха с чувством неловкости и безысходности, проклиная свою вспыльчивость. Антон и сам себя выносить-то не может, что уж говорить о других. Тем более о тех, на ком он срывается. — Я сделаю. Слова, сказанные с удивительным спокойствием, заставляют Антона замереть на месте. Вся раздражительность в одну секунду куда-то пропала, и всё, что оставалось — глупо смотреть на Рому в ответ, пока тот, отпрянув от стола, засовывает руки в карманы. — Ты мне помог не вылететь отсюда. Я помогу не получить пизды от начальства. Всё честно. Я же не долбоёб какой-нибудь. Пятифанов неспеша ополоснул кружку с таким будничным выражением лица, будто их разговор не имел совершенно никакого неприятного оттенка. От нервов Антон даже очки снял, чтобы смахнуть с лица всю ту неловкость, которой оно сквозило. Неужели диалог сразу не мог закончиться на такой ноте, без лишних подстрекательств? Серьёзно, Пятифанов самый невозможный человек на свете. *** Антон решил не терять ценное время, которое ему было отведено на задуманное. Он быстро и буквально на ходу объяснил Роме, как именно нужно составить отчёт, и внутренне был очень благодарен ему за помощь. Хотя, на самом деле, Антона даже не особо волновало, заметит ли полковник его отсутствие, и влетит ли ему по первое число за такую выходку. Потому что сейчас важно совсем другое. Антон впервые, кажется, наконец-то отодвигает работу на второй план ради близких людей. А Рома своими действиями словно бы даёт понять, что он на стороне Антона, и не пытается от него отгородиться или отмахнуться. И Антону от этого становится легче. Он даже не переживал за то, правильно ли будет составлен отчёт и вовремя ли он будет отправлен. В том ли дело, что голова была забита другими мыслями, или.. Ох, неужели Антон стал доверять Роме? А ведь всего лишь год назад он бы никогда в жизни не поручил ему такое важное дело. Этот мальчик ведь банально даже не умел рапорты составлять. Зубоскалил на всё подряд, спорил везде, где только можно было и нельзя. Но теперь ситуация резко крутанулась на сто восемьдесят градусов, и то, что раньше казалось таким значимым, сейчас настолько несущественно. У Антона возникло такое чувство, будто он всю жизнь поступал не так, как нужно было. Цеплялся совсем не за те вещи. И когда поплатился за это, тогда и понял, где совершил ошибку. Он достал Олину фотографию и внимательно перепроверил адрес. Нервозность била по пальцам мелкой дрожью, застревала в груди и заставляла смыкать челюсти друг с другом невозможно сильно. Антону пришлось даже посидеть в машине некоторое время прежде, чем тронуться, чтобы собраться с духом. В какой-то момент стало казаться даже, что лучше оставить эту глупую затею. Но эту мысль Антон придушил и решительно сомкнул пальцы на руле. В конце концов, если бы мама не хотела, она не оставила бы такую кричащую подсказку в семейном альбоме, который намеренно подарила. Да, вот именно. Всё намеренно. Не существует никаких грёбаных случайностей. Ничего и никогда в этой жизни не происходит случайно, или по обычному совпадению. И именно поэтому Антон едет туда, где может встретиться с людьми, которые тонкой нитью связаны с его семьёй. Антон даже не сразу понял, что не переоделся в гражданское. Он до сих пор в своей рабочей полицейской форме, но, может быть, это и на руку. В таком виде он хотя бы создаёт впечатление кого-то посерьёзней, чем простого обывателя. Около подъездной двери даже стоять не пришлось, потому что оттуда как раз кто-то выходил. Короткой перебежкой от машины Антон быстро оказался у подъезда и придержал закрывающуюся дверь. — Товарищ полицейский, что-то стряслось? От неожиданного вопроса в спину, Антону приходится остановиться и обернуться. Мужчина, который только что вышел из подъезда, смотрел с неподдельным интересом и всерьёз ожидал ответа. Антон нашёлся не сразу, но всё-таки отрицательно мотнул головой: — Нет-нет. Не беспокойтесь. Собирался сделать шаг внутрь, но мужчина решил продолжить свою мысль. — А-а, — протянул он, а потом чуть улыбнулся, — А то, знаете-с, тут уже чего только не случалось. У нас давича девчонка из окна чуть не сиганула, Вы же знаете? — он прищурился и указал на Антона пальцем, — А это не Вы были там тогда? Мне кажется, я помню, что это Вас по новостям крутили.. Если этот мужик и хотел ещё добавить что-нибудь, то Антон уже не собирался слушать это. — Извините, я спешу. И шагнул внутрь, отделяя себя тяжёлой скрипучей дверью от нежеланной беседы. Какие ещё к чёрту новости? Каким боком Антон там вообще оказался? СМИ совсем уже обнаглели. Без всякого спросу лезут повсюду. Антон прекрасно помнит, на каком этаже спасал Олю из окна. Однако номер квартиры говорит о том, что она явно находится ниже того самого злополучного девятого этажа. Путём нехитрых вычислений Антон предположил, какой этаж ему нужен сейчас. Фотографию спрятал во внутренний карман куртки, и держал в голове «номер тридцать один», который крутился в мыслях, как заевшая пластинка. Как напоминание о дежурстве тридцать первого числа в Новый год, когда Антон впервые почувствовал что-то неладное. Когда он стоял перед дверью нужной квартиры, сомнения всё ещё пытались брать верх над здравым смыслом. А может, дома никого нет? Может, вовсе не стоит стучать? Может, не нужно тревожить этих людей, и просто дать им спокойно жить в благом неведении? Оставь их, Антон. Последнее пронеслось в голове шипящим шёпотом, словно это были звуки старого радио. Антон заметил кнопку звонка рядом с дверью. Слава богу. Так морально намного легче, чем настукивать в незнакомую квартиру. Он нажал на кнопку пару раз и терпеливо ждал, прислушиваясь к звукам за дверью. Уже занёс палец над кнопкой в третий раз, но послышались шаги, а потом щелчок, который разнёсся в подъезде эхом. Перед Антоном возникла женщина невысокого роста. Слегка полная, но не тучная. Вьющиеся русые волосы собраны в хвост, но всё равно растрепались. Видимо, была чем-то по дому занята, пока её не отвлекли. Она вытирала мокрые руки полотенцем, и смотрела на Антона в упор с не очень-то доброжелательным выражением лица, окидывая взглядом с головы до ног, явно заприметив униформу. — Здравствуйте, — произнесла она на выдохе, опираясь свободной рукой об дверной косяк, — Что-то случилось? Антон не знал, что говорить, и понял он это только сейчас. Оказывается, всё это время он даже не задумывался о том, к чему приведёт разговор, и состоится ли он вообще. Не думал о том, как вести себя с человеком, которого впервые видит, но о котором знает косвенно. Поэтому сейчас он словно на автомате отвечал так, как обычно разговариевает с гражданскими. — Старший лейтенант.. Антон Петров, — представился он, а сам почувствовал укол укоризненности за эту небольшую ложь. Он ведь уже почти месяц как разжалован, и не имеет права представляться так. Антон не успел больше ничего сказать. Успел заметить только, что во взгляде у женщины что-то изменилось. Но в это же мгновение в прихожую влетает Оля, и она очень удивилась, стоило ей увидеть Антона. — Мам! Это же дядя Антон! Мы с ним виделись, помнишь? Мам, впусти его! — Оля! — строго приструнила её женщина, — Ты ведёшь себя неприлично. Во-первых, успокойся. Во-вторых, со старшими всегда надо здороваться, ты же знаешь. Иди, убери полотенце на кухню. Кота покорми, слышишь, ходит орёт. Оля одарила Антона ещё одним взглядом, выражающим не то восхищение, не то недоумение от того, что он сюда заявился, а потом нехотя пошла выполнять указания.. Матери? У Антона всего за пару минут возникло столько вопросов и догадок, что в голове не умещалось. Он вдруг вспомнил, что уже видел эту женщину мельком, когда она цеплялась за его рукав и умоляла спасти Олю. Вспомнил, что Карина рассказывала про свою двоюродную сестру, которую уговорила забрать ребёнка к себе. Видимо, перед ним и стоит та самая женщина. Антон даже имени не знает. Она скрестила руки на груди и вернула к нему своё внимание. — Антон, значит, — с некоторым укором словно бы произнесла она и прищурилась, — Это ты, да? Первый Каринин ребёнок от этого мудака. Это она тебя подослала? Сама не приехала, так хоть сыночка решила науськать, чтоб проведал? — она приложила ладонь к лицу, — Господи, да что же это делается? Антону показалось, что взгляд его суровеет с каждым её словом всё сильнее. Мало того, что он нихера не понимает, что творится в этом доме, так на него ещё и обвинения уже вешают. — Знаете, я имею полное право находиться здесь, поскольку Вы всё ещё состоите на учёте по недосмотру за ребёнком. Вас должны проверять каждый месяц, как минимум, и, если что-то будет не соответствовать требованиям, дело будут пересматривать, а Вас могут лишить родительских прав. Женщина, ожидаемо, очень быстро перешла в стадию возмущения, при чём разгон был так велик, что, наверняка, если бы у неё в руках всё ещё находилось полотенце, она бы живо выпроводила Антона парой точных шлепков. — А ты не смей мне угрожать! Я, можно сказать, спасла Каринку от очередной её ошибки, по доброте своей душевной! Она мне жизнью обязана, так что не надо меня здесь пугать сейчас! Вот знала я, что всё так и будет, — начала причитать она, — Даже сына воспитать нормально не смогла, чему уж тут удивляться? От гневной тирады эту стерву спасла только Оля, прибежавшая обратно, видимо, как только выполнила все поручения. — Мам, вы про тётю Карину говорите? Когда она приедет? Она же обещала по телефону. Помнишь, когда ты давала мне.. Договорить она не успела, потому что так называемая «мать» отправила её в свою комнату, пока «взрослые разговаривают». Но вот здесь Антон уже не собирался молчать. Происходит какая-то странная история, о которой, оказывается, все в курсе, кроме него. — Тётя? — переспрашивает он с нажимом, — Родная мать для Оли является просто тётей, по Вашей версии? — «Родная мать», — передразнила она, но сбавила тон, видимо, чтобы Оля не услышала, — Да эта родная мать чуть не угробила ребёнка из-за своего мужика, и потом, за двенадцать лет ни разу Олю не навестила. Только в трубку мне ныла о своей тяжёлой жизни, больше ничего она не делала. Ну и пусть живёт себе дальше в этой своей глуши! К нам лезть не надо! Антон не знал, какими титаническими усилиями задавил в себе желание сорваться прямо сейчас и высказать всё, что крутилось на языке. Он явно не готов был услышать столько всего в адрес своей семьи. Но вместо ответных колких фраз он произнёс лишь одну. Тихо, стиснув зубы, сдерживая ярость, но с расстановкой: — Карина умерла. И вот теперь лицо у этой женщины наконец-то приобрело совсем другой оттенок. Бледноватый. С нотками ужаса в глазах. Она