Ковчег мёртвого Бога

Это утомительно – каждый раз приходить в сознание и не понимать, где ты оказался. Продираться сквозь дебри забвения очередной не-смерти, когда краткий миг спокойствия уже переключился на персональную агонию, на боль, сопровождающую любое (даже самое незначительное) действие этого тела. Мёртвого тела. Тела, принадлежащего словно кому-то другому, но насильственно предоставленного тебе в аренду. На сей раз, когда Блэйд очнулся, первое, что он увидел – собственный труп. Вернее, ту плоть, в которой он пребывал ещё недавно, теперь уже начинающую разлагаться, прорастать золотистыми ветвями и усыхать в размерах. Часть, прежде бывшая его лицом, начала расплываться и терять черты, искажаясь в безумной, неестественной гримасе; челюсть отвисла и, кажется, отломалась совсем, скатившись набок. Кожа пошла пятнами, приобретая черновато-бронзовый оттенок, а глаза… О глазах лучше не думать и вовсе – с более отвратительным зрелищем даже Блэйду редко когда доводилось сталкиваться на своём веку. Ещё некоторое время вся эта безжизненная плоть ещё будет похожа по форме на человеческое тело. Дальнейшее же, скорее, напомнит процесс разложения валежника в лесу, когда под действием выветривания древесина размягчается, становится хрупкой. Её заполняют слизни и насекомые, прорывающие в ней тоннели, постепенно перерабатывая древесную массу в одни им ведомые органические продукты жизнедеятельности, пока растение, некогда тянувшееся ветвями к небу, полностью не усохнет и не сравняется с землёй. Также и с телом Блэйда, только гораздо, гораздо быстрей; пройдёт всего около суток до того момента, как оно полностью сгниёт. Личинки уже завелись в глазницах и распространились дальше, циркулируя по венам вместо крови, пожирая даже истончившиеся кости. А уже через считанные часы увядающие и вновь расцветающие ветви дорастут до полуметра, что, несомненно, отвлечёт нежелательное внимание от небольшого холмика, покрытого субстанцией, напоминающей непрерывно переползающий с места на место полуживой мох. Всё это давно перестало вызывать какие-либо чувства у Блэйда. Просто жизненный цикл его тела, обыкновенный во всём, кроме одной лишь невозможности умереть. Однако же, справедливости ради, столь омерзительным образом смерти заканчивались далеко не всегда. Лишь в те дни, когда из тела вырывали сердце, чужое и в то же время его собственное, – сердце его существования, центральный орган, без которого невозможно функционирование дряблой плоти, ибо та уже давно отжила своё. Плоть, но не сердце. Раз за разом то, что осталось от Блэйда, восстанавливалось именно из него. Порой ему везло, и смерть проходила легко: грудную клетку не потрошили с намерением вырвать заразу с корнем. Тогда тело оставалось цельным и просто регенерировало в течение некоторого времени, тускло поблёскивая золотом Яоши. В этот же раз… Блэйд чувствовал себя откровенно паршиво. Он в принципе никогда не чувствовал себя хорошо, но сейчас ощущения в воссозданном заново теле словно усилились в тысячу раз. Уколы боли будто бы прошивали его алыми нитями насквозь – возможно, потому, что нервы ещё недостаточно окрепли, а мозг, как у новорождённого, не привык к такому количеству передаваемых ему импульсов и тонул, агонизируя, в адском котле, изобретённом персонально для него из стен собственного черепа. Шевелиться не хотелось; даже такое малое усилие, как открыть глаза, вызвало резкую мигрень, а следом отторжение и нежелание совершать какие-либо ещё действия, кроме как медленно-медленно втягивать воздух, чтобы диафрагма сокращалась не слишком резко и не истязала лишними импульсами нервную систему. Очевидно, Бог был в достаточной степени мёртв, чтобы не просто запретить Блэйду умирать, но и забыть про тот факт, что искажённый вечным увяданием организм не должен имитировать функции живых. Ведь будь Бог хотя бы отчасти в сознании, то не позволил бы всему этому происходить, верно? Блэйд бы отлично обошёлся без некоторых неприятных последствий многократных попыток его тела самоуничтожиться и тут же восстановиться. А если процессы распада-регенерации клеток никак не остановить, то можно было бы хотя бы не сигнализировать о них