Ковчег мёртвого Бога

Люди разучились смотреть наверх. А может, никогда и не умели; Цзинлю поняла это уже давно и с тех пор замечала неоднократно. Вот как сейчас – она стояла на плече у статуи, но тот, кому покорились воды, уже не стремился поднять взгляд – видимо, чтобы осмотреть Юйбе, хватило одного раза, когда Цзинлю ещё не взобралась наверх. Кто знает – может быть, собственное вырезанное в камне лицо подсознательно отталкивало взгляд, а желание посмотреть на него, задрав голову, вызывало дискомфорт? Во всяком случае, её он пока не заметил. Как и тот, второй, кто вообще никогда не поднимал взгляд, словно цепи, приковавшие его к бренной земле, не позволяли даже столь простых действий. Из всех людей, кого ещё помнила Цзинлю, в небо смотрела лишь одна. Лётчица, для которой небо стало призванием – и смертью. Она бы точно посмотрела наверх… Как её звали, Байлу? Или же Байхэн? Мысли путались; неизменно путались – в её состоянии не было никакой определённости. Зато была кровь, её собственная, чёрная и вязкая, белая и эфирная, почти нематериальная. Были голоса, зовущие с той стороны – зовущие присоединиться, пополнить свои ряды. Цзинлю научилась их игнорировать. Это несло в себе немалые сложности. Быть слишком мёртвой, чтобы Яоши прельстился её плотью. Быть слишком живой, чтобы не чувствовать скрежета где-то под собственным черепом, издаваемым не ею, и даже не силой мёртвого Бога, но чем-то иным, потусторонним: тем, что может почувствовать только живое существо, попавшее в чуждую среду, где ему нет и никогда не было места. Отравлять себя, чтобы кровь становилась чище. До последнего вздоха рваться к жизни, тем самым продолжая умирать. Парадоксы, возможные только на Лофу, где их погибший Бог всё ещë отчасти влияет на корабль и на окружающее его пространство. Замкнутое само на себя постоянство, не нашедшее иного выхода, кроме как упокоиться в телах своих последователей. Это ли почувствовал Дань Фэн? Ощутил ли, что здесь есть нечто иное, кроме гнили разложения? Вероятно, да; вероятно, он, хоть и не сумел понять, всё равно исполнил, что должно. Развернул цикл, завершил его, вынудил ту, вторую силу принять иную форму. Цзинлю и сама не ведала, что это такое и что следует делать, однако она уже давно пребывала на грани, чтобы иметь более чёткое представление о происходящем на корабле, нежели у якобы живых. Живые. Она их ненавидела – тех, замкнутых на себе, не принимающих мир вне ограниченного круга собственных забот. Ненавидела жизнь, как только может ненавидеть потерявший её. Мелочные, узколобые... С каждой секундой они делали общую боль голосов за гранью их восприятия всё более невыносимой. Цзинлю жаждала уничтожить голоса, но, не имея возможности убить мёртвое, жаждала уничтожить живых. Цзинлю хотела им смерти – кровавой бойни – взрыва хаоса – взмахов мечей. Но не могла и этого; могла лишь отсекать их души и добавлять те к безголосому хору в её голове, отчего лишь приходила во всё большую ярость. Цзинлю никогда не трогала своих. Не трогала девушку-целителя, хоть та и поддерживала агонию жизни – была слишком юна и добросердечна, чтобы определить её суть, чтобы почувствовать всю бесполезность и разрушительность своих действий. Не трогала выбранное силой Яоши тело, в какой-то степени родственное ей тело, тело кузнеца с искажённой плотью рук – полусмерть всегда забирает самое ценное. Не трогала дракона; не трогала, хоть и всё человеческое, что осталось в ней, молило о мести ему точно так же, как молило о мести всему Лофу. Цзинлю искоренила в себе человеческое, чтобы этого не допустить. Чтобы не уподобиться кузнецу. Чтобы в конечном счете сделать то, что правильно, – даже если в еë случае правильным будет не делать ничего. Оставить силы в покое, ибо они уже нашли себе подходящих хозяев. Двое разговаривали на берегу разверзнувшегося залива; Цзинлю следила издали, чтобы они покамест не причинили друг другу вред, не зная, зачем именно она это делает. Впрочем, на грани жизни и смерти ты никогда не знаешь, зачем; ты