даже расцепила руки и выпрямилась. — В смысле? — переспрашивает глупо, будто не знает значения этого слова, — Как это.. умерла? Что за шутки такие? Меньше всего Антону хотелось сейчас шутить. Он сглотнул ком в горле, и всё же решил добавить: — Она повесилась в этом самом доме. В этом самом посёлке. Я смог приехать туда только через два дня. Женщина словно дар речи потеряла. Пару минут она смотрела пустым взглядом куда-то мимо Антона, потом тяжело вздохнула, утирая лицо ладонями. Антон в этот момент даже уловил поразительное сходство с Кариной в повадках и жестах, и особенно в этой страдальческой позе. На секунду захотелось обнять эту женщину, как когда-то Антон обнимал маму, утешая её слёзы. Словно он снова смотрит на именно на неё. На Карину. Живую. Антон пришёл в себя только когда женщина отняла руки от лица, и, будто бы слегка оттаяв, кивнула. — Заходи. Поговорим. Она отошла с прохода и махнула головой, приглашая внутрь. Антон неуверенно вошёл в чужой дом. Его только что готовы были растерзать здесь на кусочки, а через пару минут он вдруг стал гостем. Удивительно, как люди способны переобуваться в воздухе. Женщина заперла входную дверь. — Снимай куртку давай. Вон туда вешай. Пошли на кухню. Пока Антон стягивал верхнюю одежду, она уже успела ретироваться из прихожей. Выглядеть она стала в десять раз мрачнее после услышанного, но Антону её не жаль, как бы малодушно это ни было. Конечно, он и так понимал, что вряд ли его здесь ждали с распростёртыми объятиями, но и столько недоброжелательных слов и в свою, и в сторону матери он услышать не ожидал. И поэтому он, возможно, даже хотел, чтобы информация, которую он выдал, уколола эту женщину, да побольней. Чтобы она пришла в себя. Чтобы вся злоба, которой сквозили её слова, схлынула. Кажется, именно так и произошло. В квартире присутствовал запах сандала, а ближе к кухне пахло готовой едой. Антону было неловко находиться здесь. Даже несмотря на то, что в квартире достаточно тепло, нет какого-либо беспорядка и следов старого ремонта, тут так неуютно, что хочется убежать. Как будто Антон чужак, и местная атмосфера давит, гнетёт и пытается прогнать его. — Проша, уйди отсюда, а! Из кухни выбежал рыжий косматый кот, и чуть не запутался у Антона в ногах, из-за чего испугался ещё больше и рванул куда-то в зал. Видимо, здесь никого не балуют. Антон с осторожностью миновал небольшой коридор и показался на пороге кухни. Женщина суетливо прибирала стол, убирала посуду и доставала кружки. Когда она заметила Антона, то чуть замедлилась, неуверенно остановилась посреди кухни, вспомнила про чайник.. Во всех её движениях заметно сильное смятение и нервозность. Она вдруг стала такой неразговорчивой, а взгляд виноватым и потерянным. Перед Антоном сейчас словно совершенно другой человек. — Садись-садись, — пригласила она жестом за стол. Антон молча уселся на один из стульев, всем своим естеством ощущая дикое напряжение, исходившее то ли от стен этой квартиры, то ли от него самого. Женщина поставила кружки на стол, а сама садиться не стала — остановилась у столешницы кухонного гарнитура и о чём-то думала. На Антона не смотрела, но как будто искала что-то глазами в комнате. В конце концов, она снова вздохнула, поджала губы, и всё-таки заговорила. Голос стал тихим и спокойным, немного хрипловатым, но с примесью горечи. — Ты так сильно вырос, — покивала она, разглядывая Антона, — Сама-то видела тебя в последний раз, когда тебе лет пять было.. Сколько тебе уже? — Двадцать шесть исполнилось. — Ох.. — досадливо выдохнула она и начала причитать, — Двадцать лет уж прошло.. Как время-то летит, это что ж такое делается.. Всю жизнь крутишься-вертишься, ничего вокруг не замечаешь. Снова воцарилась тишина. Антон не стал ничего говорить или спрашивать. Он понимал и видел, что человеку нужно немного времени собраться с мыслями. Да и, если честно, сам не понимал, что говорить в такой ситуации. — Знаешь, ты меня огорошил.. — покивала женщина, — Хотя, для тебя это было не меньшим потрясением, я полагаю. Антон немного сконфуженно кивнул, скорее себе самому, потому что на него сейчас не смотрели. Она продолжала причитать. — Ох, Каринка, что ж ты натворила-то.. Зачем? С детьми бы хоть осталась, их пожалела. Ради детей надо жить.. Ну на кого ты их оставила? Какая дурёха. Вот была ты дурёхой, так и осталась ею. Всё это она спрашивала в никуда, в пустоту. Но разговаривала с этой пустотой так, словно ей кто-нибудь ответил бы, да ответить некому. Чайник вскипел. Женщина обратила на него внимание несколько заторможено, и пару секунд смотрела так, будто не знает, что с этим чайником нужно делать. Но потом всё же разлила кипяток по кружкам в абсолютной тишине, и села напротив Антона. — Я Адель, — представилась она вдруг, — Но Карина звала меня просто Ада. Антон кивнул, находясь в каком-то разобранном состоянии и прострации. Он так рвался сюда ради того, чтобы всё прояснить, но в итоге весь запал резко куда-то испарился. Не хотелось ни сидеть здесь, ни пить этот чай, ни обсуждать всё произошедшее. Делать это всё придётся через силу. — Почему решил приехать? — прилетает первый вопрос, и Антон морально готовится к этой неприятной беседе. Он достал из нагрудного кармана своей формы Олину фотографию и молча положил на стол, пододвинув её женщине. Ему показалось, что Адель точно должна узнать эту вещь. Если пазлы в голове сложились правильно, значит, это она отправила Карине фото с адресом. Адель нахмурилась, осторожно взяла фотографию за уголки, перевернула. — Откуда это у тебя? — Мама подарила мне семейный альбом на день рождения. Я случайно обнаружил её там. — Да.. — покивала Ада рассеянно, — Я давно уже отправляла ей это фото. Года два назад. Всё надеялась, что надумает приехать, увидеть Ольку, пообщаться с ней.. А она так и не решилась. Когда она звонила в последний раз.. — Она звонила? — подобрался Антон моментально и тон его голоса посерьёзнел, — Когда? — Точно не помню.. Ну, перед Новым годом это было.. — Тридцатого числа. Фраза Антона была больше утвердительной, чем вопросительной. Он напрягся ещё больше, и выражение лица, кажется, стало даже более суровым, чем было пару минут назад. — Наверное. Скорее всего, да. — Она умерла тридцатого числа, — проговорил Антон нетерпеливо, — О чём вы разговаривали? Адель всплеснула руками. — Ой, вот не надо делать из меня монстра. Неужели ты думаешь, что она совершила такое из-за телефонного разговора? — Это могло стать спусковым крючком! Антон отлип от спинки стула, и ему хотелось наседать на Адель ещё больше, хотелось спорить и задавить аргументами, или, на крайний случай, чувством вины. Ведь, Адель, кажется, так и поступала с Кариной двенадцать лет —всё время заставляла чувствовать вину, не осознавая, к чему это может привести в конечном счёте. — Она была в крайне подвешенном состоянии после смерти отца. У меня не было возможности приезжать чаще из-за работы. И мне кое-как удалось уболтать её уехать в город, а потом я нахожу её.. Он заметил, что начал закипать, и говорил слишком громко. Оля может запросто услышать диалог, так что Антон сбавил тон, чтобы закончить фразу. — А потом я нахожу её мёртвой. Так что я хочу знать, о чём вы разговаривали. Адель смотрела в ответ таким холодным, стальным взглядом, каким иногда умела смотреть мама. Потом она встала, закрыла кухонную дверь, стараясь не шуметь, и вернулась на место с таким видом, будто сама уже жалела, что впустила Антона в дом. — Я дала ей поболтать с Олей. Впервые. Недолго правда. А она возьми да разревись. Приструнила её маленько, вот и все дела. Чем сидеть реветь, лучше собралась бы, да приехала сюда! У неё в руках все возможности были, да к тому же сын, вон, — она махнула головой в сторону Антона, — взрослый, на машине. Но нет же.. Антону вдруг стало так невыносимо тошно от того, что Адель совсем не понимает, о чём говорит. Ведь только он знает, что на самом деле чувствовала Карина в момент, когда решилась на отчаянный шаг. Только ему известно теперь, какими она страдала видениями, угрызениями совести, и как сильно ей хотелось всё это прекратить. И Адель только подлила масла в огонь в тот роковой день. — Вы даже не представляете, как сильно этот разговор мог ударить по ней тогда. — цедит Антон сквозь зубы. В нём смешалось всё и сразу: злость от бессилия и от того, что назад время не повернуть. Изменить ничего уже нельзя, и это поднимало внутри огромную волну негодования. Антон бы хотел плеваться огнём, мог бы из кожи вон лезть, чтобы подробно разжевать и доказать, как Адель была неправа со своей стороны. Однако в этом, к сожалению, уже нет никакого смысла. Антон обессиленно откинулся обратно на спинку стула, снял очки и едва ли не бросил их на стол, устало протирая рукой глаза. — Антон, я хочу, чтобы ты понимал кое-что, — заговорила Ада, и тон её голоса стал немного мягче, — Я никогда не желала Карине зла, и совсем не была против их встречи с Олей. Наоборот, я очень хотела, чтобы они общались. Или ты думаешь, я эту фотографию просто так ей отправила? У меня было одно-единственное условие — встреча на нашей территории. Здесь, в городе, то есть. Я не собиралась тащить Ольку в вашу глушь, уж извини, Антон! Но мне кажется, ты и сам знаешь, о чём я говорю. Она замолчала ненадолго, видимо, подбирая слова. Антон не стал нарушать эту тишину. — Я прекрасно понимаю, что тебе очень больно и тяжело. Для тебя это было такой же неожиданностью. Я знаю про твоего отца и про то, каким тираном он был. Ты не думай, что я не осведомлена о том, что у вас происходило, — Адель вздохнула, — Может, это всё звучит неприятно для тебя. Но мы с Кариной были очень близки до того, как она вышла замуж за Бориса, и всегда рассказывали всё друг другу. Мы были и сёстрами, и подругами в одном лице. А когда в её жизни появился твой отец, всё как-то медленно пошло под откос. Я-то сразу почуяла что-то неладное. А уж когда она начала мне рассказывать про их совместную жизнь, мне всё стало понятно. Я не смогла вызволить Каринку из лап этого зверя. Уж сколько говорила ей.. Потом она родила тебя — своего первого ребёнка, — она досадливо помотала головой, — К сожалению, ты стал в этой истории скрепляющим звеном не в самом лучшем смысле. Если до родов у Карины ещё был шанс разойтись с этим уродом, то теперь.. Стало ясно, что этого не произойдёт. В паузах молчание сильно давило, заставляло осмыслить и переварить услышанное, а Антону этого словно бы не хотелось. Со стороны Адель вся эта история звучит совсем по-другому. Антон словно заново узнаёт свои истоки, впервые слышит некоторые факты из