Морфо

Тишина в уличной столовой была настолько плотной, что, кажется, приседала на плечи исполинским грифоном, мешающим под огромным весом свободно двигаться и клюющим чувствительные уши громко-острой пустотой. Королевская чета за завтраком сидела на мягких подушечках в подобии беседки среди деревьев перед низким столом из красного дерева. Спустя два месяца Тэхён постепенно стал привыкать к церемонии приема пищи здесь и любви сидеть на полу поближе к земле — в его родных краях подобным не занимались из-за постоянной влажности, но здесь было обычным делом. Стол накрыт узкой белоснежной скатертью, сервирован двумя видами супов, двумя видами тушёного мяса, запеканкой с овощами, двенадцатью закусками, но в угощениях не было ничего, что могло бы порадовать. Блюда не вызывали аппетит, холодный суп напоминал о невысказанном, о том, чем не решались поделиться. Сквозь арки и душистую хвою, где в отдалении щебетали пташки, пробивался свет утреннего солнца, заливая пол мягким золотистым светом, обещая скорую жару, но не мог разогнать густой незримый холод, витающий в воздухе взвешенными частицами. Тэхён молча сидел на своем месте, слегка даже скучая по шуткам пожилого короля, который всегда был приветлив с ним, разбавлял напряженную неловкость незатейливыми разговорами, но в последнее время заплохел и стал кушать отдельно в своих покоях. Потирая ладони о края керамической тарелки, омега будто хотел размягчить ее жесткость, старался расслабиться в компании уже нового короля, что вечно наблюдал внимательным, прожигающим до костей взглядом. Каждый звук — скрип половиц из-за шагов многочисленных служанок, поднятие ложки, звон стакана — казался оглушающим в этой неловкой тишине. Он старался игнорировать взгляды, которые словно сжигали его в своей проницательности. Слуги тоже молчаливые, незаметные наблюдатели. Чонгук, погруженный в клубок ворсисто-колючих мыслей, сидел напротив. Его лицо отражало что-то большее, чем обычное спокойствие и сосредоточенность на пище. В темных, почти черных глазах проскальзывали противоречия, которые он не решался кому-то высказать, даже признать самому. Омега иной раз раздражал даже просто присутствием, иностранными замашками и, в конце концов, притягательным внешним видом, поэтому юноша либо просто не смотрел в его сторону, чтобы не напоминать себе о вынужденной несвободе, либо долго изнуряюще нахмурено изучал, пытаясь понять собственные чувства. Этот красивый омега только его, уму не постижимо. Альфа мог взять его в любой момент, насладиться, вкусить нетронутый сладко пахнущий плод, спустить внутреннего зверя с цепи, окончательно присваивая себе меткой на тонкой шее, и отец был бы даже рад, а не сдерживал как обычно. Именно это обстоятельство, наверное, напрягало больше всего. Чонгуком, будто куколкой, играли, и, казалось, что поддайся он внутренней сущности, высвободи потаённые желания и природную горячность, порадуй отца исполнением долга, лишился бы собственной воли окончательно. Он любил отца, тот всегда старался дать только хорошее даже сквозь трудности и преодоление слабости, но в данном аспекте не желал вручать власть над своим и чужим телом. Да и стоит только посмотреть на этот загнанный в угол Ландыш! Разве так выглядит человек, желающий соития? Наверное, он должен тянуться, словно на свет, а не опускать вечно голову. Чонгук совсем не разбирался в делах любовных, ему всегда было как-то не до этого, но что-то подсказывало, что Тэхён чувствовал схожее. Насилие над собой. Каждый глоток, который они делали, вызывал ощутимый резонанс тишины, начиная с маленьких звуков, затем усиливаясь до напряженного молчания, которое облекало их, как мантией. Каждый знал, что за завтраком скрывались гораздо более серьезные проблемы, но никто не знал, как их озвучить, как развязать ту веревку напряжения, которую усиливало текущее сквозь пальцы время, как смириться со своим положением и двигаться дальше. Прерывая тишину, альфа с энтузиазмом заполнял свою тарелку, пытаясь облегчить внутреннюю борьбу. Омеги и хочется, и не хочется касаться. Есть желание позаботиться, уберечь, ведь теперь его защитник, поклялся в этом, но вместе с тем так