Ковчег мёртвого Бога

Цзинлю ушла. Удалилась так же внезапно, как и появилась, оставив непрозвучавшие слова ручейком тумана стекать вниз, в молочно-белую пелену, скрывающую нижние уровни Лофу от взора. Будто всё невысказанное принадлежало тому же облаку тайны, и теперь наконец воссоединились с ним. Рассказ Цзинлю о пятерых друзьях, о лётчице, о мастере меча и её ученике, о старейшине и ремесленнике прервался в самый неподходящий момент. На одно долгое мгновение Дань Хэну почудилось, что ещё одно слово – и готовое решение всех его проблем мягко опустится ему прямо в руки, но Цзинлю замолчала, будто размышляя, достоин ли он ответа, и в конечном счёте ушла. Что ж, это было лучше, чем не знать совсем ничего. Теперь Дань Хэн уверился в мысли, что тот ремесленник, Инсин, – если не ключ ко всему, то хотя бы весомая часть разгадки. Именно с ним Дань Фэн отправился в чешуйчатую долину, дабы остановить вырвавшийся легион врагов. Именно после этого произошла катастрофа, уничтожившая будущее целого народа. Именно тогда Дань Хэн был заново рождён… Он – и Байлу. Байлу тоже оставалась неизвестной переменной, и сама она о себе ничего не знала. Зато что-то мог знать Инсин, если, конечно, ещё не растворился в тёмных, пахнущих гнилью водах проклятия изобилия. Во всяком случае, стоило попробовать его найти; а ведь найти самого Инсина либо кого-то из его близких – задача не из лёгких, и, вероятно, может оказаться и вовсе невыполнимой. Может быть, начать поиски с генерала? Они не виделись с тех самых пор, как Цзин Юань в последний раз спускался в машинное отделение. И он явно знал куда больше, чем говорил. Если бы Цзинлю не заикнулась о том, что Инсин также выбрался из вод залива, Дань Хэн причислил бы его к мёртвым; однако Цзинлю, казалось, была уверена в своих словах. Цзин Юаня стоило найти хотя бы ради того, чтобы подтвердить или опровергнуть ею сказанное. Пробиться к генералу было бы непросто, не будь Дань Хэн изгоем на своём корабле. Но он был, и люди расступались перед ним, презрительно и почтительно, пропуская в любой уголок Лофу. Даже если бы он задумал саботаж, никто не стал бы марать о него руки и останавливать; как будто он уже стал в какой-то степени Богом – или дьяволом, – неприкосновенным и одиноким. Если одиночество – неизменный удел всех богов, то выбор, сделанный Дань Хэном, обречёт его на вечную отчуждённость. Хотя ему ли привыкать быть наедине с собой? Пока его ноги ступали по гранитной мостовой, неся его тело к Обители божественного предвидения, разум работал в полную мощность, выстраивая информацию в странное подобие структурированной цепочки – цепочки с переломанными, а то и вовсе исчезнувшими звеньями, цепочки, давно потерявшей целостность, от которой теперь осталось лишь несколько проржавевших металлических частей. Что ж, Дань Хэн был вынужден работать с тем, что имелось. Всё началось с Юйбе… Нет, не так. Всё началось со смерти Бога и упадка, наступившего на Лофу. Прерванная связь, хаос, родившийся из всеобщего непонимания. Восстание неподконтрольных более ауруматонов – и бок о бок с ним смерть, ненастоящая смерть, искажённая жизнь. Их предкам приходилось воевать по двум фронтам: сошедшие с ума машины и собственные товарищи, восставшие, подобно нежити, и обратившие оружие против них. Юйбе пришёл уже потом. Он – и ещё генерал, управлявший Лофу в те времена (история, к сожалению, давно забыла его имя), – восстановил какое-то подобие порядка; для немёртвых создали узилища душ, машины уничтожили, низвели до простейших деталей, каждая из которых уже не могла причинить хоть сколько-нибудь серьёзный вред. Тогда же и родилась эта проклятая надежда. Надежда на то, что Верховный старейшина сумеет обуздать силу. Только он не смог – как и все, кто пришёл после него. Впервые Дань Хэн задался вопросом о том, насколько естественен для