прошлого, и не знает, что с ними делать. Ему приходится молча смириться с тем, что каждый из членов его семьи видел ситуацию со своей стороны, и никто не может быть на сто процентов прав, или не прав. — Это ещё можно было хоть как-то принять, — продолжала Адель несмотря на то, что Антону не хотелось бы больше ничего слышать, — Но, когда она в слезах умоляла меня забрать Олю.. Я больше не хотела её понимать. Я не хотела понимать её слабость перед Борисом, её готовность отказаться от своего ребёнка из-за него, готовность продолжать жить в посёлке, куда он увёз вас, подальше от цивилизации, — на этих словах Антон до боли прикусил внутреннюю сторону щеки, — Да, я забрала девочку. Конечно, я не могла иначе. Иначе я ничем не отличалась бы от Карины, и никогда в жизни не простила бы себе такое. Но наше с ней общение сократилось до минимума. Мне не хотелось её видеть, разговаривать, знать, что у неё происходит. Я оттаяла только через два.. ну, три года. О таком же тёплом общении речи не шло, конечно же. Но я рассказывала про Олю, сухо интересовалась, как вам живётся там, в деревне этой. А когда начала предлагать повидаться.. Карина вечно находила какие-нибудь оправдания и причины не приезжать. Ей надо было, чтобы всё происходило на её условиях. Как будто это мне больше всех нужно. Ну уж не-ет. Это я вырастила девочку. Я стала ей матерью, и поэтому имела полное право выставлять свои условия, время и место встречи. Но Каринка-то упёртая, совсем уступать мне не собиралась. Адель перевела взгляд на фотографию, лежавшую на столе, и снова взяла её в руки, стала рассматривать, будто видела впервые. — Ну а через несколько лет я прислала ей эту фотографию. Думала, может, что-то шевельнётся у неё внутри. Увы, чуда не произошло. Антон вслушивался в тиканье настенных кухонных часов. Чай в кружках уже давно остыл, но никто даже не думал прикоснуться к нему. — Ты можешь меня не слушать, — снисходительно проговорила Ада, — Это твоё право. Некоторые вещи могли оказаться для тебя неприятными, и тебе необязательно с ними мириться. Ты защищаешь свою мать, а я тебе, можно сказать, никто. Ты меня даже не знаешь, впервые видишь. Точно так же, как и Оля так и не увидела Карину. Ты не знал многих вещей о своей семье, не так ли? Она выжидающе смотрела на Антона, но он не удостоил её кивком, пусть она и попала в самую точку. Он смотрел на Адель в ответ не самым своим доброжелательным взглядом, от волнения пришлось сглотнуть, ощущая дикую сухость в горле. — Тебе совсем не нужно было приезжать сюда. Но ты это сделал. Ты пришёл сюда за ответами, захотел прояснить ситуацию, и вот, я подала тебе всю информацию на блюдечке. Как ты и хотел. Полагаю, ты согласен со мной в некоторых моментах, правда же? Антон поджал губы и отвёл взгляд. — Ты прекрасно знаешь, как вам жилось в этом посёлке. Прекрасно знаешь, каким был твой отец, и, возможно, сам не самого лучшего о нём мнения.. — Не стоит больше ничего говорить о моём отце. — Конечно, — поспешила согласиться Адель, — Но ты старался увезти Карину оттуда, верно же? Ты не хотел её бросать, хотел исправить то, что ещё можно было исправить. Ты не виноват в том, что не успел.. — Хватит, — грубо пресёк её Антон, — Я не понимаю, что Вы всем этим пытаетесь сказать. Ада молча смотрела в ответ несколько секунд, давая Антону успокоиться, а потом продолжила: — Ты пытаешься докопаться до правды, и правильно делаешь. То, что ты сюда приехал.. Это из-за Оли, да? Ну, конечно. Это о многом говорит. Я помню тебя в тот день, когда ты её спас. Только признала тебя не сразу, очень удивилась. Ты уже обо всём знал на тот момент? — Нет, — Антон мотнул головой, — Узнал намного позже, от матери. Адель понимающе покивала. — Где её похоронили? — спрашивает хрипло после недолгой паузы. — Там же. В посёлке. После этих слов она приложила ладонь к лицу, тяжело вздохнула и всхлипнула. Видимо, находилась в состоянии аффекта какое-то время. А теперь, как только разговор сбавил обороты, осознание вдруг нахлынуло. Антон не успел ничего предпринять, Адель заговорила сквозь слёзы, параллельно стирая влагу с щёк: — Извини, это уж я не нарочно. Знаешь, я ведь всё равно любила её. Просто эти обиды, эти разногласия.. Может и я неправа была где-то, конечно. Прости, Антон. Наговорила я тебе тут тоже.. Я против тебя совсем ничего не имею. Наоборот, рада даже, что ты таким вырос.. Семью не бросаешь. Она попыталась успокоиться, но получалось это, откровенно говоря, очень плохо. Антон впервые не мог найти слов поддержки, да и не знал, нужны ли они сейчас. Что уж тут сказать, положение в самом деле неловкое. Антон ведь нарочно хотел уколоть Адель своими словами, а теперь всё вывернулось так, что он вдруг почувствовал себя бездушной скотиной. — Я.. — Нет-нет, я сейчас успокоюсь, мне просто нужно немного времени, извини. — Я понял, — кивнул Антон, возвращая свои очки на переносицу, — Я Вас оставлю. Но мне бы хотелось узнать, как дела у Оли, если.. Если Вы не против. Адель согласилась, не раздумывая. Может из-за того, что ей неловко было находиться перед Антоном в таком виде, а может из-за случившегося разговора. В любом случае, Антон поспешил покинуть кухню. *** Минуя коридор и прихожую, Антон с осторожностью заглянул в зал. Он был пуст. Только спавший на диване кот, заметив чужое присутствие, поднял голову и вопросительно мурлыкнул. В любой другой ситуации Антон не отказал бы себе в удовольствии погладить животное, но сейчас ему было важно побыстрее найти Олю, чтобы у них оставалось больше времени на разговор. Она нашлась за закрытой дверью другой комнаты. Антон предусмотрительно постучался, дабы не нарушать чужое личное пространство. — Мам, ты чего стучишь? — доносится из комнаты, и Антон сконфузился. Он чуть приоткрыл дверь. — Извини.. Ты не против, если я зайду? Оля, очевидно, совсем не ожидала увидеть Антона у себя в комнате. Её смущённое и обеспокоенное «Ой» дало это понять. — Н..нет, не против, конечно! Антон осторожно заглянул внутрь, чтобы на всякий случай убедиться, что заходить точно можно. Оля сидела у себя на диване, вокруг неё были разложены цветные карандаши и фломастеры, а перед ней лежал альбом для рисования. Сама она выглядела удивлённо, скромно сложила руки у себя на коленях. Антон аккуратно закрыл за собой дверь. Первое, что сразу бросилось в глаза — все стены чем-нибудь увешаны. Всяческими плакатами, фотографиями, даже Олиными рисунками.. На окне красуется гирлянда из листьев. Похоже, даже, настоящих, высушенных. Но, в целом, в комнате достаточно прибрано. Нет разбросанных вещей, все тетради и учебники лежат аккуратной стопкой на компьютерном столе, портфель ютится на стуле рядом. Надо полагать, Адель тщательно следит за порядком в доме, и наверняка приучила Олю к поддержанию чистоты и порядка ещё с малых лет. — У тебя здесь красиво. — Спасибо, — смутилась Оля ещё больше. Антону уже и самому становится неловко. Такое ощущение, будто они разговаривают друг с другом впервые в жизни. Чтобы немного развеять эту неловкость, он решил обратить внимание на увлечение Оли. Возможно, так будет проще разговорить её. — Ты рисуешь? Я не знал. Оля взглянула на свой альбом, и протянула задумчиво: — Ну.. да. — Можно взглянуть? Оля спохватилась и начала убирать с дивана разбросанные карандаши. Антон, умилившись с её растерянности, и принимая этот жест за приглашение, решил помочь. Он подошёл к дивану и убрал оставшиеся фломастеры, отдав их девочке, а сам аккуратно уселся рядом, но не слишком близко, чтобы не смущать её ещё больше. Оля немного помялась, но альбом всё же показала. Тот рисунок, который только что рисовала, пока Антон не прервал её. На листе старательно были изображены всяческие цветы и ягоды, но они не собирались в одну цельную композицию. Как будто просто были порывом вдохновения. Но, тем не менее, каждый цветок детально прорисован, имеет свою цветовую гамму, и Антона это впечатлило. — Как здорово, — прокомментировал он с искренним восторгом. Оля отдала альбом ему в руки: — Можно полистать. Антон был польщён эти разрешением. Он стал рассматривать другие рисунки с неподдельным интересом. А ведь у Оли талант к этому делу. Чего она только уже не нарисовала, и при чём достаточно круто для своего возраста. Антон даже не мог сдерживать улыбку, глядя на это всё. Он вспоминал себя в тринадцать лет, и был счастлив оттого, что Оля спокойно и свободно может заниматься рисованием и развивать свои навыки, в отличие от Антона в своё время. Он почему-то был уверен в том, что Адель поддерживает интересы Оли, и, если это действительно так, то мать из неё получилась хорошая. — У тебя очень хорошо получается, Оль. — Вам правда нравится? — Конечно, — поспешил заверить Антон, — Я сам тоже рисую, и мне очень нравятся твои работы. Лицо Оли просияло в ту же секунду, глаза у неё заблестели. — Вы рисуете? — воодушевилась она, — А людей умеете рисовать? Антон мог бы вспомнить портрет, который рисовал Кире, или любые другие наброски, которые делал в альбоме. Но вместо всего этого в голове всплыло дурацкое воспоминание о том, как он в порыве рисовал Рому на работе. — Ну.. В общем, да. — Круто! И даже меня сможете? — Оля хитро прищурилась слегка. Антон заговорщически усмехнулся. — Не знаю, надо постараться. Он пролистал до последней страницы Олиного альбома и настороженно посмотрел на рисунок.. Совы. Почти такой, какой Антон видел её у себя во снах, где фигурировала Оля. В отличие от остальных её рисунков, этот был выполнен одним лишь чёрным карандашом и весьма неаккуратно, скорее нервными хаотичными линиями, чем штрихами. Словно она сильно давила на карандаш, создавая этот образ. Долго рассматривать эту страницу Антону не позволили. Оля практически выхватила альбом из его рук. Все намёки улыбки тут же пропали с детского лица. — Это я давно уже.. Она закрыла альбом, не желая в глаза видеть эту страницу, и неловко отложила в сторону. — Извините. Антон бы опустил эту тему, однако, если быть честным с собой, он хотел встретиться с Олей, чтобы обсудить именно её. Его напрягало в этой истории абсолютно всё. Карина, которая страдала от зловещих галлюцинаций в виде отца, только в более жутком виде. Собственные странные детские видения в образах зверей, о которых рассказывала мама, и которые вдруг вернулись в осознанном возрасте. Совпадение с тем, что Оле тоже видится какая-то нечисть, из-за которой она едва не прыгнула с высоты девятого этажа. И, в конечном счёте, возобновление панических атак именно после встречи с Олей и её упоминания про сову. Антон не желал собирать все пазлы воедино и допускать мысль о