сильно хочется оттолкнуть и никогда не видеть, чтобы перестал елозить в сердце, что-то в нём перекручивая каждый раз, когда взгляды пересекались. — Почему опять ничего не ешь? — под пение свиристели прервал молчание Чонгук, пережёвывая пищу, его голос был полон раздражения, вопреки нежной музыке птиц. Тэхён поднял взгляд, но тут же вновь опустил его на глубокую тарелку с супом, словно пытался скрыть своё запрятанное глубоко недовольство. — Как-то не хочется, — ответил он, стараясь избежать конфликта, но чувствовал, как напряжение нарастало. Чонгук, скрестив руки на груди, отставил бронзовые приборы, откинулся на спинку стула без ножек и уставился на него с явным недовольством. Жесткое выражение лица его говорило о том, что терпение лопается, как пузырик в кипящем котле. — Я попросил сделать еду, как в Аютхэ. Куксу хорош в жару. Вместо свинины положили краба. Теперь-то в чем проблема? — Тэхён нахмурился, его ладонь инстинктивно заскользила вдоль края стола, как будто искал место, где укрыться от давления темного взгляда. — Не очень люблю острое, — произнес он, с трудом сдерживая желание обороняться. — Тебе не угодишь! — вскочил на ноги король. Смотря сверху, оценил необычное молочного цвета платье, раскрытое вокруг омеги, словно лепестки, и тут же фыркнул от самого себя. У него ткани и грозная фигура были похожи больше на мощные корневища, и ему даже немного нравилась эта дополняющая контрастность, словно древо их союза, которое зародилось свадебным ритуалом, было магнолией. — На, ешь моё, — с грохотом переставил свою тарелку перед омегой, отгоняя нежные настроения. — Ты нужен мне живым. Сегодня приедут торговцы рисом из твоего края. Оденься красиво, помоги заключить сделку. И поешь уже, хватит капризничать. — Да, государь, — тихо ответил Тэхён, чувствуя, как в груди росло противоречивое чувство: отвращение и понимание. Будто и не уезжал из дома, тут тоже приказы и ожидание образа красивого украшения, классической должности, которой никогда не желал. Не привыкать. Молчание снова заволокло воздух под звуки удаляющихся шагов короля, и Тэхён, принуждая себя взять ложку в руки, почувствовал, как между ними, словно невидимый барьер, возникло что-то большее, чем просто завтрак. Это была борьба за понимание, за силу, за право быть собой каждому по-своему. Чонгук, будто заболевшее дерево, к которому подсадили чужеродный черенок через разрез, старался его отторгнуть, но не мог полностью этого сделать, потому большую часть времени сопротивлялся, терпел молча, а потом взрывался, как сейчас, теряя терпение. А омеге хотелось хотя бы где-то почувствовать себя нужным, на своем месте. К полудню в столицу прибыли торговцы, которых король ждал, памятуя о голодной судьбе бедняка. Для него этот день крепко отпечатался в груди. Чонгук желал больше никогда не слышать о борьбе за хлеб и «одну единственную картофелину», поэтому пользовался более или менее наладившимися отношениями двух стран, настраивая компас торговли в свой край. Про порыв иметь и на собственном столе больше риса, чтобы наконец-то накормить омегу, никому не говорил, даже пытался не думать. Восседая на троне из сиреневого аметиста, подпирая рукой голову, пялился в лестницу, ведущую к нему, ожидая сбора советников и омеги. Чонгук вздыхал покорёжено, путая пальцы в рыжеватых прядях, снова мучаясь от головной боли, потирая виски другой рукой. Белладонна однажды сведёт его в могилу или же этим займется трон. — Господин Сокджин из Аютхэ, — помпезно объявил кто-то с иностранным говором, Чонгук будто проснулся, понимая, что прием торговцев во дворце начался. Он расправил плечи, сел ровно и повернул голову на соседний трон, сделанный из слияния сверкающего радужными переливами опала и аметиста, подчеркивающим происхождение супруга и его переход в новую семью. Ландыш был там и прекрасный донельзя. Опять. На пепельных волосах покоился коронационный венок из цветов, а под ним на виски вместе со змеевидными косами спадали цепочки, украшенные прозрачными камнями, отражающими свет, отчего казалось, что кожа бликовала сама по себе. Светилась, как звезда. Хрупкие плечи снова открыты, а платье настолько струящееся и