просто делаешь. Цзинлю следовала зову мертвых, не поддаваясь ему, следовала скрежету под черепом, вместе с тем полностью игнорируя его; их цели одновременно совпадали и кардинально различались – дихотомия, что могла образоваться лишь на этом летящем вне пространства склепе. Всё обошлось; тело, принадлежашее Яоши, удалилось, по-видимому, бросив несколько пустых угроз. Старейшина же двинулся прочь от залива, погружаясь в свои мысли; Цзинлю выбрала последовать за ним, потому, что всё её естество желало броситься прочь, и она сочла это сигналом на обратное. Непомнящему себя Богу наверняка пригодится та информация, которую он решил забыть. Проходя мимо, старейшина – Дань Хэн, так теперь его звали, – поднял взгляд. Всё-таки непонятно как почуял её присутствие; быть может, не все люди ещё забывают смотреть в небо? Или же расширенное неизвестной магией восприятие окружающего мира поведало ему о присутствии чужака? Во всяком случае, скрываться теперь уже не было смысла, и она спустилась одним прыжком – её видоизменённое, отравленное тело теперь позволяло и не такое. Цзинлю неспешно подошла к нему и… ох. Цзинлю опять забыла. Последние часы в её памяти слились в одно – вот они стоят на острове, под статуей Юйбе, а через мгновение они уже в Комиссии по ремёслам, и никак не получается вспомнить ни то, каким образом они преодолели залив, ни то, как добрались аж до кузнечного горна, ни то, о чём вообще они говорили. Проклятие мёртвого Бога – весьма неприятная штука. Судя по виду Дань Хэна, склонившего голову в замешательстве, она прервалась прямо на середине фразы. Не потому ли Цзинлю давно не говорила с людьми? Вот так теряться, забывать, а потом снова ничего не понимать, вечно оказываясь в неловких ситуациях. Куда проще – взмахнуть мечом, позволяя Яоши забрать то, что ему причитается, немного раньше отведённого телу срока. Когда жизнь перестала иметь для неё какую-либо ценность? На Лофу, кажется, и вовсе не осталось никого незапятнанного; даже дети, рождаясь, уже были перепачканы кровью своей матери – внешне, и голосами с той стороны – внутренне. Потому и кричали, разрывая горло, проклиная родителей за то, что впустили их во чрево этого летящего сквозь пустоту гроба. Но, пожалуй, мало кто мог сравниться с Цзинлю по степени её развращённости предлагаемыми Яоши пороками. Разве что сам Блэйд, для которого убивать – что обыкновенным людям дышать. Даже Цзинлю было свойственно некоторое сожаление, но ему… Кажется, это из-за него она привела сюда старейшину? Пыталась рассказать об их совместном прошлом? Впрочем, теперь уже всё равно. Она не желала спрашивать, на чём остановилась; к тому же, настроение опустилось до полного нежелания разговаривать с кем бы то ни было. С бывшими друзьями – в особенности. Слишком ярко горел и скрежетал образ на внутренней стороне черепа. Образ её ученика, уже не маленького, но для неё всё ещё – сяо Юань цзы, впервые познавшего влюбленность, глядящего широко распахнутыми глазами на Байхэн. Этого она уже не могла выносить. Когда память начинала выдавать эти образы, Цзинлю чувствовала себя гораздо хуже, чем когда память просто её подводила; а теперь происходило и то, и другое, и она была почти готова отдаться в объятия мёртвого Бога, только чтобы не существовать здесь и сейчас. Кажется, если бы в этой навязчивой идее было хоть на одну каплю меньше обмана, Цзинлю бы непременно воплотила её в жизнь. Цзинлю закрыла глаза, прерывая поднятой рукой Дань Хэна, готовящегося извергнуть слова. Нет, в этот момент ей бы всё равно не удалось услышать что-то кроме многоголосого зова с той стороны. За сомкнутыми веками она досчитала до трёх – или до тридцати, или до трёхсот, – и лишь затем произнесла: – Полагаю, я сказала достаточно, – Цзинлю не знала, сказала ли она достаточно, да и что этот такое – достаточно. – Что дальше – тебе одному решать. И исчезла, тут же окунаясь в забвение с головой; подобно тому сам Бог некогда решил исчезнуть с лица земли, оставив потомкам свою силу в наказание.