том, что эти все факторы каким-то образом связаны, и вся их семья просто-напросто сумасшедшая. Ведь это означало бы, что и Оля — тоже. Если себя Антону уже не жаль, поскольку он почти смирился со своей ненормальностью, а Карина была душевно не здорова, то Оля.. У неё ещё вся жизнь впереди, и даже небольшая мысль о том, что ей придётся страдать, так же как Антону или матери, приводила в ужас. Поэтому он хотел прояснить этот момент хоть немного. Посмотрев на сконфуженную Олю, Антон осторожно попытался подступиться к ней: — Это та самая сова, про которую ты мне говорила? Оля нехотя кивнула, не глядя на Антона, и теребила в руках красный фломастер, то снимая, то надевая колпачок обратно. — Она тебе часто видится? На этом вопросе Оля совсем сникла, опустив голову. Наступила тишина. Антон решил не нарушать её своими расспросами. Ему и без того было неловко оттого, что он заявился в этот дом и разворошил тут всё своим присутствием. Нарушил душевное равновесие каждого из проживающих здесь. Антон поджал губы, не зная, как теперь вырулить сложившуюся ситуацию. Оля, очевидно, не хочет разговаривать на такую щепетильную тему, и её можно понять. С чего Антон вообще решил, что ему удастся что-нибудь выведать? Он уже собирался извиниться и перевести тему, либо совсем выйти из комнаты, чтобы не тревожить ребёнка больше, но Оля всё-таки заговорила: — Сейчас уже нет. Это осенью я часто видела её. Она приходила почти каждую ночь и была у меня за окном. Ну и.. не только, — Оля замялась на этих словах, но Антон не перебивал, — Мама водила меня к.. пси.. Пси-хо-те-ра-певту. Он тоже спрашивал у меня про эту несносную птицу, — она бросила фломастер на диван сгоряча, — Он был такой противный! — Почему? — Он с таким интересом спрашивал у меня про неё, а я не хотела говорить об этом! Он разговаривал со мной так, как будто я ненормальная! — Оля чуть не подскочила на диване, так сильно её разозлило то, о чём она рассказывала, — И так смотрел на меня.. Жутко! Она сложила руки на груди и насупилась. Антон не знал, как реагировать на этот рассказ. Ему мало что было понятно из услышанного, а уточнять что-либо он лишний раз боялся. К тому же, Оля наверняка негативно приняла какие-нибудь вопросы или действия от специалиста в свою сторону из-за того, что тема для неё сама по себе достаточно болезненная. — А ты.. Ты видела только сову, или кого-нибудь ещё? Оля подняла голову, расцепила руки, и взглянула на Антона чуть нахмурившись. — Нет. Только её. В дверь постучала Ада, и, не дожидаясь ответа, заглянула в комнату. — Оля, у вас всё нормально? Антон, может ты останешься ещё на чай? А то с этими разговорами мы и не посидели-то толком.. — Нет-нет, — подобрался Антон моментально, — Я.. Вообще-то, мне надо возвращаться на работу, так что я пойду. Спасибо. Адель покивала в согласии, и куда-то отошла. Антон поднялся с дивана, собравшись уходить, но Оля его остановила. — Дядя Антон..! Антон едва нашёл в себе силы не поморщиться от такого обращения. Он ещё не настолько стар для того, чтобы его называли, прости господи, дядей.. — Не зови меня так, — нервно усмехнулся он, — Просто Антон, ладно? И давай перейдём на «ты». Оля что-то молча обдумывала пару секунд, а потом кивнула. — Так ты нарисуешь меня? Она неловко улыбнулась в ожидании ответа, и Антон не мог не улыбнуться тоже. — Только если ты пообещаешь нарисовать меня тоже. — Ну-у.. Так не честно! Я не умею рисовать людей.. — А ты постарайся. Антон подмигнул и вышел из комнаты с лёгкой полуулыбкой. Адель подошла, когда он уже надевал куртку в прихожей. Она держала что-то в руках. — Ты рассказал ей? — спрашивает тихо. Глаза у неё всё ещё были красными, будто она успокоилась только каких-нибудь пять минут назад. — Нет. Ада покивала и передала Антону свёрток. — Это я для Каринки хранила. Ну, может быть, оставишь у себя, а можешь выкинуть. Потом развернёшь. Антон молча посмотрел на небольшую передачку у себя в руках, завёрнутую в шуршащий пергамент. — Я могу.. Мы можем вместе съездить на могилу. Чтобы попрощаться, — предложил он, проницательно вглядываясь в лицо женщины. Она устало вздохнула, приложив пальцы к виску. — Да.. Надо бы. Договоримся как-нибудь. Мне пока нужно прийти в себя, ты уж пойми меня. — Конечно. — Спасибо, что приехал, Антон. Извини ещё раз за то, что я тебе тут наговорила, я просто не ожидала.. — Да нет, Вы меня тоже извините за такой внезапный визит. Да ещё и не с самыми хорошими новостями. — Перестань, — Адель махнула рукой, — Правильно сделал, что рассказал. Иначе я бы так и находилась в неведении. Ну, и тебя рада была повидать. Не чужие ведь.. *** Антон покидал дом в смешанных чувствах. Он получил столько новой информации, взбучку, ссору, примирение.. И всё это за каких-то сорок минут, которые ему удалось провести в квартире. С одной стороны, Антон успел порадоваться за Олю, но эта странная история с психологом, к которому её водили, немного напрягала. Адель, накинувшуюся прямо с порога, в принципе, можно понять. Первое впечатление от знакомства горчило на кончике языка. Вроде бы, расстались все на хорошей ноте, но, как говорится, осадочек остался. На работу Антон вернулся немного растерянным из-за всего, что произошло. Он даже забыл про поручение, которое дал Роме на время своего отсутствия. Сколько прошло времени, Антону также неизвестно, но, по ощущениям, пролетел целый день. Ему не хотелось сходу включаться в рабочие дела прямо с порога. Голова болит. Кажется, там всё ещё стоит остывший кофе, который Антон впопыхах так и оставил на столе. То, что он остывший, никак не отвращало, хотя обычно Антон терпеть ненавидел пить холодный кофе или чай. Но он хотел прийти в себя, так что плевать, какой температуры будет напиток сейчас. Об этом Антон смог только помечтать, не успев и шагу лишнего сделать в сторону зоны отдыха. Его очень ловко успел перехватить Пятифанов. Да сколько ж можно.. Антон совсем не хотел слушать о том, что Рома с чем-нибудь напортачил, и теперь полковник в ярости не только из-за отсутствия Антона на рабочем месте, но и не сданного вовремя отчёта. Или хоть чего-нибудь ещё. Его может привести в ярость что угодно. А судя по выражению лица Пятифанова, что-то точно случилось. — Ром, не сейчас, прошу.. — Нет, это срочно.. Ну конечно срочно! Разве могло быть иначе? Антон уже давным-давно не ведётся на эту уловку. — Я уверен, что это может подождать, пока я не сделаю хотя бы глоток своего ледяного кофе уже наконец. — Антон, — Рома пригвоздил его к полу своим серьёзным тоном и взглядом, — Тебя разыскивает Савинцев. Боюсь, больше он ждать не будет. — Какого чёрта ему надо? Антон только куртку расстегнуть успел, совершенно недовольный всем происходящим. — Ну, короче, тут такое дело.. — Петров! Вот ты где. Парни пропустили мимо внимания момент, когда полковник оказался рядом. Его появление оказалось весьма неожиданным. — Где тебя всё время носит, я никак не пойму? Так, пошли за мной. Не дожидаясь хоть какой-нибудь ответной реакции, он двинулся в сторону своего кабинета. Антон растерянно и настороженно посмотрел на Рому, а тот послал в ответ одобрительный взгляд и.. Улыбнулся? Антону уже казалось, что он окончательно с катушек съехал, иначе как объяснить происходящее вокруг? Он бы остался, чтобы выведать у Ромы, какого хрена он стоит и улыбается, но полковник взбесится, если подождёт хоть ещё несколько минут. Антон наспех стягивает куртку, Рома сразу же её подхватывает: — Не переживай. Новости хорошие, — уведомляет он. — А тебе откуда известно? — Петров, предупреждаю, у тебя одна чёртова минута! Блять. Антону приходится покорно следовать в кабинет Сергея Владимировича, дабы не драконить его ещё больше. Он закрывает за собой дверь, и даже не представляет, чего ожидать в следующую секунду. Слова Ромы его никак не обнадёживали, если честно, и это не оттого, что Антон ему не верит, а просто потому, что знает, что настроение у полковника очень переменчивое. То, что Рома мог принять за «хорошие новости», на самом деле может оказаться.. По меньшей мере, катастрофой для Антона. Полковник разложил перед собой какие-то бумаги, и сложил руки в замок. — Садись, Антон. Такое чуть ли не ласковое обращение и снисходительный тон заставили напрячься ещё больше. Сергей Владимирович редко когда вообще обращался к кому-либо по имени. А если учитывать не самые лучшие отношения между ними последние пару месяцев из-за произошедшего, или, как можно выразиться: «то-о-чём-нельзя-говорить», то всё внутри у Антона натянулось до предела. Он опустился на стул около стола полковника, как если бы был оловянным солдатиком — почти на негнущихся ногах. Сергей Владимирович посмотрел в бумаги, выпрямился, постучал пальцами по столу перебирающими движениями, и наконец заговорил: — Ну, не буду томить тебя. В общем, прояснилась ситуация с Соловьёвым и его.. Гм.. И его, так сказать, проступками. — В смысле? — не понял Антон. Полковник очень глубоко и протяжно вздохнул. — Майор отказалась брать за него ответственность после ситуации с поджогом. Как выяснилось, Соловьёв действительно причастен к этой истории. Он был соучастником и возможно даже инициатором, — Сергей собрал бумаги в стопку и постучал ею по столу, чтобы листы встали ровно, — Изъятые дела, конечно, останутся при Смирновой. Антону думалось, что ему всё это чудится. Буквально недавно полковник готов был порвать его на куски за вскрытые дела и обвинение в поджоге. А теперь всё перевернулось с ног на голову, да только с какого это перепугу? — Как выяснилась его причастность? Сергей отложил бумаги в сторону и приподнял брови, словно разговор самый что ни на есть обыденный. — Сам признался. — Что значит сам? — Что ещё это может, по-твоему, значить, Антон? — стал раздражаться полковник, — Я как-то неясно выражаюсь? Он отвёл взгляд в сторону, выдохнул, снова сложил руки в замок. — Майор его допытала, записи просмотрели.. Соловьёв ничего отрицать не стал, только голову повесил. Мотивы свои не раскрыл, но, я думаю, Смирнова сама обо всём позаботилась. А наше дело здесь маленькое. Антон не знал, что может вынести для себя из этого. Он потратил столько нервов на отстаивание Пятифанова, на то, чтобы стерпеть не самое лучшее отношение к себе после разжалования, переделать кучу работы, свалившейся на голову из-за злопамятности полковника.. Да, всё это было ради выгораживания чести Ромы и доказательства собственной правоты. Но в итоге главного злодея и зачинщика всей истории раскрыли и поймали с поличным, а жертвы, на которые пошёл Пятифанов и Антон, так и не окупятся. Размышляя об этом, Антон спрашивает хмуро: — Что