лёгкое, что, казалось, его фигура может раствориться в мгновение, будто облако тумана. Чонгук сделал глубокий вдох. Действительно пахнет туманом и утренней росой. Освежает. — Как приятно видеть вас в добром здравии, ваше величество, — с улыбкой начал торговец тоже белёсой наружности. У названного Сокджином светло-русые короткие волосы, а у сопровождающих его белые как снег и с густыми челками, прикрывающими глаза. Король открыл рот, чтобы ответить, и торговец договорил: — Господин Тэхён, — смотря на него. Чонгук быстро вернул взгляд на омегу, но тот будто тоже оказался удивлён. — Мы раньше встречались? Что-то не припоминаю, — ответил аютхэнец. — Нет, что вы, для простого торговца видеть принца уже большое дозволение. Вы вряд ли замечали меня в толпе, зато я вас — да, — поклонился Сокджин с уважением, приправленным желанием понравиться, от которого у короля неожиданно дико засвербело в носу, как от перечного порошка. — Очень лестные речи, — спокойно ответил омега, не поддаваясь кокетству. — Давайте лучше перейдем к делу. — Разумеется, — согласился торговец и отдал легкий жест приказа в воздух, с которым к лестнице правителя отнесли тяжелый тюк из мешковины. — Для вас самый лучший товар. Тэхён повернулся к королю, взглядом спрашивая разрешения проверить. Альфа коротко, почти незаметно кивнул, и омега встал со своего места, спускаясь вниз. Для него развязали мешок помощники в одеждах цвета того длиннозерного риса, в который приятно провалились пальцы. — Мой рис лучшего качества, собран по крупицам специально для вас, ваше высочество. — Цена? — спросил Тэхён, вынимая руку из мешка. — Транспортировка потребовала траты ресурсов, особенно самого главного — времени. Вы сами отлично знаете, как долго добираться до сюда, а с повозками тем более. Лошадям тоже нужно что-то есть и отдыхать. — Мы с его величеством государем, — выделил, чтобы подчеркнуть, что торговец общался не с ним одним, — это прекрасно понимаем. Какая цена? — слегка принудил омега, чтобы ему не заговаривали длинные уши, подгонял к конкретике. — Семьдесят пять древнерей за кило, ваше высочество, — Сокджин уже смотрел в глаза Чонгуку, который молча наблюдал, и был готов согласиться на любую цену, но тут Тэхён перебил. — Вы, должно быть, забыли, господин Сокджин, извините, не назвали фамилию… — У простолюдинов нет фамилий, ваше высочество. — Хорошо, — кивнул Тэхён, — как вы помните, моя прошлая фамилия Ким, и я знаю сколько стоит рис в Аютхэ. Ко всему прочему, вам следует называть цену в местной валюте, находясь на столь радушно принимающей вас земле, согласитесь? Переводя во флораты, получается сто, при актуальной цене в Аютхэ примерно 25. Не слишком ли вы много просите за тяготы перевозки? — улыбнулся Тэхён с легкой угрозой. — Пятьдесят вполне достойная плата. Половина стоимости покроет и налог Разлома, и издержки перевозки. Вам стоит быть благодарным за то, что наш государь позволяет выйти торговать на свои земли, ведь в Аютхэ уже расти некуда. Так что лучше вам ещё раз подумать, — Сокджин выслушал и звонко рассмеялся. — Ваше величество, вам несказанно повезло с омегой, — Чонгук, вникая с легким изумлением, добавил: «Это так», открывая, что оказывается, ему очень нравились умные омеги. — Пусть так. Для вас пятьдесят, господин Тэхён, — торговец поклонился. — Ваше величество, обсудим детали наедине? — обращаясь уже к Чонгуку. Омега обернулся, когда тот уже спускался вниз. — Спасибо, Лани, — прошептал из-за спины нежно на ухо, обняв за талию. — Дальше я сам, — и пошел вперёд, заводя разговор об обмене. У него изначально был план договориться менять уставших и наученных лошадей на новых по сниженной стоимости, а иностранных отдавать местным торговцам, чтобы его люди тоже могли зарабатывать за Разломом. Омега остался на месте, сглатывая резко набежавшую слюну, смотря в спину супругу, который редко в принципе одаривал его вниманием, а сейчас впервые со свадьбы назвал новым прозвищем, да ещё и настолько нежным, благодарным голосом, дотрагиваясь до спины. На коже будто всё ещё теплилось прикосновение рук альфы. Вопреки нарастающей жаре, в стенах замка всегда было прохладно, и сейчас фантомная