видьядхара процесс перерождения. Не части ли это одного и того же проклятия? Считалось, что его расу оно обошло стороной – за исключением одного лишь вопроса деторождения; да, Яоши забрал у них способность оставлять потомство, но могло ли так получиться, что помимо того он отнял ещё и право на смерть? Не спроста ведь сакральная чешуйчатая долина располагалась именно под корнями мертводрева? Это меняло всё. Легко обвинять Бога, когда его костерят все кто ни попадя, но приписать ему процесс перерождения душ? То, что сами видьядхара считали преимуществом? Дань Хэн не удивился бы, если дело так и обстояло. Подобная выборочная забывчивость вполне имела место быть; в конце концов, с гибели Яоши прошли тысячелетия. Это меняло всё, но вместе с тем – ничего конкретного. Ничего практически применимого к ситуации. Что такого важного могло быть в перерождении? Разве что… Нет, немыслимо! Неужто Дань Фэн специально прекратил этот процесс, призвав стихию и затопив коконы детёнышей видьядхара, на деле детьми не являвшихся? Ещё один вопрос без ответа. Но за те тысячи лет, что его род пытался обуздать силу Бога, Дань Фэн – единственный, кто сумел призвать такую мощь. Сам Юйбе не в счёт – он жил слишком давно, чтобы составить определённое представление о силе, коей он владел. Так что всё упиралось именно в Дань Фэна. Лишь одно выделяло его из ряда своих предков: друзья, Заоблачный квинтет, который совместными усилиями помогал пресечь восстания немёртвых. Сражался бок о бок против бывших собратьев, кто никак не хотел упокоиться. И не просто сражался, но разделил силу на пятерых. В прежние времена каждый старейшина нёс её на своих плечах в одиночку; до Дань Фэна существовал ритуал, когда потомок Юйбе спускался к корням древа и смешивал с золотом разложения, текущим по его ветвям, свою кровь. Поглощал часть силы, с течением времени возрастающей – пока не доберётся до критической точки, за которой старейшины переставали справляться с заточённой в их телах мощью. Дань Фэн также побывал у корней древа, только, в отличие от своих прежних воплощений, не оставил силу одному лишь себе. Поделился с ближайшими друзьями, смешав их кровь между собой, словно бы сделав из них всех кого-то менее живого, приблизив к грани, за которой люди перестают быть людьми. И при этом продлил время, отведённое себе самому. Предоставил себе отсрочку, за которую можно было попытаться привыкнуть к текущей по венам силе… И несмотря на то, что Дань Фэн оперировал куда меньшим её количеством, разрушения, причинённые им, оказались даже сильнее. А Дань Хэн, не обладая силой вообще, не добравшись ещё до корней, сумел раздвинуть воды залива – и вот это уже и вовсе не вписывалось ни в какие рамки, ни в одну услышанную им историю. Такого просто не могло быть, если верить множеству поколений, предшествующих Дань Фэну; но вот рождается последний видьядхара из рода Юйбе, перечёркивая заслуги своих прежних воплощений одним только намерением раздвинуть воды залива – свершившимся намерением, будто не нужно было вовсе смешивать свою кровь с кровью Бога, чтобы сила сама потекла сквозь его, Дань Хэна, руки. Если дело и впрямь было в том, чтобы не позволить видьядхара перерождаться? Если заключённая в их коконах сила вступала в конфронтацию с силой Бога, не позволяя никому распоряжаться ею? И достаточно было лишь разорвать замкнутый круг, чтобы ранее принадлежащая потомкам Юйбе мощь вернулась к ним в полном объёме? А может, кровь Яоши в этом уравнении и вовсе лишний элемент. Только отчего тогда все без исключения предания гласили об обратном? Одно дело, если истории предков противоречат друг другу, но когда все они сходятся – такое сложно ставить под сомнение. Нет, необходимость вкусить кровь Бога Дань Хэн покамест не станет отбрасывать; впрочем, не станет и принимать на веру, полагаясь на