ему теперь грозит? Полковник пожал плечами. — Это уже не наши заботы, как говорится. Разбирательства ещё идут, и ведут их другие люди. Приговор ему вынести мы не в состоянии. Как что-то прояснится, мы узнаем. Антон покивал и готов был уже покинуть кабинет ни живым ни мёртвым, решив, что это, должно быть, конец разговора. Но, кажется, у Сергея Владимировича прятался туз в рукаве, о котором Антон даже не подозревал. — Я что хотел-то от тебя, Петров.. — начал он, и Антону пришлось снова подобраться, подключая всё своё внимание, — Поскольку вскрылись такие подробности.. Гм.. Полагаю, мне нужно изменить свой жестокий приговор. Антон уже мало понимал, о чём идёт речь, и что пытается донести до него полковник. Ему чертовски хотелось вернуться к своему холодному кофе, а ещё было бы неплохо поспать часок-другой. Однако следующие слова взбодрили его не хуже любого кофе: — Я собираюсь восстановить тебя в звании старшего лейтенанта. У Антона похолодели кончики пальцев, а язык отказывался подчиняться мозговым импульсам, чтобы сказать хоть что-то более-менее внятное. — Вот так.. Просто? — А что тебе ещё нужно? Думаю, это будет честно. Мы оба были неправы по-своему, ты согласен? Антон едва кивнул, не сразу найдясь с ответом. — С.. Спасибо, Сергей Владимирович. — Иди давай, — отмахнулся полковник, — А то ещё передумаю. Отчёт я всё ещё жду, кстати. Не думай, что с тебя снимаются все поручения на этот день. И готовься к тому, что работы у тебя будет в три раза больше. Нам надо месяц закрывать, запары много. Антон вышел из кабинета если не потрясённым, то, как минимум, озадаченный всем услышанным. Он был готов, пожалуй, даже к освежеванию больше, чем к снисходительности полковника. На ватных ногах он всё же добрался, наконец, до зоны отдыха и устало опустился на диван. Уже не хотелось ни кофе пить, ни разговаривать с кем-либо, ни забивать голову работой. День оказался слишком насыщенным, а Антон не ожидал всего за пару часов пережить столько событий и получить целый спектр эмоций. Ему казалось, что мозг уже размяк, неспособный больше обрабатывать получаемую информацию. Стоило только на секунду прикрыть глаза и расслабиться, откинувшись на спинку дивана, незаметно подкравшаяся дрёма сгребла сознание в свои цепкие лапы и окутала своей пеленой. *** Рома бережно повесил куртку Антона на стул за его рабочее место и мысленно оценил проделанную работу, которую так и не успел закончить. Наверняка полковник не упустил возможности высказать Антону за это.. Не исключено, что и Роме влетит заодно, потому что пообещал взяться за то, что не смог доделать. Пиздец, ну не оставлять же теперь всю эту лабуду так, как есть. Возможно, конечно, Антон бы справился с отчётом быстрее в два раза. Что ж, Рома хотя бы старается.. Пока он возился и пытался закончить начатое, умудрился упустить момент, когда Антон уже покинул кабинет Сергея Владимировича. Рома был уверен, что они всё ещё разговаривают, но ему пришлось удивиться, увидев Антона спящим на диване в зоне отдыха. Судя по тому, что он успел заснуть, полковник отпустил его минут двадцать назад, не меньше. Рома так и стоял в проходе, глядя на эту картину, не в силах сделать и шагу внутрь. Он впервые застаёт Антона вот так. Истощение в чистом виде. Как много этот человек вообще отдыхает? Хотя, здесь уместней было бы сказать "как мало". Рома не имел представления о том, насколько крепко спит Антон, и проснётся ли он от чужого присутствия в комнате, и именно поэтому боялся пошевелиться. Не хотел тревожить его. Может быть, Антону удастся немного отдохнуть хотя бы таким способом, пусть и на работе. Скорее всего, уснул он не специально совсем — даже очки не снял. Стараясь не шуметь и двигаться тихо, Рома осмелел подойти. Он даже дышать пытался бесшумно, хотя из-за январских морозов успел немного простыть, поэтому собственное дыхание казалось неприлично громким. К Антону он практически подкрался. Хотел сделать одну лишь небольшую мелочь. Антон отчего-то хмурил брови и тихо сопел, ресницы дрожали от беспокойного сна. Рома боялся прикоснуться, но всё же протянул руки к чужому лицу. Пальцы осторожно подцепили дужки очков и потянули на себя. Вот и всё. Антон разве что едва поморщился, учуяв чужое присутствие сквозь дрёму. Такой беззащитный сейчас. Волосы лежат небрежно, грудь вздымается в такт размеренному дыханию, губы чуть приоткрыты. Рома оставил очки на диване рядом, буквально заставляя себя оторвать взгляд и отпрянуть, чтобы теперь точно так же бесшумно двинуться на выход, напрочь забыв о том, что шёл он сюда, вообще-то, выпить воды. Он уже и не помнит, когда ему в последний раз приходилось беспокоиться за чей-то сон так сильно. Покидая зону отдыха, Рома проклинал свою никчемушную бережливость и осторожность. Ведь Антон наверняка не сделал бы того же. Он, может быть, подставит себя под удар, защитит чужую честь, заботливо отругает, стараясь не показывать своего волнения. Но, наверное, вряд ли старался бы так же не нарушить чей-то покой, думал о количестве чьего-то отдыха и переживал за чужой остывший кофе. Тьфу, блять. Рассуждаешь как смазливая баба. По пути встретился Евсеев. Рома на полном серьёзе преградил ему дорогу. — Не надо туда ходить пока. Рыжий нахмурился, скривив глупое ебало. — Чё? Пятифанов, ты не перепутал ничего? Это не твоя личная комната, дай пройти. Евсеев попытался просочиться к желаемому, но Рома сложил руки на груди и угрожающе навис над ним: — Я чё-то непонятно сказал? Потеряйся отсюда на полчаса. Перебьёшься, не помрёшь. Дима ехидно усмехнулся. — У тебя там что, план по уничтожению всех подростков с фамилией Соловьёв? — приподнял он бровь, — Или всё думаешь: "чего бы ещё такого натворить, чтобы на увольнение нарваться"? Роме все эти подъёбки были до одного места. Даже если бы Евсеев в самом деле уличил его в чём-то, он не отступил бы. — Отъебись и свали. Рыжий помотал головой, выражая всё своё недовольство одной только физиономией, молча развернулся и ушёл. Рому это устроило. Он решил вернуться к отчёту, а то Антону в самом деле может влететь за эту хуйню, он даже и глаза открыть не успеет. Полковник церемониться не станет, это ясно как день. А Рома всё-таки обещал прикрыть, так что отправился честно выполнять чужую работу. *** Нужно было сконцентрироваться. Но Рома то и дело напряжённо следил за тем, не вздумалось ли кому-нибудь пойти чай попить. Как какая-то сторожевая собака, ей-богу. Первые двадцать минут взгляд невольно падал в сторону зоны отдыха, где спал Антон. Через полчаса Рома уже успокоился и увлечённо строчил отчёт, практически ни на что отвлекаясь. Сколько в итоге ушло времени, он не считал, главное, что довозился наконец с этой вакханалией. Теперь, хотя бы, можно не терзаться, а с чистой душой передохнуть немного. Признаков бодрствования Антона пока не наблюдалось. Оно и понятно — он даже с места не сдвинулся. Разве что выражение лица стало более безмятежным. На этот раз Рома бесстрашно прошёл в комнату, но всё равно нарочно ничем греметь не стал. Пока спит, хотя бы выглядит спокойным. Рома усмехнулся про себя и обратил внимание на кружку с несчастным холодным кофе, которая стоит тут уже полдня как. Да вашу ж мать.. Рома его переделал. Он старался убедить себя в том, что делает это просто потому, что ему не сложно залить кипятка в две кружки вместо одной. За компанию так сказать. Но внутренне понимал, что это пиздец какая приторная хуйня, и речь не о кофе с сахаром. Рома иногда напоминал себе что-то похуже растаявшего на солнце мороженого — точно так же плывёт иногда. Если бы это было просто влечением.. Но, кажется, нет. "Конкретно вляпался" — буквально бегущая строка у него на лбу. Пока Рома задумчиво размешивал кофе в чужой кружке, её обладатель наконец-таки соизволил отойти ото сна и вернуться в реальный мир, словно учуял момент, когда надо проснуться. Антон приходил в себя лениво и постепенно, словно нет ничего такого в том, что он отключился прямо на рабочем месте. Протёр руками лицо, глаза, взъерошил волосы. Понял, что на лице нет очков, начал сонно искать их возле себя. Со стороны наблюдать за этим забавно. — Выспался? Вернув себе чёткость картинки, Антон сначала нахмурился, взглянув на Рому, а потом вдруг осознание до него дошло: — Я что, уснул? — Ага, — Рома чуть приподнял брови. Антон напрягся, отлипая от спинки дивана. — Сколько я спал? Рома мысленно прикинул примерное время, исходя из того, как долго, по ощущениям, доделывал обещанную работу. — Час. Может, чуть больше. — Блять.. — раздосадовано вздохнул Антон, — Я же просто присел ненадолго. Мне надо было дописать отчёт, Савинцев меня с потрохами сейчас сожрёт, твою мать.. — Успокойся, истеричка, — Рома протянул ему кружку с новым кофе, — Я всё сделал уже и отправил с твоего компьютера. Поверь, этот говнюк давно до тебя докопался бы, если бы не получил желаемое. Антон заторможенно обдумал услышанное, принимая напиток из Роминой руки, и взглянул на этот кофе так, будто впервые его видит. — Спасибо.. Ты что, согрел его? — Ага, — сарказмом отозвался Рома, — В ладошках полтора часа держал, специально для тебя. Антон сонно вздохнул и обхватил кружку двумя руками, грея об неё пальцы. Рома наблюдал за этим с минуту, отхлёбывая свой чай, стоя возле стола, а потом решил поинтересоваться: — Ты как? — Давно так крепко не засыпал, — признались ему, — Обычно, у меня очень чуткий сон. Рома усмехнулся. — Ну да. Тебя и бомбёжка не разбудила бы, засоня. Антон послал ему недобрый взгляд. — Заткнись. — Ну, как всё прошло? — подвёл Рома к главному, — Расскажешь что-нибудь? На безмолвный вопрос в чужом взгляде он пояснил: — Ты вернулся удручённым, а после того, как Савинцев сцапал тебя на разговор, вообще свалился спать, я тебя даже не заметил. Всё нормально? Антон задумчиво сверлил взглядом стену полминуты, а потом словно бы опомнился: — Мне вернули звание. Рома сразу встрепенулся. — Что? — Соловьёва не захотели больше покрывать. Он признался в совершении поджога. — Да, это все успели обсудить до твоего приезда. Я так и знал, что это всё-таки он, сука. Вздрючат теперь, наконец-то, падлу такую. — Рано пока делать выводы. Разбирательства ещё идут, остальные дела остались у Смирновой. Неизвестно, чем кончится. Антон отпил кофе, не слишком-то воодушевлённый происходящим. — Да и хер с ним! Тебя восстановили в звании, — напомнил ему Рома, — а тебя это как будто не устраивает нихуя. — Ну во-первых, — начал пояснять Антон, снова прильнув к спинке дивана, — работы у меня теперь будет в десять раз больше, и это не считая того, что мне придётся доделать сегодня. Савинцев