ладонь с рыжими ярко-угольными веснушками будто согревала охлажденный стан Тэхёна. — Сынчоль, сопроводи моего дражайшего мужа, пока я занят, — добавил Чонгук советнику. «Дражайший муж». Тэхён, застыв, словно погасшая свеча, прикрыл глаза и глубоко выдохнул, когда тронная зала опустела. Альфа никогда не называл его так раньше, но сейчас создавал для окружающих видимость близких отношений и даже просил высший военный чин быть не более, чем охраной и петрушкой для развлечения. Указывал высокую для него ценность омеги. Чонгук наблюдателен и хитёр. Он понимал, что какие бы отношения их не связывали за закрытыми дверьми, нужно показать, что бывший принц здесь горячо любим, чтобы умело манипулировать настроением приезжего торговца, который явно к нему неровно дышал. Альфа заметил, что омега подружился с советником, хотя Тэхён не помнил попадались ли прогулки по саду с Сынчолем хотя бы раз ему на глаза. Но новый король всё видел, ожидать иного, наверное, было бы опрометчиво. — Куда бы вам хотелось пойти, ваше величество? — мягко поинтересовался. — Давай держаться поближе к государю, Махаон, — тот кивнул и последовал позади за омегой, держа руку на рукояти меча в ножнах. Рассчитывать, что омега резко понадобится в переговорах, после того как ему указали его место, было бы глупо, как посчитал Тэхён, но тоже последовал прогуляться по галерее. Король и без него справится. Он уже совсем не маленький мальчик. Правитель, ступая по уложенным брусчаткой дорожкам, с гордостью показывал роскошный сад, усыпанный экзотическими для аютхэнца цветами, которые под светом приветливого летнего солнца раскрывались в полной красоте и насыщенных оттенках. Омега из иссиня-серой тени наблюдал за его движениями и легкими гостеприимными улыбками с высоты второго этажа галереи, откуда открывался чудесный полномасштабный вид. Сначала долго стоял, опираясь на колонну с подвязанным плющом, а потом присел на подоконник, окидывая взглядом дуб, желудями которого принц кидался в их первое знакомство. Государь очень интересный эльф. В нём хотелось покопаться и сблизиться, чтобы разобраться в тонких хитросплетениях души. Кажется грозным, но справедливым, (взять хотя бы тот слух о причине потери крыльев) может быть приветливым и радушным, принимая гостей. Жаль, что своего мужа он дорогим гостем никогда не считал и уже не будет. Омега чувствовал себя немного брошенным на произвол судьбы, обделенный его вниманием, прозябающим в томлении, потому что зачем он здесь? Разве не ради наследника? Тэхён немного даже желал обрести маленькую душу под сердцем, но боялся неизвестности и во многом опасался характера короля. Что, если он не примет собственного сына, когда уже решится коснуться омеги, видя в нем только иностранца, а не собственную кровь? Что, если Чонгук, так умело надевающий маску, будет вечно «кидаться в него желудями» и никогда не подпустит близко? В детстве омега много мечтал выйти замуж, об этом лепетали все, кому не лень. Хочешь-не хочешь всё равно заслушаешься, но в глубине души слова отца были сильнее. В затаённых фантазиях, Тэхён мечтал быть кем-то бо́льшим, чем просто омегой, просто мужем, просто тенью сильного альфы, папой пока ещё эфемерного наследника. В глубине души омегой он быть не хотел. Ему казалась горькой судьба папы, который волновался не только за себя, но и за детей, беря ответственность за их будущее. Тэхён прикусил губу, смотря за разговором с аютхэнцем, который что-то отвечал королю, и свитой беловолосых помощников с отличительными чертами поклонения Всевидящему — цепях, чепцах и челках, скрывающих глаза. Наверное, ему стоит плыть по заданному государем течению, стараться не торопить и не гневать, хотя иной раз было сложно предугадать реакцию альфы. Тэхён заинтересовался им, и это, как ему казалось, само по себе уже было ошибкой. Сама мысль что могло произойти в их первую брачную ночь, если бы он поступил чуть умнее, будоражила сознание. Вкус государя он ощущал на своих губах теперь всегда, гуляя по его родному дому. Здесь всё напоминало о чуть резком, терпком запахе травы, похожей на чай для спокойного сна. Засыпая, Тэхён иногда размышлял почему после встречи с