Морфо

Его высочество летел по коридору, соединяющим тронный зал с рукавом, ведущим к жилому пристрою, на всех парах. Он пыхтел и гневался, взмахивая руками, бросая возмущенные проклятия то в одну, то в другую сторону полукруглых арок, сквозь тонкое цветное стекло которых сочилось осеннее солнце. — Как он только посмел! Этот лорд О! У него в голове совсем нет границ?! — вопрошал Чонгук, вышагивая так быстро, что омега едва успевал перебирать ногами следом. — Он искал выгоды, исходя из слухов, — констатировал факт, стараясь как-то успокоить, а король резко обернулся, взмахнув плащом, так что среброволосый едва успел вовремя затормозить, чтобы не врезаться в него. — И оскорбил тебя, — нахмурено отрезал, явно не удовлетворённый спокойным настроем собеседника. — Тэхён, ты добрый и не заслужил такого отношения, не хочу, чтобы ты его прощал, — тот напряг плечи и подтянул их к ушам, потому что альфа взял его за запястья, прижимая к груди, говоря до страшного кровожадно с легкой, но зловещей улыбкой: — Давай накажем его? Я хочу, чтобы пожалел о сказанном. Смотря в пожар, разгорающийся в черных глазах напротив, Тэхён понял, что являлся единственным, способным переубедить всклокоченного оскорблением короля. Безусловно, тот в праве наказать своего вассала за неподобающее поведение, но отчего-то сердце зароптало пред мыслью о том, что король со временем привык бы к такому, возжелал бы большего, начал бы упиваться властью, наказаниями, как отец, и омега понял, что его задача не позволить тому случиться. Роль сдерживающего механизма? Не так уж и плохо. Всяко лучше, чем кукла. — Мне не на что сердиться, — спокойно произнёс он, расслабив кулаки, сжатые от напряжения. Пальцы нежной волной разомкнулись и погладили ткань на груди, к которой были прижаты. — Это правда, что я не ношу наследника, — Чонгук сперва смотрел загипнотизировано на то, как омега дотрагивался до его кафтана, будто старался дотянуться до чего-то гораздо глубже ткани и даже рёбер, но услышав последнюю фразу, втянул тяжелый вдох, похожий на звук расширяющихся мехов при плавке металла. Ноздри расширились, рот искривился дугой, а руки отпустили чужие. Он дернул головой и продолжил идти, нет, почти бежать, такие были большие и быстрые шаги. — Не должно ему быть дела до наследника! — почти кричал молодой альфа. — Я сам только сел на трон, мой отец ещё жив, а О уже думает только о том, куда засунуть мой собственный член! Да я засуну его ему в глотку! — омега поджал губы от удивления крепкому словцу. Хорошо, что рядом никого не было. — В таком случае наследника точно не получится, — он хрюкнул от смешка и торопливо прикрыл лицо рукой, встречаясь с едким прищуром из-за плеча. — Весело тебе? — Отчего должно быть грустно? Вы отстояли мою честь, взяв ответственность на себя, — Чонгук хмыкнул. И приблизился. Так стремительно, что захотелось назад попятиться, потому Тэхён не заметил, как оказался прижатым между стеной и королём, смотрящим до безумия испытующе. Альфа дышал загнанно, прожигая таким потемневшим взглядом, что свой удерживать попросту не выходило. — Прошу прощения… Это ещё что?! В глубине коридора кашлянула слуга. Они обернулись, и только тогда омега почувствовал, насколько близко стояли, сразу же покрываясь смущенной краской. Дёрнувшейся скулой ощутил тепло, исходящее от чужой щеки, а длинным ухом толстую металлическую серьгу в чужой мочке. Она покачнулась, вызвав дрожь при новом касании. Нет, он точно сходил с ума. Это всего лишь кольцо из титана, однако принадлежавшее самому невообразимому альфе в целой стране, даже в двух, на целом острове. Всего лишь серьга, которая легким касанием холодка заставила вздрогнуть и задержать дыхание. Это даже не касание его собственной кожи… Дотронься Чонгук до него по-настоящему сейчас, омега, наверное, умер бы на месте, потому что сердце заходилось в неспокойной пляске, а кончики острых ушек стали дергаться. — Государь, вас хочет видеть ваш отец. — Сейчас подойду. Оставь нас, — строго потребовал тот. Дождался, когда служанка, не смея поднимать глаз от пола, удалится, и вернул внимание омеге. Тот смотрел заколдованно, чуть пугливо, очаровательно огромными глазами с густыми ресницами, будто подведенными неведомым порошком, делающим их особенно замечательными при подобном открытом взгляде. Король