не слезет с меня, пока все соки не выжмет, будет мотать везде до посинения. Во-вторых, не много в чём я был ограничен после разжалования. А сейчас всё разом навалится, — вздохнул он, — Я же тебе говорил, что за званием не гонюсь. Когда он поставил мне ультиматум, я не раздумывал там особо. — Ну и придурок. — заключил Рома с чувством, — Это же тебе не хуйня какая-нибудь. От звания столько всего зависит, а ты рассуждаешь так, будто вы здесь в игрушки какие-то играете. — Ну-ка расскажи мне, что там зависит от звания, — с вызовом просит Антон. — Дохуя чё. Авторитет, например. Зарплата выше. К тому же, можно кем-то и посерьёзней потом стать. Антон фыркнул и уголок его губ дёрнулся вверх. — В какой фантастике ты этого начитался? Рома, ты слишком много мечтаешь. Не туда пришёл. В этой шарашкиной конторе один человек может занимать свой пост столько, сколько ему влезет. Думаешь, Савинцев слезет когда-нибудь с насиженного места? Он на своей должности уже лет десять как. Легче было императора свергнуть во времена революции. Зарплата.. Тебе кажется, там миллионы платят? — он пожал плечами, — Ну, если у всех подлизывать и хитрить, тогда, конечно, что-то да перепадёт. "Авторитет".. — передразнил он, — Восхвалять тебя здесь никто и никогда не будет. Антон сделал паузу и поджал губы, задерживая взгляд на своей кружке. Когда он снова заговорил, тон его смягчился, и ирония в голосе пропала. — Я варюсь в этом почти шесть лет. Просто поверь мне. К сожалению, реальность очень сильно отличается от ожиданий, и зачастую оказывается жестокой. Я знаю, что ты пришёл сюда вершить правосудие. Знаю, зачем ты здесь. Но в нашей профессии не всегда всё происходит слаженно и по совести. Дело не в тебе. Просто нельзя найти справедливость там, где всё держится на наживе, лжи и собственной выгоде. Рома молча выслушал этот монолог и понял, что устал держать в руке свою кружку. Он отставил её на стол. — Похоже, не очень-то тебе нравится твоя работа, — сыронизировал он. Антон пожевал губы, глядя в сторону окна и немного щурясь от яркого света. — На самом деле, я давно уже думал о том, что хочу уволиться. Мне не нравится то, чем я занимаюсь. Заебала и работа эта, и её палочная система, да и в целом, насмотрелся я уже. Только меня это никуда не привело. Такое ощущение, будто я плаваю в вечном лимбо и не могу сдвинуться с места. — Какая ещё, нахрен, палочная система? — Баллы. — коротко поясняет Антон, отпивая свой кофе, — Условно назывались палками. Это просто конфетка в истории полиции, ты ещё не знаешь. Раньше так оценивалась работа правоохранительных органов. То есть, чем больше раскрытых преступлений, задержаний, правонарушений, тем лучше. Из-за этого очень часто прибегали к фальсификации дел, чтобы план выполнить. Сейчас это, конечно, официально отменили, но на практике, как ты понимаешь, всё продолжает работать. — Только не там, где надо.. — огрызнулся Рома, вспоминая, как ловко замяли дело с его матерью. — Извини, если я тебя загрузил. Но, полагаю, лучше сразу понимать, в каком мире ты находишься, чем тешить себя сказками. Рома неохотно кивнул и скрестил руки на груди. Он так рвался в эту профессию, чтобы стать одним из тех, кто защищает права человека и добивается справедливости, но, в итоге, пришёл туда, где об этой самой справедливости даже не слышали, а на человеческие права плевать хотели. А ведь Антон говорил с самого начала, что Рому ожидает здесь. Только он и слушать не желал. Всё надеялся, что его это обойдёт стороной, что он другой. Что он единственный, кто знает, как правильно. Теперь стало совершенно очевидно, что это были лишь детские бредни и глупости. Жажда мести и обида, которые застилали разум, а со временем развеялись и открыли глаза на реальность. Антон вырвал Рому из пучины глубоких раздумий: — Я хочу попросить Савинцева снова дать мне тебя в напарники. — Шутишь что ли? — оклемался Рома. — Совершенно серьёзно. — Зачем тебе это? Неужели я тебя ещё не заебал? — Если честно, просто привычка, — констатировал Антон, — Ты невыносимый. Терпеть тебя не могу. Но с Фроловым работать больше не хочу. Он такой спокойный, я даже наорать на него ни за что не могу.. А ну-ка не улыбайся! Пятифанов, живо улыбку убрал! Но Рома просто не мог слушать это всё без усмешки. И чем больше Антон от этого злился, тем смешнее становилось. — Так и скажи, что соскучился просто, — подначивал он. — Пятифанов, предупреждаю.. Антон не успел пригрозить пальцем. В комнату влетает Евсеев: — Пятифанов, опять прохлаждаешься! На сборы минута, ясно тебе? Рыжий исчез сразу же после сказанного, последние слова договаривал уже уходя. Рома вздохнул, даже не заметил, как Антон тут же подорвался с дивана, оставляя кружку на столе рядом с Ромой. — Знаешь, я согласен, — говорит он, пока есть возможность ещё немного похулиганить, — Забери меня поскорее, а то Рыжий заебал. Он ведёт себя так же, как ты в первые дни наших совместных выездов. Антон скрыл улыбку и как-то странно поспешил отстраниться, словно Рома мог что-нибудь сделать. — Замолчи-ка давай и собирайся побыстрее. *** На улице усилился снегопад. Сыпало как в последний раз, прямо как назло. Все дороги замело в считанные часы, видимость снизилась на несколько метров, да ещё и темнеть начинало. Рома даже не представлял, как смог бы справиться с управлением в такую адскую погоду. Ему очень часто казалось, что вождение для него — тёмный непроглядный лес. — Какой-то пиздец, — комментирует Рома ситуацию и щёлкает языком, — Этой хуйни не хватало под конец дня. Щас под этим пиздецом ещё и простоять придётся часа два, не меньше. — Не пизди под руку, — ещё более недовольно бурчит в ответ Рыжий, — И так без тебя тошно, дорогу не видно нихрена. Настроение царило не самое рабочее. Хотя, надо полагать, что никому особо-то не хотелось терпеть ебучий летящий в лицо снег ради того, чтобы разрулить очередную пьяную потасовку около бара. Рома негодующе всплеснул руками. — Да нахуя нас вообще вызвали? Подумаешь, мужики поцапались. Помесят друг друга и разойдутся, но нет же, блять, давайте полицию по каждому поводу дёргать.. — Слушай, если ты сейчас не заткнёшься, клянусь, я зашью тебе рот. — Да вы все только угрожать горазды, — Рома махнул рукой и уставился в окно. Хорошо, что к бару они уже почти подъехали, потому что слушать недовольства Евсеева в ответ на свои причитания уже заебало. Рома надеялся увидеть хотя бы два-три дерущихся человека около входа. Но никак не ожидал застать там не меньше десяти пьяных в стельку рыл, которые мутузили друг друга, практически слившись в одно целое. И всё это под сильнейшим снегопадом, который сопровождал ветер. Внутренне Рома вымученно простонал. Холодные снежинки неприятно били в лицо целым ворохом, и тут же таяли. Мокро и неприятно. Снег красивый, только если смотреть на него из окна. Как разнимать этот зверинец, Рома не имел малейшего понятия. Одно дело, когда это подростки — их хотя бы за шкирку цепануть можно, да припугнуть. А целую свору пьяных мужиков хуй чем припугнёшь. Они, вон, и на мигалки-то не отреагировали, так сильно увлечены. Это какой-то ёбаный бойцовский клуб. Или, скорее, очень плохая пародия на него. — Чё стоим, кого ждём? — нетерпеливо гаркнул Евсеев, вылезая из машины, — Ты поглазеть приехал? Айда раскидывать ребятишек по разным углам. Он махнул рукой, приглашая за собой, и Рома неохотно плетётся следом. Антон, который приехал одновременно с ними, тоже направился разгребать всё это дерьмо. Приближаться к этому сборищу нужно было осторожно, но громко. В идеале так, чтобы все сразу разбежались сами. Но не в данном случае, конечно. В худшем случае, придётся применять оружие. Рома как раз держал ладонь на кобуре. Жаль, что нельзя сразу пальнуть в воздух, чтобы придурки обосрались от страха. Парни начали громко уведомлять о своём присутствии и требовали немедленно прекратить драку. Рома сначала примечал самых щуплых и не вовлечённых, и оттаскивал их в первую очередь, чтобы добраться до ядра, так сказать. Те, кто видимо напился не так сильно, заметив полицию, отстранялись сами, а некоторые вообще убегали. Перехватывал ли их остальной наряд, Рома не смотрел. Ему казалось, что он уже практически сливается со всей этой пьяной массой. Рома ненавидел пьяных людей. Стольких проблем можно избежать, если не бухать, как не в себя. Глядя на какого-нибудь пьяного в стельку человека, который несёт бред и не может себя контролировать, ему становилось противно. Рома сразу вспоминал отца в такие моменты. В лице любого пьяницы он видел его. Всегда. И его охватывала неконтролируемая агрессия. Вот и сейчас, когда Рома оттаскивал очередного мужика, а тот стал плеваться оскорблениями, он еле сдерживал себя, чтобы не вмазать по ебалу. Вместо этого, Рома смирял его взглядом и с силой отталкивал в сторону. Он надеялся не потерять над собой контроль. Старался не ассоциировать этих людей с прошлым. Когда добрались до виновников всей истории, Евсеев повалил одного мордой в пол, а, точнее, в снег, потому что у того оказалось оружие. Рома приводил дыхание в норму, глядя на эту картину. Хорошо ещё, что обошлось без жертв. Он отвёл взгляд в сторону и остолбенел на мгновение. Там, куда он смотрел, чуть поодаль от всей происходящей вакханалии, Антон пытался усмирить одного из пьянчуг, который очень борзо и угрожающе наступал на него. Рома заметил блеснувшее лезвие в чужой руке. Сука паршивая. Он не помнил себя, когда приближался к ним широкими шагами. Сорвался, как собака с цепи. Уже было плевать на летевший в лицо и застилавший обзор снег. Рома хватает мужика за шиворот и оттаскивает от Антона, не обращая внимания больше ни на что вокруг себя. Он ясно видел страх в глазах жертвы, но также отчётливо ему виделся образ отца в этом человеке. — Ты чё?! — орёт мужик испуганно и машет ножом, куда придётся, — Сука! В нос ударил запах перегара. В голове звучали слова отца: «Ты во что ввязался? Чему я тебя всегда учил?!» «Иди в свою комнату и не лезь!» «Только попробуй ещё раз что-то спросить про мать!» Все его попойки, которые Рома наблюдал практически каждый день всё своё детство. Каждый день, который ему приходилось не жить, а выживать и бороться с собственной болью. Рома давно дал себе слово, что, если встретит отца когда-нибудь, он отомстит. Именно этого он хотел. Отомстить. И это желание застилало рассудок. Я ненавижу тебя. Ты мне омерзителен. Это из-за тебя я стал таким. Рома схватил мужика за грудки покрепче и встряхнул его: — Сволочь, ты хоть видишь, на кого кидаешься? Мужик цепляется за рукава его куртки, что-то шипит, а потом наотмашь бьёт рукой, в