ноцицепцией. Да и эндокринную систему Блэйд бы с радостью себе отключил – пребывание в постоянной апатии никак не улучшало картину. Впрочем, нет, в ещё работающих гормонах иногда было что-то хорошее; например, он знал, что через некоторое время подключится дофамин, приглушающий боль и ненадолго дарующий чувство сродни эйфории. Вот только с каждым разом он действовал всё медленней и облегчал состояние на всё меньший срок, словно Блэйд – мазохист, подсевший на собственные страдания. Правда, чтобы в очередной раз поймать с них кайф, надо подходить всё ближе к грани, делать себе всё больнее и больнее… Блэйд одновременно ненавидел и любил боль. А чаще всего просто думал о том, как повезло тем, кого не приковали сердцем к собственной бренной оболочке. Как повезло прочим неприкаянным душам Лофу, чьи терзания в Комиссии десяти владык были несравнимы со страданиями самого Блэйда. Бесплотность всё-таки сдерживает муки, запирая души лишь в собственном сознании, а не в уродливых, разлагающихся телах. И всё же они оказывались бесконечно глупы в своём невольном желании вернуть себе материальность. Настолько, что рано или поздно просачивались сквозь возведённую для них защиту и обретали телесность схожим с Блэйдом способом (ибо душа, привыкшая познавать мир при помощи органов чувств, приложит все усилия для создания инструмента, с коим она сумеет их использовать). Разлитая по ковчегу сила помогала душам вновь воплотиться; порой тем даже удавалось поднять восстания и хлынуть волной на знакомые территории, на места прежнего обитания. Только ясность мышления они давно утратили, а потому уничтожали на своём пути всё, что попадалось под руку. Блэйд иногда чувствовал их, ощущал их неоформленные во что-либо иное, кроме криков, желания. Люди, лисий народ… Все они страдали. Лишь видьядхара отчего-то молча витали над заливом, местом своего погребения, и не причиняли неудобств ещё живым – будто сочли зверский способ упокоения достаточным, чтобы и впрямь обрести покой. Им Блэйд не то завидовал, не то ненавидел, подсознательно понимая, кем была уплачена цена за это мнимое равновесие. Пусть даже память трещала по швам, а от попытки вспомнить тот день туманился разум, он чувствовал – за то решение сполна расплатился Инсин. А вскоре придёт очередь и Дань Фэна платить по счетам. Или же… Дофамин, как назло, подступил именно в этот миг: в миг мыслей о нём, о враге, о старом друге, о… Блэйд не помнил, о ком ещё. Пусть сила Яоши отчего-то затронула его разум не так сильно, как повреждала и продолжает повреждать разумы иных подверженных увяданию обитателей Лофу, но она всё ещё оказывала существенное влияние. Хуже всего сохранилась память о прежней жизни, будто в этом была очередная часть его проклятия – отчётливо помнить лишь свои страдания, а отголоски былого (и чужого) счастья получать в виде мельчайших вспышек, искр, всё сильней обжигающих недостижимым. От всплеска притупляющих боль гормонов в голове немного прояснилось; Блэйд, наконец, оторвал взгляд от лежащего рядом тела, почти не вызывающего тошноту, и заставил мышцы надрывно работать, усаживаясь спиной к стене. Он даже не пытался вспомнить, как умер в этот раз. Наверняка какой-нибудь Облачный рыцарь в патруле на совесть сделал свою работу, увидев Блэйда, снова поддавшегося проклятию Яоши и потерявшего над собой контроль. А там дело за малым; рутинная работа – вызвать подкрепление, совместно уложить сбежавшую из Комиссии десяти владык мерзость и вырвать из неё сердце, запечатав душу в устройство, чтобы вернуть туда, где ей следует быть. Только с Блэйдом не получилось – его-то душа всегда прикреплена к сердцу, а потому универсальный метод упокоения тварей изобилия на нём никогда не работал. Вероятно, рыцари пожали плечами, решив, что душа попалась излишне пронырливая – ускользнула у них из рук, – и плюнули на это происшествие. Мало ли ещё на свете неприкаянных душ? Разве угонишься за всеми? А сердце так и осталось лежать отдельно от тела, до тех пор, пока Блэйд не срастил его заново и не пришёл в себя. Блэйд вообще никогда более не хотел бы приходить в себя. Откуда-то со стороны послышались шаги, и на миг ему показалось, что это Облачные