изучал его, бегая от одного светло-карего пятнышка у зрачка до другого, и заметил крошечную родинку на нижнем веке. Смотрелось, будто пылинка упала или небольшой угольный кусочек застрял меж ресниц. Тоже очаровательно. Эти глаза в принципе имели над ним чудную силу — могли заволочь в свои путы надолго, что не оторваться, а родинка стала как новый островок средоточия внимания. Он поставил себе галочку в голове, что сегодня снова нашел что-то новое и удивительное в супруге и склонился над его ухом, шепча: — Теперь ты понимаешь почему нужны метки? Не все одобряли этот брак. Убедив народ в любви, нам будет проще управлять теми, кто всё ещё не доверяет твоему отцу. Мой хотел мира, я сохраню то, что он построил. — Метки — это полумера, государь, — тоже негромко ответил. Вопреки серьёзной теме момент казался чрезвычайно интимным от тёплого шепота на ухо. — Ни они, ни ребенок не остановят жадные языки. У людей есть причины не любить моего отца. Даже у меня самого они есть, — более грустно и задумчиво завершил мысль, поэтому Чонгук отстранился, чтобы лучше вглядеться в лицо. — И что ты предлагаешь? Убить твоего отца? — Тэхён вскинулся испуганной ланью, упёршись затылком в камень. Венок из твердых цветов впился в скальп, но он почти не чувствовал боли. — Тогда на наших землях наступит мир? — Я совсем не это имел в виду… — А что, если правда убью? — чуть наклонил голову Чонгук. — К примеру… — выдержал небольшую паузу, чтобы дотронуться до светлого ушка, кончик которого опустился от эмоций, — за тебя. — Не надо так говорить, мой государь. Вы сами сказали, что хотите мира. Чонгук застыл жестоким взглядом над дрожащим голосом, раздумывая о чём-то не совсем понятном обычному человеку. Тэхён ни на шутку испугался и, к своему стыду, обнаружил, что в большей степени за судьбу супруга, чем собственного отца, слушая убийственно тонкую, пронзающую тишину, напрягающую острыми иглами тело пуще прежнего. — Ты такой смешной, как я раньше не замечал? — вдруг разразился гоготом альфа, вгоняя в немалый ступор. — Если снова начнется война, и я убью твоего отца, его место просто займёт твой брат или любой другой родственник после него. Ничего не закончится с его смертью, только наоборот усугубится, поэтому и нужен был наш брак. Для политической стабильности. Потому что по-другому надолго мир не получается сохранить, — пояснил он, будто несмышлёному дитятке. Омега готов был отдать душу Богине прямо там, подобные ухищрения с нервами выше его сил, тем более в ситуации, когда король практически вжимал в стену своим отнюдь немаленьким телом. Тэхён выдохнул через нос с прикрытыми глазами, кивая, хотя внутренне готов был обидеться, что просто смешно в его положении. На удивление, альфа словно почувствовал, переместил руку с уха на подбородок, чтобы приподнять и приласкать большим пальцем, как бы успокаивая. Погладил изгиб челюсти, скользнул по горлу вниз и отодвинул невысокий воротник блузы, чтобы полюбоваться собственной, уже фиолетово-заживающей работой. — Можно мы попробуем снова? — голос в миг стал до ужаса нежным и трепетным. — Когда тебе будет не так противно. — Мне не было противно, — отозвался Тэхён всё также тихо и гулко сглотнул, вдыхая практически с поверхности кожи альфы загустевший запах терпкой горной травы. Аромат насыщенный, дерзкий, нагло продирающийся внутрь, чуть режущий пазухи и настолько же бесцеремонный, как и его обладатель. — Кривился так, будто собираюсь тебя задушить. — Это страшно — получать метку на всю жизнь. Но… вы были нежны, мне было приятно, — признался вдруг, прикрывая глаза от ласки, млея под касанием королевской руки, которая вновь погладила по бархатной щеке, а сам её обладатель улыбнулся. — И мне, Лани, — на грани слышимости назвал уже любимым цветочным прозвищем, от которого мурашки побежали по шее. Чонгук выпрямился, когда Тэхён поднял свою руку к его, и чуть отстранился, поправив одежду обоим, вынося вердикт: — Только ты будешь сидеть подле меня. Ты — мой законный супруг, я клялся перед взором Богини. Она проклянёт меня и любого бастарда, если нарушу слово. Никто не займет твоё место. Лучше бы О думал, как следить за своими землями и не вытаскивать колышки разломных людей, — альфа отошел на шаг, чуть поклонился и с поцелуем в руку сказал: — До вечера. Буду ждать.

