Ковчег мёртвого Бога

Бывший Верховный старейшина оказался миленьким! Отстранённым, да, но без следа того высокомерия на лице, что она лицезрела на официальных портретах и на его статуе. Байлу хихикнула. Она снова сбежала от наставников – на этот раз только для того, чтобы увидеть потомка Юйбе, – и всё сложилось удачно: её след потеряли даже прежде, чем она подошла к Комиссии по алхимии. Конечно же, учителя даже близко не подпустили бы её к такому же, как она, последнему видьядхара, но Байлу уже привыкла нарушать правила. Дань Хэн, отступник и изгой… Она на секунду задумалась. Мог ли он раскрыть её присутствие там, где ей быть не положено, и сдать наставникам с потрохами? Байлу в этом сомневалась, но всегда существовал шанс, что великий бывший старейшина решит встать на праведный путь и вернуть её в руки стариков-дураков, мудрейших, чтобы хоть немного загладить перед ними свою вину. В своей голове она произнесла всё это столь утрированным, шутливым тоном, как наяву надувая щёки, что не смогла сдержать новый смешок – её взаимодействие с наставниками уже превратилось в притчу во языцех. А потом стало уже поздно скрываться, ибо Дань Хэн заметил её присутствие. – Ты Байлу, верно? – спросил он, заходя за угол здания, где она укрывалась в тени. – Я слышал о тебе. – Конечно, ты обо мне слышал! – воскликнула она прежде, чем даже успела подумать. – Это же я – Верховная старейшина! Кто-то другой – пожалуй, даже каждый предок на роду Дань Хэна, – наверняка нахмурился бы. И ещё бы тут не хмуриться, когда маленькая девчонка вроде неё называет себя почти чужим, отобранным титулом, который в прежние годы просто не мог бы ей принадлежать. Верховными старейшинами всегда назывались потомки Юйбе, потомки надежд и разрушений. А она кто? Просто пигалица, пятно краски на истории Лофу, которым решили закрасить чужие несмываемые грехи? Дань Хэн не нахмурился – он улыбнулся, и Байлу отчего-то сразу решила, что они поладят. – Замечательная Верховная старейшина, – подтвердил он, и хоть Байлу не считала себя достойной, всё равно невольно раздулась от гордости. – Я уже думал, что самому придётся тебя искать. – Ты хотел меня искать? Зачем? Байлу искренне изумилась – чтобы потомок изначального дракона, да хотел поговорить именно с ней? Неслыханно! Она-то всегда считала себя незначительной, той, кто приходит на смену, когда реальной власти требуется покорная марионетка, а Байлу подходила под эту роль прекрасно. Во всяком случае, по мнению её наставников. Кто знает, возможно, этот Дань Хэн поможет ей показать зубы? Покажет всем, что она не кукла, не символ, а живое – и притом весьма смышлёное – существо? – У меня нет ответов, – признался тот, кого она привыкла считать старшим, хоть они и были с ним практически одного возраста. – И я подумал, что часть из них может найтись у тебя. Если раньше Байлу просто чувствовала гордость, то теперь буквально засияла – разулыбалась, выпрямила спину и подняла подбородок. Дань Хэн не просто обратил на неё внимание – он пришёл за информацией, как будто из них двоих именно она была старшей и могла знать то, что ему невдомёк. Одёрнув себя – ни к чему сейчас излишняя гордыня, – она резко посерьёзнела, немного по-детски (как же ей это не нравилось!) нахмурилась и спросила, стараясь выглядеть как можно более внимательной: – Что именно ты хочешь знать? Оказывается, Дань Хэн не знал слишком многого. Даже больше, чем не знала она – и ей пришлось тщательно всё объяснять, таща его с собой на буксире по переулкам. Она и представить себе не могла, каково это – расти во мгле машинного отделения, где твой единственный собеседник – бывший друг, которого ты не помнишь. Который, к тому же, за все столетия не поведал даже толики правды. Право слово, уж генерал-то мог рассказать о тех событиях куда лучше неё – он-то всегда был неподалёку, крутился в тени Дань Фэна, боготворя его едва ли не больше всех остальных людей вместе взятых. По крайней мере, если верить словам Яньцина. Байлу подозревала, что Яньцин несколько сгущает краски, рассказывая о своём наставнике, но зерно истины в его историях явно имелось. Так что