собственные ощущения. На тошноту, подкатывающую к горлу, при виде тварей изобилия. На дискомфорт, сковывавший движения, стоило ему только глянуть на текущее по трубам разбавленное разложением золото. И на те внезапно нахлынувшие ощущения родственной силы. Её свежесть, дарующую небывалую чёткость восприятия и усиляющую все органы чувств. Свежесть, что никак не ассоциировались со смрадом мёртвых тварей Яоши. Она никак не давала покоя, как и то драконоподобное существо. Теперь Дань Хэн уверился, что именно из-за них его так тянуло к заливу; из-за них, а не из-за мёртвого Бога. Или отчего-то очистившаяся сила наконец покинула тело Яоши и растворилась в воде? Такой вариант пока казался даже более правдоподобным, чем все прочие; оставалось лишь выяснить причину, заставившую события развиваться этим путём. Дань Хэн полагал, что все ответы скрывались в прошлом, но прошлое словно бы тщательно скрывали от него самого. Цзин Юань сидел за столом – обманчиво расслабленный, почти безмятежный, и кто-то другой вполне мог бы обвинить его в небрежном исполнении рабочих обязанностей. Вот только Дань Хэн хорошо знал генерала, буквально видел под масками спокойствия столетиями копящуюся усталость. Быть может, отчасти из-за этого им было так легко проводить друг с другом время в прежние времена, до того, как Дань Хэн покинул машинное отделение. С ним Цзин Юань мог не скрывать то, как сложно ему даётся управлять Лофу – и это человеку, которого многие вполне заслуженно считали лучшим генералом за последние тысячелетия. Только на этом корабле всегда творилось что-то неописуемое, что-то не поддающееся никаким предсказаниям. Смерть Бога вносила свои поправки в размеренное течение жизни, и волей-неволей приходилось иметь дело с периодически вспыхивающим хаосом. Удивительным был уже тот факт, что Цзин Юань всё ещё занимал генеральское кресло и что его до сих пор уважали. Обвинять власть имущих во всех бедах – неотъемлемое право любого народа, но за Лофу беды следовали по пятам, что означало – генералу легче лёгкого было вызвать чужое недовольство. И в том, что тот до сих пор избегал ситуаций, выставлявших его с неприглядной стороны, была немалая доля его заслуги. Ну, помимо влияния репутации Верховного старейшины, забиравшей большую часть людского гнева на себя. – Вижу, мои надежды оказались напрасны, – произнёс Цзин Юань вместо приветствия; вопреки словам, его голос звучал дружелюбно, а на лице заиграла улыбка, словно он искренне желал этой встречи. – Ты всё-таки явился. – Дьявол не дремлет, – пошутил Дань Хэн, и они рассмеялись, не предоставив неловкости или напряжению ни единого шанса повиснуть в воздухе. Цзин Юань жестом предложил присоединиться к нему на диване, жёстком и неудобном только с виду, а на деле оказавшимся вполне комфортабельным. Стало быть, именно отсюда генерал управлял этой гигантской, полуживой машиной под названием «Лофу» и всеми её патрулями Облачных рыцарей, сдерживающими натиск скверны изобилия, неизменно находящей пути вырваться на свободу? На удивление, работники Обители божественного предвидения – странно, как это архаичное название ещё сохранилось, учитывая неприязнь жителей корабля ко всему божественному, – спокойно отнеслись к появлению Дань Хэна. Никто не начал перешёптывался, не отводил взгляды – напротив, на него поглядывали с плохо скрываемым интересом, продолжая заниматься своими делами. Будто народ здесь ценил мнение генерала не меньше, чем уважал его самого, а потому не выступал против его дружбы с изгоем. – Да, я рассказывал им о тебе, – подтвердил Цзин Юань, разглядев замешательство на лице Дань Хэна. – Живущий во тьме более других достоин света, кто бы о чём ни говорил. Это знаю я, это знают и мои люди. Но ты ведь сюда пришёл не ради пустых разговоров о себе, верно? Полагаю, раз ты здесь, то выбор уже сделан? Дань Хэн