альфой в ночи так сладко спал, и пытался вспомнить что же за аромат имел король Чинхе. Его супруг. Омега проморгался, оборачиваясь на советника, чтобы перевести мысли в иное русло. — Махаон, почему у тебя такое имя? — с любопытством поинтересовался, прищурив глаза на солнце. — За заслуги в битвах, ваше высочество, — ответил королевский советник по военным делам, поднимая желтоволосую голову с гордостью и расправляя наплечники из толстой кожи. После знакомства омеги с королевской охраной Сынчоль стал одним из первых, с кем удалось подружиться. Они быстро нашли общий язык, возможность расспросить о жизни чужого края без стеснения и боязни показаться «бестолочью», как говорил отец, особенно грела Тэхёна, потому что всё ещё чувствовал себя отрезанным от общества (особенно короля), а компания служанок начинала надоедать. Альфа отвечал на заурядные вопросы без усталости, разговоры с ним были увлекательными, интригующими и динамичными. Вопреки роду деятельности, оказался настолько же приветлив, насколько выглядел. У него забавные, торчащие вперёд со шрамами круглые уши, напоминающие о низком роде и трудолюбии. Он «сделал» себя сам, выбился в высшие круги благодаря упорству и самоотверженности, а не знатным родителям, распахнутый добрый взгляд и невероятно густые брови, которые придавали лицу с острыми углами костной структуры особенной воинственности, полностью оттеняя глаза, если тот хмурился. Довольно короткая, по меркам Тэхёна, стрижка: виски убраны почти полностью, как у большинства лучников и мечников, ради удобства пользования оружием, со лба стекали пряди, похожие на отражение солнечных лучей в прозрачной воде, что огромная редкость для чинхейца. Махаон пояснил, что его папа тоже из Аютхэ, происхождение омеги, как других, его ничуть не пугало, у альфы нет предвзятости в этом вопросе, оттого с радушием помогал разобраться в извилистых коридорах замка и близлежащей территории, поясняя мелочи и рассказывая интересные факты из истории постройки или пережитые на собственном опыте. «Оттуда и необычный цвет волос», — догадался тогда юноша. Должно быть, при смешении серебряного и рыжего родился новый яркий цвет крыла бабочки, в честь которой получил прозвище. — Тебя прозвали бабочкой за заслуги? Это как-то… — Тэхён замедлился, подбирая слово. — В ваших краях не так, — продолжил за него Сынчоль, чуть улыбнувшись умильной неуверенности и нежелании ранить его высочества. — Точно, — кивнул тот, внимательно слушая. — У нас доблестные воины получают имена природы, если являются славными её сыновьями, — объяснил советник. — Я люблю своего короля, — Сынчоль помедлил, смотря вниз в сад на занятого разговором с торговцем Чонгука, затем поправил сам себя. — Обоих. Взмахивал мечом за него так, что прозвали крылатым. Это большая честь — сравнение с Богиней и королевской кровью. Омега задумчиво наклонил голову, проводя рукой по шву каменного откоса, как будто искал в нём утешение. — Любовь губит хуже меча, — произнес он, словно осознавая всю тяжесть своих слов в процессе говорения. — Но с ней клинки острее. Так, Махаон? — Вы правы, — альфа качнул головой удовлетворенно, одобряя мудрость собеседника. — Хорошая фраза. — Моего папу губит слепая любовь к отцу. За ней он не видит какой плохой человек на самом деле рядом, — тихо добавил Тэхён, опустив глаза к разноцветным кустам, словно искал среди сада ответы, как Соля смог столько лет жить с человеком, которого презирал, почему прощал многие обиды, в том числе за их общих детей, которых Хонран не жалел. Почему гладил сына по голове сразу после воспитательной порки и просил короля простить, пока Тэхёну было так больно на спине и в сердце. Почему продолжал стоять рядом, не говоря ни слова поперёк? С одной стороны да, не мог перечить королю, но скорее всего просто любил. По-своему, сквозь боль. В чувствах прагматизм, рассудительность, холодная собранность — всё бессильно. Они не поддаются пониманию, так же, как и управлению. Возможно скорректировать действия, но не эмоции. — Боитесь повторить его судьбу? — спросил Сынчоль очень аккуратно, переходя на столь личную тему, но почувствовал, что не заденет тонкую струну. Между