Байлу поведала всё, о чём знала. О заоблачном квинтете, о пятерых друзьях, разделивших силу и пытавшихся помочь бывшему старейшине вытянуть лежащую на его плечах ношу. О последней атаке поражённых скверной, о тех днях, когда порождения мёртвого Бога вырвались на свободу. О том, как девушка-пилот погибла, разбившись на ялике о каменную поверхность некогда изобиловавшей жизнью долины. И о том, как дьявольская сила Верховного старейшины вышла из-под контроля, погребая под волнами всю чешуйчатую долину целиком – а вместе с ней запирая в братской гробнице множество нерождённых видьядхара, которым более не выбраться на свет. – После этого нас осталось двое. Всего двое, кто выбрался из вод. Ты и я. Последнее поколение. И никто не ведает, почему нам удалось то, что не удалось другим. – Вот оно как, – тихо проговорил Дань Хэн. – Стало быть, у них есть полное право меня ненавидеть. С Дань Фэна теперь нет никакого спроса, остался только я, и никому так и не удалось заглянуть в его глаза и спросить – почему, как так вышло? А со мной это уже бессмысленно… Байлу всегда хорошо удавалось чувствовать настроение людей. Их внутреннюю пустоту и боль от вскрывшихся душевных ран. В Дань Хэне их было хоть отбавляй, но помимо этого она чувствовала ещё что-то. Какую-то решимость, рождённую не из отчаяния, но от непонятно откуда взявшейся уверенности. Может, Байлу это лишь привиделось? Но нет, веки Дань Хэна, сомкнутые от тяжести содеянного его предком, распахнулись – и первым делом уставились в определённую точку, безошибочно находя её на горизонте. Он наверняка знал, что следует делать. И пусть не в силах Байлу идти с ним этим путём, она могла даровать ему хотя бы толику облегчения. – Дань Хэн, – начала она. – Может, твой предок и совершил геноцид. Может, ни один видьядхара уже не переродится в проклятых водах. Вот только знаешь что? Из затопленной долины вылезли только мы двое. Ты ведь чувствуешь, что-то грядёт. Я тоже вижу это – пусть и не так ясно, как ты. На долю жителей Лофу выпало множество бед, но не позволяй им сбить тебя с толку. Я тоже была там. Я знаю – не могу объяснить, но знаю, – всё свершившееся было правильным. – Это было катастрофой, – покачал головой Дань Хэн. – Но так было правильно! – резко оборвала она. – С момента падения Яоши никто, кроме твоих предков, даже близко не подобрался к разгадке. Не им судить о поступках твоего предка, ведь сами они не сделали ничего! Катастрофы, Дань Хэн, будут всегда – по крайней мере, до тех пор, пока не вознесётся новый Бог. И либо эту силу всё-таки кто-то обуздает, ты обуздаешь, либо Лофу уничтожит сам себя. Всё или ничего. Пусть будут прокляты её наставники, уверяющие, что она слишком юна, чтобы взаправду осознать весь ужас происходящего. Может, Байлу и была ребёнком, может, она и глядела на разваливающийся мир с присущим одним лишь детям оптимизмом. Но это не значило, будто она не понимает. Напротив, она понимала гораздо больше других. Понимала, что избежать финала – того или иного – не сумеет никто. Байлу была целительницей – и целительницей превосходной. Она как никто другой знала, что, если гангрена зашла слишком далеко, приходится ампутировать всю конечность. Чешуйчатая долина была именно такой конечностью. Близость древа амброзии не могла не повлиять на не успевших переродиться видьядхара; может статься, Дань Фэн не просто так расправился с этим местом. А даже если всё и впрямь вышло случайно – ничего не поделать. Сила Бога слишком велика, чтобы принять её без последствий. Байлу полагала, что лучше пытаться. Лучше ошибаться, отнимать жизни, устраивать новые катастрофы, идти наперекор мелочной толпе, желающей оттянуть свои страдания на неопределённый срок, игнорируя при этом страдания большинства. Но всё равно пытаться. Иначе какая судьба ждёт их всех? Уж точно ничего хорошего. Дань Хэн молчал и смотрел в одному ему известную точку, Байлу молчала и смотрела на него, мёртвый Бог молчал и уже никуда не смотрел. Но если бы Яоши ещё мог видеть, то непременно бы вглядывался в будущее – туда, где оно ещё есть, пусть даже препятствия на пути к нему кажутся непреодолимыми.