Ковчег мёртвого Бога

Поначалу воды над тем, что некогда было чешуйчатой долиной, почти не поддавались его воле – будто он руками пытался раздвинуть воздух, не имея ни малейшего понятия, как добиться успеха. Дань Хэн стоял у самой кромки этих вод, добравшись до одинокого острова, возвышающегося среди проклятого ныне залива. Волны накатывали на берег куда более спокойно, чем можно было предположить, – вовсе не так яростно, как они бились о камни по другую сторону мёртвых вод. Словно статуя Юйбе молчаливо хранила этот остров, и стихия, чувствуя сродство, ненадолго притихала с ним рядом. Что-то было в этой мысли; что-то неуловимо правильное, что-то невероятно близкое к разгадке, но вместе с тем настолько же далёкое от неё. Было что-то и в том, как волны, омывающие песок совсем рядом с ногами Дань Хэна, не смели коснуться и их; будто провинившаяся собака, лежащая на брюхе подле хозяина и заглядывающая тому в глаза, но не позволяющая себе вызывающее поведение и привлечение внимания каким-либо иным образом. Только Дань Хэн не был хозяином этой стихии. Ещё не был. Так ведь? «Зря ты вернулся сюда, Дань Фэн, – отголоски чужих слов, произнесённых режущим слух грубым тоном, звучали воспоминанием о недавнем сне. – Зря ты покинул машинное отделение». Сомнения следовали за Дань Хэном по пятам – так же, как следовал за ним и Блэйд. Вот только на этот раз, совершенно внезапно, в груди заворочалась смутная злость; разве кто-то имеет право ему указывать? Неужели Дань Хэн обязан прислушиваться к голосам людей, желающих, чтобы он отступил обратно во тьму? Ну уж нет, не бывать этому! Дань Хэну почудилось, что от его гнева сгустился даже сам воздух. Стал более вязким, обрёл достаточную плотность, чтобы за него почти можно было ухватиться руками. И одновременно с тем воды в заливе наконец поддались – неохотно забурлили, принялись расползаться в стороны. Слишком медленно, то и дело пытаясь вернуться на место, подчиняясь законам физики. Но всё же покоряясь потомку Юйбе – единственному, кто мог хоть немного на них повлиять. «Тебе здесь не рады, – чудился шёпот за спиной, нереальный, фантомный. Похожий на воспоминания, только овеществлённые силой мыслей миллионов. – И никогда не будут. Уходи же, уходи». Злость повлекла за собой решимость. Не имело значения, какого мнения придерживаются о нём посторонние люди. Всё, что Дань Хэн собирался сделать, он сделает не для них – Байлу была права, Лофу не хотел быть спасённым. Его жители желали мнимого спокойствия, неспособные по-настоящему поверить в то, насколько страшна участь, поджидающая их. Дань Хэн пришёл сюда не ради них, но ради себя. Чтобы никогда больше не возвращаться во тьму. Чтобы не видеть во снах фрагменты-воспоминания о провалах его прежних воплощений. Чтобы иметь возможность решать самому, чтобы больше не быть той самой «последней надеждой», вечно оборачивающейся проклятием. Волны уже разделили залив на две половины, очертив в нём пока не слишком заметное углубление. Но теперь, подчиняясь мысленному приказу, ещё сильнее раздались в стороны, выстроив из своей бесформенной плоти стены высотой уже в несколько человеческих ростов. И не остановились на этом, всё сильнее расходясь в стороны, будто имели свой собственный разум и понимали, чего от них хочет их господин. «Только посмей пересечь залив, Дань Фэн, – вернулся голос Блэйда. – Только посмей – и, клянусь, я убью тебя». Дань Хэн больше не прислушивался к словам, регулярно вторящимся в его кошмарах с тех самых пор, как он оказался на свету верхних палуб. Эти сны теперь не имели над ним силы. Если Блэйд так хочет – пусть приходит, пусть пытается остановить его сам. Только убийственное намерение Блэйда – не гарантия, что ему удастся свершить задуманное. Сила текла по венам Дань Хэна – не золотистая скверна увядания, но что-то иное. Что-то гораздо более… родственное. Свежее. Такое же чёткое, как и мир вокруг в то мгновение, когда Дань Хэн увидел его во всей красе после долгого прозябания в темноте. Сила раздвигала воды, превращая дно залива в ущелье и обнажая забытое прошлое. Отчего-то коконы так и не родившихся видьядхара ещё светились изнутри – только вовсе не тем светом, что дарует детёнышам новый рассвет. Но другим, светом увядания, окрашивающим чешуйки в бледно-золотистый по краям, вытекающим густой кровью Бога из потрескавшейся местами скорлупы. Дань Хэн с трудом заставил себя отвести от них взгляд, стремясь подавить тошноту, стирающую радостное возбуждение от применения дремавшей в нём силы, и прикрыл глаза. А когда открыл их, ущелье уже полностью сформировалось – лишь в нескольких местах вода тонкими ручейками продолжала стекать с тропы, образовывая путь к корням древа амброзии. К телу мёртвого Бога. Спустя десятки долгих минут Дань Хэн уже шёл по тропе, стараясь не смотреть сквозь коконы нерождённых, на свернувшиеся в клубки нескончаемой боли детские тельца; но золотой свет просвечивал оболочки изнутри, отчего те всё равно бросались в глаза: тут из головы произрастали лозы, прорывающие скорлупу, там – сами ноги простирались далеко за её пределы, превращаясь из плоти в древесную кору, лопающуюся в нескольких местах и уходящую корнями в дно залива. Мерзкое зрелище. Словно смерть Бога настолько поразила Лофу Сяньчжоу, что за ним невольно захотели последовать и все местные жители – только не смогли, застряли между гранями жизни и смерти, в вечном переходном состоянии, когда они уже – ни то и ни другое, когда сам корабль – ни то и ни другое, но что-то абсолютно непостижимое, путающее и пугающее даже Верховную Провидицу. А ведь действительно, что сталось с кораблём после смерти Яоши? Отчего невозможно было предсказать его курс? По какой причине за тысячелетия скитаний они не встретили на своём пути ничего, кроме глухой пустоты? Мог ли Лофу лететь не просто наугад, но и вовсе существовать вне времени и пространства, застряв в том самом переходном состоянии целиком? Дань Хэн прежде нередко задумывался о подобных вопросах; иногда собственные мысли – это всё, что было у него наедине с собой и грохотом машин, а потому он уделял им даже слишком много внимания. Но впервые он ощутил их почти материальное присутствие здесь, будто бы наяву. Присутствие мыслей, готовых воплотиться только от того, что о них подумали; словно только так – правильно, словно Дань Хэн мыслит в верном ключе, и потому мир ему покоряется – пусть и только в таких мелочах, как разверзнувшееся ущелье под ногами. Откуда ни возьмись налетел ветер – откуда бы ему взяться здесь, среди сплошной воды и умершей жизни? И всё же он был; лёгкое дуновение, разгоняющее смрад разложения – как глоток чистой воды, когда плоть почти совсем усохла, как чёткое воспоминание после тумана забвения, как больной, наконец встающий с постели, промявшейся за долгие годы под его собственным весом почти до земли. Дань Хэн поднял голову, пытаясь определить источник этого ветерка, но тщетно; ущелье пока хранило свои секреты, и он, пройдя немногим больше половины пути, только сейчас смутно увидел конец тропы. Прямой путь практически до корней древа, всё ещё скрытых за толщей воды, похороненных под водой, окружённых водой. Вода была везде, колыхалась вверх по возвышающимся стенам, создавая иллюзию нестабильности; если бы Дань Хэн не чувствовал – не знал, – что нет теперь на Лофу ничего более постоянного, чем эти стены, подумал бы, что они вот-вот