кивнул; решимость насквозь пропитала его тело водами залива, он дышал ею, втягивал с каждым новым глотком воздуха. Даже если не удастся заручиться поддержкой ближайшего друга, непременно найдётся иной путь. Решимость вела Дань Хэна точно так же, как Бог некогда вёл Лофу сквозь космос к новой звезде, – уверенно и непоколебимо, обходя любые препятствия стороной, а иногда и прорываясь сквозь них. – В таком случае, чем я могу быть тебе полезен? – спросил Цзин Юань, хитро выстраивая формулировку; словно если речь зайдёт о чём-то неприемлемом, можно будет оправдаться перед незримым наблюдателем тем фактом, что, мол, он всего лишь проявлял вежливость, а гость самым наглым образом воспользовался его благосклонностью. И всё же генерал явно настроился на серьёзный лад, что в некоторой степени внушало оптимизм. Дань Хэн прищурился. На кончике языка вертелись обвинения – острые уколы в адрес их дружбы, – в том, что генерал ничего ему не рассказывал. Ни о безжалостных водах залива, ни о Заоблачном квинтете – ни о чём из их совместного прошлого, кроме самых общих моментов. Обвинения он проглотил: не стоило выяснять отношения со своим единственным другом; в конце концов, несмотря на обиду, он был уверен – у Цзин Юаня имелись убедительные причины поступать так, а не иначе. Да и к тому же, именно благодаря распоряжениям генерала грохот машинного отделения остался далеко в прошлом. Ему Дань Хэн обязан своей свободой. Потому он начал с самого важного вопроса; с вопроса, болезненно ворошащего осколки воспоминаний прежнего воплощения. Он не мог помнить, не мог уложить всё в целостную картину, но даже рваные мысли о них оставляли порезы на его беззащитной душе и заставляли истекать незамутнённой кровью – где-то там, внутри, под кожей. – Что случилось в тот день? Цзин Юань прикрыл глаза. Он будто точно знал, о чём спросит Дань Хэн, но слова всё равно ударили его под дых, заставив ненадолго замереть, задержать дыхание. – Байхэн, – проговорил он, раскрывая глаза, в которых плескались отголоски пережитых страданий. – Как многое тебе известно о её смерти? Привычка политика – отвечать вопросом на вопрос – прочно укоренилась в нём за долгие годы на своём посту, и всё же она имела смысл. Не повторять уже известное, если это известное – болезненный клубок в памяти, пускающий фантомные нити по всему телу от аксонов к дендритам, заставляя терзаться воспоминаниями. Худшие муки человека – те, что плещутся в его разуме; а Цзин Юань, кажется, наглотался ими сполна. – Лишь самое общее, – отозвался Дань Хэн. – Летела на ялике, потеряла управление, разбилась над чешуйчатой долиной, а место её падения вскоре погребло под водой. Тело искать не стали. – Не нашли, – сухо поправил Цзин Юань. – Пусть там и было слишком много трупов, но оставить всё как есть я не мог. Но дело не в этом. А в том, что привело к её падению, в том, что мы почувствовали во время выхода силы Бога из-под контроля. Отчасти она была во всех нас, и когда Дань Фэн выпустил её на свободу, мы также это ощутили. Момент, застилающий глаза, когда в груди словно бушевали чуждые, мёртвые эмоции – предвкушение напополам с гневом. Помню его так отчётливо… Когда всё прошло, сила покинула моё тело. Если то же самое произошло и с Байхэн… Полагаю, у неё просто не вышло бы удержать ялик в воздухе в таком состоянии. – Вот как… Дань Хэн замолчал. Вся эта история… Должно быть, непросто ему было справляться с последствиями, не скатываясь в крайности, оставаясь объективным и непредвзятым. Постепенно возникало понимание, почему Цзин Юань спускался в машинное отделение так редко. Удивительно уже то, что он нашёл в себе силы не обвинять Дань Хэна в произошедшем, сумел даже вновь назвать его своим другом. Понимал – его предшественник всё равно рано или поздно не удержал бы силу. Просто та вырвалась в самый неудачный