которой был зажат нож. Что-то пронзило куртку в области живота и дошло до тела. Стало горячо. Но больше в груди — от досады. Рома впечатал кулак в лицо напротив со всей имеющейся силой и необузданной яростью. Мужик свалился на снег и выронил нож из руки. Рома смотрел, как он корчился от боли, но ему хотелось добавить ещё. И ещё. — Рома! Твою мать! Отойди от него! Кто-то сцапал плечо и с силой заставил развернуться. Это был Антон. В глазах у него читался ужас вперемешку со злостью. — Что ты творишь?! Рома только теперь смог прийти в себя. Он заметил, как загнанно дышит, словно пробежал метров двести, что из-за снега намокли волосы, и что в области живота нарастает боль. Прижав руку к больному месту, он стиснул зубы и ещё раз взглянул на мужика, которому только что досталось. Живой, сука, а разлёгся так, будто его убили, а не по носу зарядили. На лезвии ножа, лежавшего рядом, заметна кровь. Откуда она? Рома посмотрел на свою ладонь и поморщился. — Что у тебя? — забеспокоился Антон и отвёл его руку, чтобы посмотреть, — Блять.. — Я в порядке. — Просто заткнись. Антон оставил Евсеева с остальной группой на месте, и повёл Рому к машине, как котёнка за шкирку. Роме не нужно было гадать, чтобы понять, что Антон злится. Он открыл дверь машины и разве что не запихнул Рому туда. — Ты что, больной? — выдал он с чувством, когда сел в машину сам, — Что за херню ты опять исполняешь? — Просто временное помутнение рассудка. — Мне тебя на коротком поводке надо держать? Так. — Антон выдохнул, завёл двигатель и тронулся, — Сейчас поедем в больницу. Рома с таким раскладом был не согласен. — Чёрта с два я туда зайду, Антон. — Да тебя никто не спрашивает! — Там простая царапина, не делай из этого трагедию. Он же не проткнул меня насквозь. Больше в куртке дырку проделал. Да и лезвие не больше, чем его маленький трусливый чл.. — Рома, блять! Сейчас не в твоих интересах спорить, не находишь? — Я не поеду ни в какую больницу, и мне похуй, какими силами ты будешь меня туда запихивать. Ты знаешь, что это бесполезно. Антон раздражённо хлопнул по рулю, но всё-таки развернулся, да так резко, что по свежему снегу машину чуть не занесло. Смешного в этом было мало, но Рома усмехнулся: — От того, что ты психуешь, лучше не станет. — Я не возьму тебя обратно к себе в напарники. — Не угрожай мне. *** Антон скидывает верхнюю одежду и идёт искать аптечку, оставляя Пятифанова позади, возиться с курткой. Затруднительно и самую малость больно стягивать её сейчас, конечно. Рома постарался не делать резких движений. Сначала один рукав, потом другой.. — Ты всё ещё возишься? Антон уже откопал аптечку и, оставив её на столе, решил подойти, чтобы помочь. Только вышло у него это не так бережно, как хотелось бы. — Ай, бля.. Ты уж полегче как-нибудь, — Рома коротко усмехнулся, — Или добить меня решил всё-таки, наконец? Торопыга, блин. Антон ничего не ответил. Рассматривал проступившую на форме кровь от ранения с напряжённым выражением лица. — Да ладно тебе, — выдохнул Рома, решив немного разрядить обстановку, — Бывало и похуже. Не умру, поди. — О, да? — Антон выпрямился и надменно приподнял бровь, — Может, тебе и помощь не нужна, в таком случае? Само заживёт. — Я тоже так считаю. Щас домой приду, и к завтрашнему утру буду как новенький. — Ты придурок, что ли? Рома тихонько посмеялся, насколько смог, сразу же приложив руку к больному месту. — Хотя, нашёл, что спросить, конечно, — причитает Антон, едва ли глаза не закатив, — Вали в туалет и смывай кровь, живо. Рома бы и на эту реплику нашёл шутейку, но вместо этого повинуется и двигает, куда приказали. Опирается одной рукой на повидавшую жизнь раковину и переводит дыхание. Не так уж весело, на самом деле. Больно, сука. Решив ополоснуть измазанную в собственной крови ладонь, Рома наугад врубает воду и подставляет руку под струю. А через несколько секунд одёргивает её, потому что случайно включил кипяток. Пиздец. Антон появился через пару минут и захлопнул за собой дверь. Рома зыркнул в его сторону, слегка не догоняя, что тут вообще происходит. — А.. — понял он, увидев в руке аптечку, — Здесь меня латать будешь? — Да. Антон оставил всё необходимое на небольшой тумбе, навалился на неё одной рукой, и неожиданно дал команду: — Раздевайся. Нет, эта ситуация слишком щепетильная, чтобы оставить её без подъёба. Рома усмехнулся и неторопливо повернулся к Антону. Ему сейчас некуда деваться. Рома будет смотреть в упор и делать так, как ему скажут. Или прикажут. Специально будет растягивать действия. Он приподнял руки. — Товарищ лейтенант, — нарочно вкрадчиво начинает свою издёвку, — здесь немного тесновато, не находите? Видно было, как Антон пытался совладать с собой, раздражённо втянув воздух через нос. Наверняка хотел бы сейчас острое словечко вставить, да промолчал. Остался стоять в своей стойке, грозно глядя из-под очков. — Но, если Вам так угодно.. — Пятифанов так же медленно стал расстёгивать свою форму. Словно в режиме слоу-мо. Чтобы подольше на нервы подействовать. Здесь уже Антон без своего гневного комментария не обошёлся. — Ты что, издеваешься? Раздевайся порезвее, я не собираюсь торчать здесь битый час из-за тебя. — Мне больно, — абсолютно спокойно парирует Рома. — И что мне теперь, пожалеть тебя, или на ранку подуть? Со своими «больно» надо было обращаться к медсестре в больнице, а не жаловаться мне в туалете. Сдерживать смех было очень сложно, но Рома позволил себе только очередную усмешку. — Товарищ лейтенант, надо же иметь хоть капельку терпения. Рома продолжает расстёгивать форму, довольствуясь тем, как его манипуляция действует на Антона и как изводит его. Антон недовольно поджимает губы, но всё ещё изображает статую. Взгляд его задерживается на Роминых пальцах, которые расстёгивают пуговицы так, словно смакуют каждую из них. Рома замечает, как Антону приходится сглотнуть и отвести глаза, когда тело обнажилось. Это не издевательство, а блаженство в чистом виде. Больше Антон не выдерживает, подрывается с места и оказывается рядом. Резким движением убирает Ромины руки. Форма распахнулась каким-то чудесным образом за две секунды. Антон стал снимать её с плеч, как если бы хотел сорвать, а не просто снять. Роме пришлось даже зашипеть от боли, но оно того стоило. — Нельзя ли поделикатнее? У меня, вообще-то, открытая рана. — Потерпишь. Не надо было дурака валять здесь полтора часа. Повернись. Одна рука уже освобождена от одежды. В туалете, как нарочно, ещё и холодно, как в склепе. Тело моментально покрылось мурашками, захотелось съёжится. — А за неповиновение будет какое-то наказание? Второй рукав Рома стащил уже сам, но Антон сразу же выхватил вещь из его рук и отбросил на тумбу. — Заставлю переписывать все рапорты и заново учить конституцию. Рома обиженно вздохнул. — Как жестоко. Антон опустил глаза и оценил рану на животе. — Как тебе? — Что? — Антон произнёс это с каким-то лёгким возмущением, или, может, смущением, как будто прочитал в безобидном вопросе что-то между строк. — Рана. — после небольшой паузы пояснил Рома спокойно, хотя внутри почти ликовал, — Как она тебе? — Средней паршивости. С этими словами Антон открыл аптечку, что-то оттуда выудил.. Рома думал не об этом. Не о своей ране, не о боли, и даже не о том, что здесь не на много теплее, чем на улице в январе. Он рассматривал Антона со спины, и, чёрт возьми, хотел его. Пока он там копается, подойти, навалиться сзади, прижать его к этой грёбаной тумбочке. Укусить шею, оставить на ней влажный след от языка, забраться под одежду, залезть в ширинку, прижаться бёдрами.. Сука. Сука ты, Антон. Рома уже даже чуть подался вперёд, почти повёлся на поводу у собственных желаний. Только то, что Антон в последний момент развернулся с готовностью приступить к делу, заставило врасти в пол и развеяло эту пелену. Рома почувствовал, как в горле стало сухо. Он не сразу заметил, что дышит глубже и чаще чуть ли не в два раза. Мать твою. Надо как-то совладать с собой. — Убери руку, — командуют ему, и Рома возвращается в реальность. — Как скажете, лейтенант. Он положил руку на раковину. Заодно хоть какая-то опора, а то перед глазами уже плывёт. — Завязывай. Раздражаешь. Зато обработка раны каким-то чудом сразу привела в чувство. Рома втянул воздух носом, почти зарычал даже. Сглотнул вязкую слюну с металлическим привкусом и вцепился пальцами в край раковины. — Блять.. — выдохнул он, — Может, оно само затянется как-нибудь? — Не рыпайся. Меньше геройствовать надо, и проблем тогда не будет. Антон присел на корточки для удобства. Нет, серьёзно, это какая-то блядская пытка. — Можно как-нибудь понежнее, товарищ лейтенант? Рома усмехается из последних сил, получает грозный и очень серьёзный взгляд прямо в упор, потому что как раз в этот момент Антон поднялся и выпрямился. — Заткнись. Кажется, у кого-то иссякает запас терпения. Скоро эта неприступная крепость обрушится. Вот только игривое настроение сразу куда-то пропало, как только Антон достал ёбаный швейный набор начинающего хирурга. — Я, вроде, не похож на набивную игрушку, из которой торчит синтепон. — Как раз именно её ты мне сейчас напоминаешь. И возразить-то нечего. — Если честно, я скоро свалюсь. — Только попробуй, — пригрозил Антон, — Обопрись спиной на раковину и стой смирно. Рома сделал так, как ему посоветовали. Удобства ноль, однако попробуй тут словечко лишнее сказать. Антон кропотливо, но с удивительной твёрдостью руки сшивал края раны. Перед Ромой никто и никогда в жизни так долго на корточках не сидел. Но только Антон умудрился вложить в это действие совершенно не тот подтекст, какой хотелось бы. — Я умру под твоими пытками, — произносит почти страдальчески, ощущая очередной стежок. — К сожалению, не сегодня, как бы мне этого ни хотелось. — Как бессердечно. В тебе есть хоть капля души? — Сомневаюсь. За два года ты мне её всю вымотал. С зашиванием было покончено через пять минут, хотя, показалось, прошёл целый век, или два, не меньше. — Сейчас наложу повязку. Можешь радоваться, что твои мучения закончились. Антон выглядит замученным, пусть и не подаёт виду. Рома бесконечно вглядывался в его лицо, пока тот занимался делом. Ловил каждое движение и впитывал любое случайное прикосновение пальцев к оголённому торсу. Роме не нужны стерильные бинты на ране. Он бы поистекал здесь кровью ещё маленько за возможность урвать побольше времени наедине. Он устало наклонил голову и слегка коснулся носом чужой щеки. Антона будто ошпарило этим жестом, как крутым кипятком. Он взволнованно вздохнул и отстранился от лица. — Что ты делаешь? Рома нахмурился. Такая реакция на