рухнут ему на голову, погребая точно так же, как и тело Яоши. Вода пахла жизнью – настоящей жизнью, не её подобием; вода искажала пространство, делая его гигантским, как небеса над Лофу, только при этом не создавалось ощущение искусственности, а небо не давило крышкой гроба, как в некоторых других районах. Или, может быть, Дань Хэн просто слишком привык к замкнутым пространствам – как в машинном отделении, где неба над головой не существовало вовсе. Может быть, у Дань Хэна от пребывания там развилась агорафобия, только прежде это не было очевидно, ведь она таилась на кромке сознания, неоформленная из ощущений в материальную мысль, но теперь он всё осознал – то, как некомфортно было ему раньше, и то, каким уместным чувствовалось его присутствие здесь теперь. Или его внутренняя агорафобия вообще не была связана с машинным отделением, и только это место на него так повлияло?.. Дань Хэн не успел завершить свои умозаключения, отвлёкся на толщу воды перед его глазами. Или, можно сказать, смотрел на неё почти всё время, но лишь теперь она на самом деле привлекла его внимание. Не она, понял Дань Хэн в следующее мгновение. То, что в ней. Силуэт. Пока ещё нечёткий, размытый линиями воды, но огромный; какое-то существо, ожидавшее его, наблюдавшее за ним, а теперь удовлетворённое его присутствием. Всё это Дань Хэн осознал интуитивно – понимание пришло, будто он всегда знал, что именно увидит. Его не зря сюда тянуло; здесь было что-то новое, что-то освежающе-чистое, рассвет после долгой ночи, солнце после ядерной зимы. Страха не было; в хищных очертаниях неизвестного существа, скользившего вдоль ущелья, медленно приближаясь к нему, чувствовалось что-то знакомое. Существо постепенно принимало более внятную форму, напоминая то ли рептилию исполинских размеров, то ли нечто ещё более грозное, драконоподобное, но такое же текучее, как и окружавшие его воды. Ощущение сродства усиливалось – необьяснимое, хоть и знакомое откуда-то из прошлых жизней Дань Хэна; ему ещё не хватало каких-то частей мозаики, не хватало ключа для понимания, не хватало чего-то – или кого-то… Нет, эта мысль пока ускользала, утекала ручейками эфирной нематериальности. И стоило только её отпустить – как дыхание перехватило от направленного на него внимания существа. То наблюдало пристально, однако молчало; Дань Хэн интуитивно знал – не потому, что не умело говорить, но потому, что ожидало, пока он заговорит первым. – Кто ты? – задал он вопрос; обыкновенный вопрос, не лучше и не хуже других, но единственно напрашивающийся, когда сталкиваешься с чем-то неизведанным. Чем-то выше твоего понимания. «Я – это ты. А ты – это я. Мы части одного целого», – ответило существо громовыми раскатами, прозвучавшими одновременно отовсюду и только в его голове. Казалось, будто даже в воздухе запахло озоном – как перед грозой, когда небеса готовы разверзнуться и пролиться на иссохший мир смывающим лихорадку ливнем, свежим и кристально-чистым, оживляющим истосковавшуюся по нему землю. – Не понимаю, – признался Дань Хэн. – Я – это я. Как ты можешь быть моей частью? «Я – сила. Сила – ничто без обладающих ею». Существо то ли специально старалось его запутать, то ли и вовсе не умело говорить иначе, кроме как загадками. Во всяком случае, вывод пока напрашивался только один – гигантское драконоподобное существо, возникшее рядом с телом Бога, наверняка было взращено его силой. И говорило про силу; казалось бы, всё сходилось. И вместе с тем не сходилось вовсе – Дань Хэн ощущал эту силу как нечто совершенно иное, отличное от гнилостных ветвей, произрастающих из трупа Бога, отличное от его мёртвой, золотистой крови, скисшей ещё тысячелетия назад. От существа