рыцари решили вернуться и всё-таки разыскать его душу. Затем он понял – шаги куда мягче, чем звучали бы сапоги с металлическими вставками, да и идёт к нему лишь одно существо. И наконец ему показалось, будто походка о ком-то то ему напоминает – о ком-то близком и невероятно далёком… Наруч, восстановленный вместе с одеждой на новом теле Блэйда – будто божественная магия воспринимала всё это, как неотъемлемую часть его личности, – неприятно грелся, сильнее прилипая к вспотевшей коже. Блэйд поднял глаза. Только что этот день стал гораздо, гораздо хуже. Дань Фэн стоял перед ним – стоял и пронзал нечитаемым взглядом, чуть наклонив голову и сощурив глаза. Удивлён ли он? Доволен бессилием Блэйда? Какие чувства бывший ремесленник вызывал в нём, кроме страха за свою жизнь и презрения к тому жалкому существу, коим Блэйд обратился? Почему для него – для Инсина, всё ещё умирающего внутри его тела, – так важно это знать? – Ты должен был бежать, Дань Фэн, – с трудом проговорил Блэйд хриплым, глухим голосом. Хотелось пить. Возможно, испить крови дракона, представшего перед ним. – Бежать, как всегда делаешь во снах. А не наоборот. Тот подошёл поближе – захотелось зарычать, чтобы не посмел сделать ещё хоть один шаг, – и присел на корточки. Блэйд не успел никак отреагировать; реакции притупились, а время, напротив, будто бы замедлилось, и он мог лишь наблюдать, но никак не двигаться: вина чёртового тела, безуспешно пытающегося добить само себя. – Естественно убегать, когда не знаешь природу кошмара, преследующего тебя. Может, если удастся узнать, бояться будет больше нечего? Дань Фэн едва заметно улыбнулся. По мнению Блэйда, улыбке не должно было быть места на этом лице, но его мысли, по-видимому, никого не волновали. Требовалось что-то сказать; что-то, что стёрло бы её навеки. Уничтожило улыбку, уничтожило самого Дань Фэна, а с ним и Инсина – просто так, за компанию. Инсина, рыдающего навзрыд где-то в отдалённых уголках едва живой души. Блэйд оставался глух к его рыданиям. – Я – единственное, чего ты должен бояться. Именно я принесу тебе смерть. Блэйд не был уверен, сказал ли он это Дань Фэну или Инсину. Впрочем, без разницы: жизням обоих суждено было завершиться в его руках. Может быть, этого хватит, чтобы окончательно расплатиться. – Пусть так, – не стал спорить Дань Фэн. – Я даже позволю тебе это сделать. Но сперва я хочу, чтобы мы вернулись туда, где всё началось. Вернулись? Он вспомнил? Словно бы откуда-то издалека встрепенулась надежда. Подала голос, приглушённый, будто задавленный толщей воды. Подняла голову – Блэйд поднял голову вместе с ней, – но… нет. Ни капли узнавания в глазах Дань Фэна. Ни капли признания своей вины. Блэйд и сам уже не помнил, в чём именно заключалась его – их – вина. «Троим из нас придётся заплатить», – шептал Дань Фэн в его голове. Настоящий Дань Фэн (или ненастоящий, зависит от того, под каким углом смотреть) поднялся на ноги, а затем, шагнув ещё ближе (Блэйд почти успел зарычать), протянул ему руку. Рычание застряло в горле, будто его перехватило; будто что-то запершило, перекрыло доступ воздуху, заставив разум агонизировать от невынужденной асфиксии – будто дофамина и без того было мало. Дань Фэн – Дань Хэн – протянул ему руку. Это было, как идти по пустыне, изнывая от палящего солнца. Идти босиком, по раскалённой земле, потрескавшейся от жара, прямо как собственная кожа, из трещин которой уже нечему было вытекать – ало-золотая кровь давно испарилась, и лишь сердце впустую стучало в груди, поддерживая подобие жизни. Идти, и внезапно найти источник живительной влаги – суметь зачерпнуть в ладони воды, кое-как поднести её к губам, сделать глоток… И сгореть дотла от яростного жидкого огня, спускающегося вниз по пищеводу, разрывающего уже изнутри. Блэйд судорожно вдохнул и всё-таки зарычал, резко отбрасывая в сторону эту руку, руку предателя с длинными тонкими пальцами, Инсин помнил их лучше, чем свои собственные… Нет. Блэйд спешно поднялся на ноги, невзирая на прострелившую тело привычную боль. Он хотел призвать меч; страшно хотел призвать меч, чтобы атаковать немедленно, вот только… Что-то останавливало. Что-то всегда останавливало. Почему