ними возникло хорошее взаимопонимание за проведённое вместе время. — Уже повторяю, — горько вздохнул омега. — Тоже отдали незнакомцу из благородного рода ради того, чтобы быть фермой наследников. — Быть омегой непросто, — кивнул Сынчоль, пытаясь встать на место иностранца. — Но вы благословлены на чудо рождения, это настоящий дар, — попытался приободрить, ища плюсы. — Ты бы хотел быть омегой, Махаон? — Тэхён вдруг прыснул. — Променял бы меч на деторождение? — Кто знает каким бы я был омегой. Должно быть, уродливым, — шутливый ответ с целью разрядить обстановку. Тэхён рассмеялся и кинул в сторону ещё пуще прежнего оттопыривающего уши советника выковырянный крошечный камушек, который с негромким стуком отлетел от кожаного доспеха. — Ты плохого о себе мнения. У меня тоже были большие уши в детстве, и видишь, где я сейчас, — рука, обрисовывая прекрасный сад, заскользила с достоинством. — Супруг короля Чинхе. Тоже большая честь. — Уши у меня вместо настоящих крыльев, — улыбаясь, Сынчоль пожал плечами, как бы говоря, что его устраивало нынешнее положение. — Но, возвращаясь к вашему вопросу, в том разуме, что есть сейчас, не променял бы, — продолжил более серьёзным тоном, и Тэхён снова задумался, опустил голову, рассматривая трещинки на камне, ковыряя их пальцем. — И я, — Сынчоль промолчал. Желание утешить мучало его самого, аютхэнец везде будто не на своём месте. Такой грустный взгляд прямо как у папы, когда тоскливо уходил во двор в одиночестве посмотреть на дождь, наверняка скучая по Родине. Ни у родителей дома больше не место, ни в этом новом ещё нет. Нет пока ещё дома, наверное, переживал, что и не будет, омега будто на Разломе. — Вам бы хотелось научиться управляться с луком? — сменил тему он, стараясь облегчить тяготы переезда. — У нас есть омеги-лучники, это более безопасно, чем пехота или конница. Быть лучником тоже большая честь, это не зазорно. — Может и хотел бы в качестве развлечения, но я здесь не за этим, — омега совсем отвернулся в сад, тускло смотря на Чонгука. Сынчоль проследил за взглядом, посмотрел туда же. — Король хороший человек, как и его отец. Старается быть таким же. У него уже есть стержень, нужный для правителя и воина, поэтому и толстый щит, не подпускающий незнакомцев близко. Нужно время. И вам привыкнуть, и ему опустить щит. Вы полюбите его. — Надеюсь, что нет, — сизо прошептал Тэхён, потихоньку теряя уверенность, — иначе это меня и погубит. — У вас горькое представление о любви, — заметил Сынчоль, приподняв бровь. — Какое есть, — омега пожал плечами, смахнул ещё один камушек на пол, отряхнул руки и привстал, смотря в глаза советнику, задравши голову. — Мне нравится твоё имя. Я не люблю войну, но надеюсь, ты своим острым клинком защитишь нового короля так же, как старого. — Таков мой долг. — Хорошо, раз так, — согласился Тэхён, вновь наполняясь смелостью от чужого уверенного тона, стараясь не думать о плохом слишком долго, и пошел вперед по галерее. — Не хотите пройти к знатным омегам у двора? — Сынчоль поправил меч и большими шагами быстро догнал, ступая рядом, но чуть сзади. — Не слишком. Мне нравится с тобой. Король же не против нашей компании? — Ничего такого не говорил. — Тогда давай ещё прогуляемся. Солнце здесь замечательное. Спускаясь по лестнице, Тэхён, придерживая подол платья, сделал глубокий вдох чудного аромата цветов, прикрывая глаза на солнце, которое будто согревало холод былых дум, развеивая неприятный осадок утра. Выходя на первый этаж, омега с удовольствием вбирал в себя тепло чужеродной природы, которой совсем не было дела до его национальности. Солнце грело каждого, цветы распускались для всех, а птицы пели друг для друга, позволяя людям быть частью их музыки. На улице, а не в стенах замка окутывал покой, которого не удавалось достичь в разговорах с омегами у двора. — Перед приездом я думал, что буду много времени проводить с королём, а бывшие полководцы станут плевать мне в кашу из-за прошлого. И вот, я здесь уже пару месяцев, король на меня не смотрит, не разговаривает почти, а единственный с кем общаюсь — советник по военным делам. Безумие, правда? — омега усмехнулся, шагая по нижнему этажу