не веяло разложением, не несло скверной, как от безжизненных, но ещё не умерших порождений силы Яоши. – Ты – Бог? – всё-таки спросил Дань Хэн, когда не смог прийти ни к какому определённому выводу. Существо рассмеялось; смех, звонкий и рассыпчатый, распадающийся на составляющие из одних только чистых звуков, пронёсся по ущелью, что подхватило его эхом и разнесло вдаль, вперёд – до корней проклятого древа, и назад – аж до самого острова. «Нет, Дань Хэн. Я не Бог. Но когда-то было его частью; не думай пока об этом – понимание придёт само, только позже. А когда поймёшь… Что ж, я буду ждать здесь. Так же, как и всегда. Столько, сколько потребуется. И помни: я – сила, а сила не может уйти; сила всегда должна быть частью чего-то живого – или кого-то». Дань Хэн застыл на месте; путь вперёд был расчищен, дорога превращалась в ровную, широкую и удобную, где уже не было омерзительных коконов видьядхара, где каждый шаг ощущался бы лёгким и приятным… Только при этом он понимал – ещё не время идти туда. Время настанет, настанет скоро; время перемен, а не застывшей смерти, время последних вдохов для тех, кто устал дышать, и время, когда Лофу облегчённо выдохнет. Но не сейчас. Сейчас Дань Хэн развернулся, готовясь преодолеть обратный путь. Скорлупа коконов, ставшая ловушкой для не успевшей переродиться плоти, больше не привлекала внимание – воспринималась так же естественно, как и прочие закономерные ужасы летящего в никуда корабля. Словно эта сила – чистая, отличающаяся от привычной каждому жителю Лофу, – привнесла что-то новое в мироощущение Дань Хэна. Даровала облегчение, восстановила ясность зрения, окутала лоскутами надежды, звонкой, как впитанный стенами ущелья смех. И – напротив – покрыла трещинами туманящую взор оболочку, сдавливающую его прежнее существование тисками вынужденного невежества. Он направился обратно, на остров, на поверхность, а существо скользнуло обратно в глубину вод, сделав один последний виток вокруг себя. Только разлитая вокруг сила полностью не покинула ущелье вслед за ним, но отчасти осталась с Дань Хэном, знакомой лёгкостью ложась на плечи. А ощущение, будто он на своём месте, тоже не исчезло – даже когда само ущелье осталось позади. Ничего общего с мёртвым Богом, до которого Дань Хэну так и не удалось добраться. Ничего общего с больно жалящими осколками воспоминаний из снов, где гниль Яоши постепенно отравляла воплощение за воплощением, уничтожая каждое из них. На берегу его уже ожидали. Дань Хэн полагал, что ему предстоит трудный разговор с мудрейшими видьядхара. Возможно, попытки их переубедить, что ему нужно сперва время, а затем – ещё один шанс. Но те, кажется, выбрали полностью игнорировать его действия; от него отворачивались на улицах, обходили стороной, не заговаривая. Быть может, будучи старейшиной, он оскорбился бы от такого невнимания – теперь же он был самим собой, да и в любом случае не рассчитывал ни на какую помощь. А ведь помощь ему всё равно оказали – очевидно, Цзин Юань, единственный, кого Дань Хэн хоть как-то мог назвать своим другом, решил посодействовать и отвадить от него гнев народа, развернув его помыслы в другую сторону. Вряд ли кто-то ещё, кроме генерала Лофу, сумел бы повлиять на людей, до некоторого времени жаждавших его, Дань Хэна, разорвать на части – точно так же, как каждое прошлое его воплощение рвало на части их надежды и их будущее. В любом случае, на берегу острова его ждали не старейшины, но собственный кошмар. Повторяющаяся из раза в раз картина, навязанная чужими мечтами то ли о его смерти, то ли о своей собственной. Признаться честно, Дань Хэн ожидал увидеть в Блэйде самые худшие черты – те, которые он мог бы приписать самому