момент, в разгар битвы, приводя к смерти Байхэн. – Что до произошедшего с Дань Фэном… Об этом я почти ничего не знаю. Облачные рыцари теряли позицию – может, именно потому, а может, по какой-то другой причине ты решил прорваться к корням древа, где всё и случилось… Подозреваю, что из наших с Байхэн тел мёртвая сила вытекла полностью, но вот Цзинлю, похоже, подобралась гораздо ближе к безумию, так что какие-то отголоски с ней остались. Со временем она обратила меч против нас, как и все проклятые души, но ей всё равно в какой-то мере повезло сохранить часть себя. Уж не знаю, как ей удалось – и как ей до сих пор удаётся от нас скрываться. Более чем уверен, что здесь тоже замешано влияние силы Яоши. А Инсин… Он был с тобой в эпицентре, и долгое время я думал, что он погиб. А затем всё-таки вернулся, только уже совсем, совсем другим. – Но он ещё жив? – зацепился за последнюю фразу Дань Хэн. – Я могу с ним как-то встретиться? Цзин Юань удивлённо посмотрел на него, словно ответ был настолько очевиден, что не знать его – это как не знать о смерти Бога. Как не знать о простейших истинах, не знать о том, что Лофу – это корабль, блуждающий в космосе, а смерть – это то, что большинству живых более недоступно. – Я думал, ты уже в курсе… Что ж, тогда не будем спешить. Уверен, он сам тебя найдёт. «…сам тебя найдёт…» – словно эхом отозвалось в мыслях Дань Хэна. Это было сказано с такой интонацией, что сомнений в том, кто именно должен был его найти, почти не осталось. С упорной настойчивостью ступал за ним по пятам всего один человек, и его связь с произошедшим теперь казалось логичной. Кто ещё стал бы преследовать Дань Хэна, как не непосредственный участник тех событий? В противовес этому знанию, надежда на конструктивный диалог с Инсином стремительно таяла – их цели, увы, в корне не совпадали. Обременённый новыми сведениями, погружённый в раздумья, он хотел было уже поблагодарить Цзин Юаня, но в последний момент вспомнил ещё об одном: – Скажи, а Байлу? Причём здесь она? Генерал медленно и будто немного заторможено кивнул, тоже пребывая в задумчивости после всех произнесённых слов. – Много кто задавался этим вопросом, но нет, ответы так и остались покрыты тайной. Девушка-целитель, выбравшаяся из мёртвых вод… Считается, что ей просто повезло. Что она уже вылупилась и находилась где-то в суматохе битвы, посреди чешуйчатой долины, когда её накрыло волной, и каким-то образом за несколько дней ей удалось добраться до берега. Только она ничего этого не помнит, да и несколько дней – немалый срок. – А ты в это веришь? – Я? – Цзин Юань невесело рассмеялся. – Мне было не до того, чтобы во что-то верить. Видьядхара подняли суматоху, и насколько они возненавидели тебя, переродившегося немногим позже, настолько возвысили и её – мол, последнее выжившее дитя и тому подобная агитация. Не удивлён, что в конечном счёте ей пожаловали титул Верховной старейшины. Пожалуй, ровно на этом везение Байлу и закончилось, судя по тому, как быстро наставники взяли её в оборот. Со временем молва улеглась, и её действительно стали считать обыкновенной во всём, кроме невероятных способностей к исцелению и обстоятельств своего рождения. Только знаешь что? Кое-кто проводил неофициальные расспросы ещё в те времена – и ни один видьядхара не вспомнил её прежнее воплощение. То ли в прошлых жизнях она действительно была настолько замкнутой, то ли в этой истории действительно что-то нечисто, только вот ответов мы уже, полагаю, не найдём. – Ясно… – протянул Дань Хэн. Оставалось смириться, что множество ответов и впрямь растаяло в реке времени, постепенно перемалывающей воспоминания поколений, заставляя Лофу утрачивать целостность на совершенно ином уровне, нежели физический. – Ах да. Когда ваши с ней пути вновь пересекутся, – генерал не то хмыкнул, не то усмехнулся, – не удивляйся.