галереи, украшенной изящными колоннами, окутанными изумрудным вьющимся плющом, но в его голосе слышалась горечь. Бегло глянул на резные детали из белого мрамора и гранита, которые отражали свет, наполняя пространство теплом, и сложил ладони перед собой, неторопливо шагая. — Большая редкость, чтобы явь шла по намеченному плану, ваше величество. На всё воля Богини, смертные не в силах предугадать её замысел. Поэтому и существует военное дело, чтобы выстроить несколько стратегий, — Сынчоль невесело хмыкнул, останавливаясь на мгновение, чтобы посмотреть на яркие цветы, которые росли вдоль дорожек. — Хотя бы одна станет выигрышной, — добавил советник, идя позади. Взглядом он окинул окрестности, наслаждаясь спокойным ветерком, чуть колыхающим локоны, елейными лучами, ароматом цветущих растений, доносящимся из сада, который постепенно открывался перед ними. Тэхён заметил, чуть замедлился, повторяя за местным, будто тоже учась у него разговору с природой, и в следующее мгновение оглянулся из-за странного ощущения, что за ним наблюдали. Чуть поёжился от внезапного холодка на коже, поэтому продолжил путь, придавая своим шагам напускной уверенности. — Странно тогда, раз был на войне против моего отца, что сейчас ко мне расположен. — Вы не виноваты в деяниях отца и не обязательно повторите судьбу папы. У Богини свой план на вас, а у меня нет зла на ни в чем неповинного омегу. Вы не похожи на того, кого встречал в битвах. — Не все здесь придерживаются подобного мнения, — Тэхён вздохнул, обдумывая бережные слова советника, смотря в сторону ухоженных клумб, и ступил к ним, обходя дорожку с королём. — Я слышал, что говорят другие. — И что болтают? — Что среди королевского двора были более достойные кандидаты, с более хорошей репутацией, а враг принесет горе. — Многие люди глупцы, ваше величество, — легкая улыбка тронула его губы, как будто он знал, что ему собирались сказать. — Откуда вы это услышали? — Не стану говорить, — бросил так быстро, как чихнул, а потом хитро сощурил глаза, грозя пальцем, и перешел на тихий подпрыгивающий тон, похожий на игру, но с опасением будто цветы способны подслушать. — Вдруг, ты случайно проболтаешься королю. Кому он поверит тогда, м? Мне или своему народу? — Говорили, что не любите военное дело, но вы довольно расчетливы. В вас тоже есть воинский стержень. — Расчет не нужен только мёртвым, а мне моя жизнь, какой бы она ни была, ещё дорога. Они подошли к краю сада внутри стен и завернули за угол, где открывался вид на раскидистые деверья, полные жизни и ярких красок, и холмистую местность, где в отдалении можно разглядеть постройки местных и скалу с площадью Коронации. Тэхён легко вздохнул, словно его охватило ощущение свободы. Не хотелось возвращаться в Аютхэ и думать о её правителе. Там его уже не ждут, радостно отдали в другие земли. Блики света в цветах Чинхе выглядели для него как мечта, которой он пока не мог достичь. Здесь нет того, к чему привык с рождения, но по крайней мере он пытался освоиться. Тэхён, смотря на скалу с мечом, вспыхнувшим в руках Чонгука на коронации, понимал, что почувствует себя полноправным жителем этого края, когда выполнит долг, назвав себя тем, кто подарил наследника. Но сегодня он решил следовать желанию короля, ждать столько, сколько будет нужно, чтобы он к нему привык, как Тэхён постепенно привыкал находиться здесь, обретая свободу от отца. — Ваше величество? — позвал Сокджин. — Вы о чем-то задумались? — Да, бывает, — улыбнулся Чонгук, поняв, что слишком долго смотрел в след уходящему омеге. — Давайте я покажу вам рынок? Там не такое активное солнце, боюсь вашим спутникам напечет голову. — Вы так добры, — торговец выглядел польщенным. — Должно быть, ваши люди сильно ценят, что король одаривает их своим присутствием, — Чонгук улыбнулся неискренне в ответ, стараясь быть гостеприимным, как учил отец, и таким же близким к народу, а сам всё думал, ступая по брусчатке, о чем Тэхён мог столько разговаривать с другим альфой. Он пользовался популярностью, имеющие глаза да увидят, насколько он был прекрасен. Дикое недовольство зародилось на зубах, поскрипывающим с неясной злобой. Возможно, это была ревность.