простое прикосновение ему совсем не понравилась. Закралось неприятное подозрение. Антон оказался прижатым к раковине так ловко, словно у Ромы и не болело ничего, и он не стоял тут еле живой только что. Он заградил чужое тело руками с обеих сторон, цепляясь за края раковины. — Ты что.. — Рома пристально смотрел в зелёные глаза, как будто искал в них ответ, — Ты что, боишься меня? Стало жарче на пару-тройку градусов так точно. И теснее в этой и без того тесной комнатке. — Что ты несёшь? — Ты только что чуть не отлетел от меня. Объясни, какого хрена ты так шарахаешься, когда я тебя трогаю? Держишь дистанцию, как будто я заразный, а? — Это неправда. — Неужели? — Рома вскинул бровь и слегка склонил голову на бок, наблюдая за тем, как Антон не находит себе места, вжимаясь в холодный керамический край раковины ещё сильнее. — Слушай, я не знаю, что ты себе опять придумал, и почему мне нужно стоять и оправдываться перед тобой. Но ты.. Рома прерывает его на полуслове, и сомневается в том, что вообще слушал последние пару минут. Он запрокидывает руками чужую голову назад и впивается в губы, даже не стараясь смягчить этот момент, даже слегка прикусывая — так сильно хотелось. Но находит в себе силы отлипнуть, ловит горячий вздох: — Рома, нет.. Роме уже абсолютно побоку на любые возражения и претензии. Ему больше ничего из этого не хочется слушать. — Когда у тебя в последний раз был секс? И Антона этот вопрос застал врасплох, как минимум, судя по ошарашенному взгляду. Роме больше всего нравится, как Антон, всегда строгий, серьёзный и холодный, начинает теряться, стоит только залезть поглубже. В душу или в голову — неважно. — Что? — Знаешь, мне кажется, мы оба чересчур напряжены. Нами уже можно электростанцию заряжать. Слишком много всего навалилось, да ещё и работа не сахар. Так бывает. Но напряжение иногда нужно скидывать, иначе можно с ума сойти. Рома снимает с лица Антона очки, которые всегда добавляют его образу строгости, оставляет их на раковине около стенки, чтобы не упали. Наваливается своим горячим полуобнажённым телом, проводит губами по линии челюсти. Чуть выше, около уха, обжигает кожу шёпотом: — Что тебя возбуждает? Рука опускается на бедро и сжимает его. Рома обхватывает другой рукой чужое тело и прижимает к себе, вжимается своим бедром между ног. Антон находится в такой простой ловушке, из которой может легко выбраться при желании, но он этого не делает. Рома сам до конца не осознаёт свои действия, движется почти вслепую, наугад. С парнями ещё не приходилось. С девушками всё привычней и проще. В случае с Антоном, Рома теряется. Пытается понять, исходя из своего опыта и собственных желаний, но не уверен, что делает правильно. Пальцы руки, находившейся на бедре, перебираются к его внутренней стороне, ведут выше и находят молнию на ширинке. — Рома, блять, ты.. Остановись. Антон крепко схватился за запястье и попытался отстраниться сам, упираясь рукой в оголённую грудь. Поздновато спохватился. Рома не собирался убирать ладонь и давать пространство между телами. Для этого нужен здравый рассудок, а у Ромы его больше не осталось. — Вечно меня останавливаешь. Ты меня изводишь. Прекрати. Я не верю в то, что ты этого не хочешь. Ты слишком охотно поддаёшься мне, Антон. Антон смотрит в ответ очень проницательно, взгляд невольно переключается на губы. Его ладонь скользнула по груди выше, пальцы сжали шею. Рома попытался сократить расстояние, но рука не дала этого сделать. — У тебя брюхо вспорото и мозги набекрень, что ты собрался делать в своём состоянии? — Ты понимаешь вообще, о чём я говорю? — полушёпотом возражает Рома, — Ты слишком много думаешь. Ты можешь просто расслабиться и довериться мне один разочек, мистер неприкосновенность? — он томно вздохнул, сделав паузу, — Я.. На этот раз почти удалось приблизиться к чужим губам. — Я сам не знаю, что творю.. Антон сдаётся. Хватка на запястье внизу ослабла, позволяет подобраться к желаемому. — Шея.. Очень чувствительная, — подсказывает наконец-то, хоть и неуверенно, но у Ромы после этих слов рвёт крышу. Антон даёт зелёный свет, что бывает очень редко. Находится перед Ромой в самом своём уязвимом и открытом положении. С этим лучше не медлить. Рома припадает к месту ниже челюсти, захватывает горячую, солёную кожу зубами, а потом касается всей поверхностью языка, и в ответ на это над ухом раздаётся шумный вздох, как будто Антон в самом деле разрешил себе расслабиться под чужим натиском. Блять.. Ремень и молния на чужих брюках оказались расстёгнуты практически в ту же минуту судорожными, но быстрыми движениями пальцев. В своих штанах уже болезненно тесно, но это пока подождёт. Рома подался бёдрами к Антону, нарочно переходя на шёпот около уха. — Посмотри, до чего ты доводишь. Нельзя же так над людьми издеваться, лейтенант. Немного больно из-за ранения, но у Ромы словно второе дыхание открылось, которое позволяет тупо не замечать такие незначительные детали в данный момент. В голову лезут мысли такого непристойного характера, что рана отошла куда-то на третий-пятый план. Особенно, когда руки забираются под одежду и касаются чужого тела. Антон неровно дышит и закусывает нижнюю губу. Может, даже немного волнуется. Но точно не против всего происходящего. Это Рома понял не по выражению лица, а по языку тела.. — каменно-твёрдому члену. Сука, да как он вообще при таком возбуждении ещё и находит в себе силы сопротивляться и возражать? Такое ощущение, что его никто не трогал слишком долго, судя по тому, как охотно и нетерпеливо он толкнулся бёдрами навстречу рукам, возможно даже неосознанно. Как сам подставляет Роме свою шею, в каком напряжении всё это время находится.. И какой блаженный выдох выдаёт, когда Рома обхватывает ладонью стояк и сжимает его. Что ж, в этом плане, конечно, думать особо не надо. Всё точно так же, как если дрочить себе, только.. хах.. не себе, получается. Антон цепляется рукой за чужое предплечье, второй опирается на край раковины позади себя, и, скорее всего, такая поза явно не из удобных, но никто не спешит жаловаться. Рома обводит головку пальцами, а потом неторопливо движется по основанию сверху вниз, даёт Антону немного привыкнуть к ощущениям, и себе заодно тоже. Роме пока ещё не приходилось держать в руке чей-то член кроме своего. До этого момента. Но Антон нетерпеливо щёлкает языком и нервно усмехается. — Можешь не осторожничать так. Я не против, если.. это будет грубее. Охренеть. У Ромы уже давно крышу снесло, и Антон сейчас тупо подлил масла в огонь. Он запустил пальцы в белёсые волосы на затылке, сжал их и оттянул, тем самым немного запрокидывая голову назад. — Так значит, тебе так нравится? Теперь уже он не побоялся делать достаточно смелые движения рукой внизу, наблюдая за тем, как Антон прикрывает глаза и явно теряется в ощущениях. — Я с самого первого раза начинал подозревать. Судя по нахмурившимся бровям, Антону не понравилось сказанное. Он дёрнулся и прошипел: — Замолчи. — Тише, — командует Рома спокойно, и его, почему-то, слушаются. Всё больше сюрпризов. Он отпустил волосы, провёл от затылка по шее до воротника, решил расстегнуть форму хотя бы до груди, — Ты такой наэлектризованный. Если Антон и хотел опять что-нибудь возразить, то эта идея быстро угасла, потому что Рома стал набирать темп, двигая рукой резче, выбив из Антона глухой полустон. И хотел услышать это снова. Не страшась быть немного грубее, берётся за челюсть и отворачивает его голову в сторону, а потом целует освобождённые от одежды ключицы, пробует на вкус самые чувствительные места шеи. Возвращается к лицу, продолжая удерживать в своей хватке, и задерживается взглядом на его чертах. На приоткрытых губах, к которым очень хочется прильнуть, но Рома не собирается перебивать чужое сбивчивое дыхание. Хочет слышать его, хочет смотреть на Антона, пока дрочит ему. Картина весьма неприличная. Рома нетерпеливо выдыхает. Пиздец, это просто невыносимо. — Ты меня скоро с ума сведёшь, блять. Не догоняя смысла этих слов, Антон хмурится, слегка мотнув головой. — В смысле? Можешь выражаться понятнее? И Рома настойчиво потянул его руку к своему стояку, из-за которого уже реально больно, и беспокоит он куда сильнее, чем только что зашитая рана на животе. — У меня стоит на тебя, что тут непонятно? Рома сомневался, стоит ли уточнять что-либо ещё. Но Антон прекрасно всё понял, и безо всяких ожидаемых колебаний стал расстёгивать брюки. Даже за ремень к себе поближе притянул, чему Рома не сопротивлялся совершенно. — Ты сам это всё устроил, и снова мне жалуешься. Ещё и успевает подначивать в перерыве, да что за человек.. — Кому мне ещё жаловаться, если ты тому виной? — Не переводи стрелки. — Замолчи.. Последнее за собой слово Рома произносит на выдохе, потому что наконец-то стало легче, когда Антон расстегнул ширинку и забрался под одежду. Роме показалось, что он кончит от одного только движения рукой, и готов был поклясться, что заметил, как кое-кто напротив жрёт его полуголое тело взглядом. Хитрая ухмылочка сама ползёт на лицо. — Как тебе? — спрашивает уже без всякого двойного смысла, потому что ситуация говорит сама за себя. Антон делает такие же осторожные поначалу движения вдоль основания, а потом сжимает посильнее. — Как то, что можно было бы нарисовать. Рома возвращает свою руку на чужой член и примыкает к телу так близко, насколько это возможно. — Я бы посмотрел. — Обойдёшься. Антон снова судорожно и шумно выдыхает от Роминых уверенных движений. Рома ловит этот выдох губами, неосознанно двигается навстречу чужой руке, внутренне просто охреневая со всего происходящего. — Я уже говорил, что ненавижу тебя? Уголок губ ползёт вверх. — Да. Антон обдаёт шею своим горячим звучным дыханием, кончая на обнажённое тело. Башню снесло моментально. Поскольку хватка Антона сейчас ослабла, Рома обхватывает свой член вместе с его рукой и за пару грубых движений кончает тоже, постаравшись сделать это на свой живот, чтобы ничего больше не замарать. Антон устало вздыхает и роняет голову Роме на плечо, и, если честно, в этом жесте близости он почувствовал намного больше, чем во всём, что произошло минутой ранее. — Давай мы не будем об этом говорить. — Да.. Наверное. — Придётся делать тебе перевязку. Слабость накатила как-то слишком резко. Последние слова Рома слышал уже словно сквозь пелену. И он ещё каким-то образом нашёл в себе силы смыть сперму с рук и тела, постояв около раковины, навалившись на неё. А вот когда Антон делал перевязку, находиться в сознании было уже намного затруднительней. Последнее, что он помнит — как его зовут по имени, а потом темнота.