Яоши. Мёртвые ветви и гнилые плоды, произрастающие прямо из конечностей. Истекающая золотом плоть, напоминающая трубы в машинном отделении. Вместо этого из ожидаемых черт у него нашлись лишь золотисто-красные глаза – пронзающий насквозь взор, полный жизни, оказавшейся вовсе не такой мёртвой, как можно было предположить. Нет, напротив, Блэйд был красив, словно хищник, углядевший жертву – когда его мышцы напряжены в преддверии прыжка, а взгляд не отрывается от цели. Блэйд оказался красив даже без излишних сравнений с его хищнической сутью; непохожий вовсе на свои растекающиеся чёрным туманом видения из снов, непохожий ни на одно существо, виденное Дань Хэном прежде. Каким-то образом он оставался одновременно безразличным ко всему и полным ненависти – словно бы та разрывала ткань бытия вокруг его тела, изливаясь в неё неукротимым пламенем эмоций, столь же обманчиво живых, как и сила мёртвого Бога. Дань Хэн знал, что эта ненависть направлена на него. – Ты должен был держаться оттуда подальше, – сухо произнёс Блэйд, и от его голоса возникло ощущение, что даже воздух вокруг остановил своё движение, охлаждаясь до мёртвой, критической точки – хотя этого, разумеется, не могло произойти, ведь тогда из резко вымерзшего пространства возле него не донеслось бы ни звука. Парадоксально, но от полыхающего алым взгляда, напротив, становилось жарко; так, как может быть разве что в выжженной пустыне, где на мёртвой земле не растёт ничего – нет даже подобия той жизни, коей был труп Бога и коей был сам Блэйд. – Не тебе решать, – отрезал Дань Хэн; ещё день назад он бы не стал говорить так однозначно, не пребывал бы в такой уверенности, что ему следует делать – и что ему не следует. Но теперь в его крови текла сила, а может, отголоски силы, разгоняющей марево проклятия, наложенного на них мощью Яоши. – Мне, – произнёс Блэйд с не меньшей уверенностью, будто тоже знал, как правильно, только по какой-то ведомой лишь мёртвому Богу причине их «правильно» разнились между собой. – Я был там, Дань Фэн, и предупреждаю снова. Если ты ступишь под корни древа, ты умрёшь. Я лично убью тебя. – Довольно угроз, Блэйд, – вскинулся Дань Хэн, не потрудившись исправить ошибку в имени – с некоторых пор осознал тщетность своих попыток донести эту мысль. – Между нами их уже достаточно. Если тебе нужна моя жизнь – подойди и возьми её. – Ещё рано, – с каким-то сожалением произнёс тот. – Для того, кто так стремится забрать мою жизнь, что не оставляет меня в покое даже в кошмарах, ты слишком долго бездействуешь. – Для того, кто так стремился забыть, ты слишком многое пытаешься вспомнить, – парировал Блэйд, оставляя ещё больше неясностей. – Но не обманывайся, тебе не нужно помнить, чтобы умереть. К тому же, разве не для этого ты меня создал, Дань Фэн? Чтобы я остановил тебя, когда ты вновь попытаешься выпустить разрушительную силу? Дань Хэн позволил себе то, на что никогда не решился бы прежде, и повернулся к Блэйду спиной, ставя точку в бессмысленном диалоге. Он ещё успеет подумать над прозвучавшими между ними словами, но пока они идут вразрез с его намерениями, а потому не следует принимать их близко к сердцу. Впервые в жизни он если не понимал, что делает, то хотя бы видел очертания дальнейшего пути; Блэйд не чувствовал того, что и Дань Хэн, не понимал, как важно ему вспомнить. Всего одну деталь; незначительную и самую важную, после восстановления которой в памяти многое прояснится. А там недопонимание между ними уже вряд ли будет иметь какое-либо значение. Там ничто уже не будет иметь значения, разве что один, последний вопрос: сумеет ли он стать Богом – или же дьяволом? Или, как сказал Цзин Юань, это и впрямь одно и то же?