он не решался напасть всё это время? Чего на самом деле ждал? Блэйд ведь знал, что убьёт; знал так же хорошо, как чувствовал присутствие текущей по своим венам ядовитой частицы Бога. Так отчего бы не избавить мир от Дань Фэна немногим раньше? Отчего та же сила, что предрекала грядущую смерть, оборачивалась преградой, стоило только на самом деле помыслить об убийстве здесь и сейчас? – Ты считаешь, – холодно сказал Блэйд, – что если явиться сюда и пообещать мне свою жизнь, это даст тебе право требовать моего присутствия рядом с собой? Дань Фэн. Я сам приду и вырву твоё сердце. – Нет, не считаю, – пожал плечами Дань Фэн. – И не выдвигаю никакие требования. Но я пойду туда, с тобой или без тебя. И, полагаю, ты в любом случае увяжешься за мной. Потому просто предлагаю идти вместе; ты составишь мне компанию, а я окажусь под твоим непосредственным присмотром. Блэйд сощурил глаза в подозрении. – Какая тебе с этого выгода? Не мог же он просто захотеть побыть рядом? Что он затеял? – Считай это моей прихотью, – Дань Фэн снова улыбнулся, едва заметно и вместе с тем обескураживающе. Не важно; что бы ни собирался он сделать подле корней мертводрева, Блэйд убьёт его раньше. Каждый шаг рядом с ним давался с трудом. Не потому, что движения всё ещё вызывали боль; к боли Блэйд привык. Но… Сложно было объяснить словами. Напоминало движение наощупь по тоннелю, зарытому глубоко под землёй, так, что поначалу ни единый луч света не проникал вниз. Но по прошествии времени что-то вдали всё же начинало сиять бледным золотом; только сколь не двигался бы Блэйд к этому сиянию, как бы ни пытался ускориться, оно лишь отдалялось, отползало, ускользало… И лучше бы он так и блуждал в темноте. Лучше бы он вообще больше не встретил Дань Фэна. Может быть, так не пришлось бы его снова… убивать… «Ты должен меня убить», – шептал тот у Блэйда в голове. Воспоминание или воплощённое желание силы? Была ли разница между этими двумя понятиями? Была ли разница между Инсином и Блэйдом? Дань Фэном и… Блэйд прикрыл глаза; ему показалось – ненадолго, но когда он сфокусировался на окружении, они уже шли по площади подле Возвышающего святилища. Сперва он почувствовал, как напрягся Дань Фэ… Дань Хэн. Будто из всего мира Блэйд концентрировался в первую очередь именно на нём. На его существовании, его реакциях и эмоциях. И лишь после того начинал познавать мир вне границ его тела, принимаясь впитывать окружающую информацию. Вслушиваться и всматриваться. Дань Хэна, а вслед за ним и Блэйда, привлёк голос Байлу; той, кто не должна была существовать, ибо её время прошло, но она всё равно отчего-то переродилась, вернулась на землю то ли из глубин, то ли с небес… Блэйд никак не мог взять в толк, кого же она ему так напоминает. У кого украла эти черты характера, одолжила оптимизм и веру в лучшее? Кто во всём Лофу вообще умел столь дерзко бросать вызов целому миру? Байлу делала именно то, что умела лучше всего: бросала вызов миру. Людям, посмевшим надеяться. Пребывающим в смешанным с гневом отчаянии – оттого, что их надежда никак не может оправдаться. Людям, и не смевшим надеяться. Задушенным, лишённым будущего, но не лишённым страха сойти с ума. К какой категории принадлежал Блэйд? Байлу стояла в центре площади, на возвышении, и к ней было приковано всё внимание толпы. – Только боги живут вечно, – говорила она. – Не люди. Не лисий народ. Они сходят с ума, постепенно теряя разум. Развоплощаются. Даже их души подвержены увяданию, не имея возможности раствориться в небытие. Блэйд уставился на неё равнодушно, с каким-то тупым безразличием. Но всё равно не мог оторвать взгляд; её слова о небытии, о смерти мгновенно приковывали внимание, вызывая тоску по несбыточной мечте. – Вы считаете, видьядхара другие, – говорила она. – Вы считаете, что мы перерождаемся и начинаем с чистого листа. Считаете, что если память обновится, разум останется незамутнённым. Но разве наши души при этом сохранят целостность? Разве не истлеют, вынужденные раз за разом проходить через этот бесконечный цикл? Разве мы так сильно отличаемся от людей? Дань Хэн тоже смотрел на неё, и на его лице читалось замешательство. Не удивление, нет: он словно бы прекрасно понимал, что Байлу хочет сказать толпе. Но просто не ожидал, что кто-то разделит с ним те же мысли, встанет на его сторону перед всем народом Лофу. – Мы не боги, – говорила она. – Мы не способны жить вечно. Никто из нас. Наши души не выдержат этого. Лофу превратится в гробницу немёртвых – уже превращается, год за годом, столетие за столетием. Толпа слушала её, затаив дыхание. Не смея даже перешёптываться. Словно все внезапно вспомнили о том, кто есть Байлу; вспомнили, почему она – Верховный старейшина, вспомнили, как она выбралась из проклятого залива. И внимали её речам, ибо кому теперь им было верить, если не ей? – Так почему, – спрашивала она, – мы презираем тех, кто в силах вернуть нам настоящую смерть? Почему полагаем, что вправе запретить потомкам Юйбе выполнить их долг? Боимся ещё больших разрушений? Но ведь это ложь! Мы уже увядаем. Каждый из нас. Просто не все ещё осознали это. И вместо того, чтобы осознать, эгоистично пытаемся продлить отведённые нам мгновения, забывая о всех тех, кто был до нас. Кто страдает за нас прямо сейчас. Кто давно жаждет отдыха, жаждет смерти, но не может полностью избавиться от жизни. Но мы притворяемся, что нам всё равно! Притворяемся, что проблемы не существует, если мы её не замечаем! Когда-то Блэйд уже слышал подобные речи. Слышал и купился на них, поддержал предыдущего старейшину, невольно став частью истории Лофу (пусть ныне о нём почти забыли). Блэйд пошёл за Дань Фэном, да, но разве с него всё началось?.. Байхэн. Всё началось с Байхэн, жизнерадостной и полной стремления что-то изменить. Объединившей их, таких непохожих, в команду. Склеившей их воедино, чтобы вместе служить на благо Лофу… Пока её мечты не разбились с нею вместе о дно чешуйчатой долины. Как те же самые мечты, её личные мечты, смогли возродиться в совершенно другом человеке? Или… а в другом ли? – И почему, – спрашивала Байлу, и вместе с нею спрашивала Байхэн, – мы даже сейчас смеем надеяться на последнего из рода Юйбе? Почему давим на него необходимостью стать божеством, но не делаем ничего, чтобы взаправду помочь? Почему сидим сложа ру… ой. Народ на другом краю площади зашевелился, взбудоражился, пропуская фигуры в мантиях вперёд. Байлу постаралась юркнуть в толпу, что оказалось весьма непросто, учитывая, как почтительно та перед ней расступалась. – Старейшина Байлу, – произнёс один из новоприбывших, – в Комиссии по алхимии требуется ваше присутствие. – Ага, – послышалось негромкое ворчание из толпы. – Требуется. Все тридцать часов в день. Кое-где раздались смешки. Люди, наконец, будто бы очнулись от транса; кое-кто начал расходиться, спеша отринуть наваждение и скорей покинуть площадь, кое-кто, напротив, якобы невзначай встал плотнее, создавая преграду для наставников Байлу. – Старейшина Бай… – Хватит! – резко оборвал их Дань Хэн громким, звучным голосом, заставив даже Блэйда невольно вздрогнуть. И не его одного: народ вокруг них снова умолк, застыл, словно всё происходящее застало людей врасплох. – Вы называете себя слугами и наставниками Верховных старейшин, но делаете именно то, против чего только что высказывалась Байлу. Не даёте ей принимать собственные решения. А позволяли ли вообще когда-либо? Ещё раньше, потомкам Юйбе? Или точно так же затягивали поводок на их шеях, прикрываясь мнимой мудростью? Кто на самом деле уничтожил Лофу – Бог, Верховный старейшина? Или такие, как вы? Его слушали не так, как Байлу. Не так, как Байхэн. Словно та была лишь устами Бога, а Дань Фэн, Дань Хэн – Богом во плоти. Почтение смешивалось со страхом, изумление – с тревогой. Площадь погрузилась в мёртвую тишину. А сама Байлу тем временем воспользовалась шансом и скрылась, избежав необходимости столкнуться с мудрейшими лицом к лицу. Блэйд стоял, не зная, что теперь следует делать. С появлением Дань Хэна на верхних этажах Лофу те стены, что он возводил вокруг себя, начали разрушаться кирпичик за кирпичиком. В чём заключалась правда? Что на самом деле произошло там, под корнями древа? «Но я обещаю: если я смогу, я приду за тобой», – шептал Дань Фэн Инсину. Блэйд не понимал, действительно ли он злился – или ему просто казалось, что он должен злиться?