***

— Как прошла встреча? — Чонгук упал на стул рядом с постелью, тут же с недовольством фыркая: — Лорд О соизволил поздравить со свадьбой. А потом предложил руку своего сына. Он оскорбил Тэхёна, значит меня и вас тоже, отец. — Уверен, Тэхён снёс это с честью, — Джонхван спокойно прикрыл глаза и глубже провалился в подушку, ничуть не разделяя настроя отпрыска. — Теперь я вижу, что у него её больше, чем у некоторых лордов. — Поучись у него и береги, Чонгук. Омеги Аютхэ — самые умные на всех известных землях. О чём бы ты сейчас ни думал, не стоит рушить отношения с лордом О. — Так каждый олух сочтёт, что оскорблять короля в порядке вещей, — не согласился наследник. — Северянам всегда спускалось больше, чем остальным. О — первый, кто защищает столицу от Разлома, а за ним и чужеземцев. Тэхён, как сын Хонрана мог выйти пустоголовым, но Богиня наградила его Соля. Ты был ещё слишком мал, чтобы понять, но именно Соля помог остановить последнюю войну, — юный альфа крепко нахмурился. — Не могу сказать, что и сейчас понял. — Сын… — вздохнул почти обреченно Джонхван. — Омеги играют гораздо более значимую роль, чем ты сейчас думаешь. Кто успокаивает пыл альфы, когда он готов убивать неугодных? Кто видит его в самом уязвимом состоянии, а после ободряет и вселяет уверенность, не прося взамен ничего? Кто нашепчет ему, расслабленному, перед сном нужные и от того самые сильные слова? Это всё омеги, Чонгук. Они — невидимая сила и тыл, который альфы должны оберегать, как они оберегают наших детей. Это огромная мощь, которая может как погубить, так и возвысить. Я выбрал для тебя Тэхёна не просто так. Он будет хорошим спутником по жизни, если имеет хотя бы крупицу того ума, что имел Соля в его годы. Соля был посланником мира, дипломатом, в котором нуждался свет. Приехал ко мне тайно, чтобы договориться о перемирии, а после каким-то образом образумил того маразматика Хонрана. — Раз он такой хороший, как вообще допустил войну? — встрял промеж рассуждений. Чонгук снова ощутил себя на бесконечных уроках истории, где повторяли одно и то же, а сейчас неожиданно что-то из ряда вон выходящее. — Снова плохо слушаешь, — пожурил, намекая на многочисленные побеги принца с занятий в детстве. Отец постоянно припоминал это, пускай Чонгук и давным-давно подрос. — У Соля только родился Тэхён, когда началась война после великого голода. Люди Хонрана обнищали, и он снова попытал наглость взять чужие, более богатые земли. Ты думаешь, что альфам на троне тяжело живётся? А каково омегам, которые присматривают за слюнями королей, после ещё жертвуют своим здоровьем и воспитывают наших детей. У них у каждого на одного ребенка больше, чем у альф, поверь. Только со своим любимым омегой можно показать слабость. Они сильнее нас, поэтому ты Тэхёна береги. Прислушивайся к тому, что он тебе говорит и не допускай второго Разлома, — покивал Джонхван, подглядывая одним глазом в сторону. — Как он появился-то хоть помнишь? — Помню, — пробурчал новый король. — Расскажи-ка, сказку на ночь, — Чонгук приподнялся, чтобы укрыть родителя одеялом. За окном теперь смеркалось быстрее, осень накрывала золотистым одеялом деревья, города и людей, подготавливая к долгому холодному сну. Желтоватый свет ложился опавшими листьями на грудь бывшего короля. — Легенда гласит, что раньше Аютхэ и Чинхе были едины. Наш остров жил в благоденствии и процветании. Все общались на древнем диалекте и были одним народом, а вокруг росли только густые леса. До тех пор, пока Аютхэ не разгневали Богиню, отвернувшись от неё к железу. Она прокляла этот народ ударом молнии, который раздвинул почву, образовав горы на нашей стороне и низменность на их, а в середине трещину с болотами, через которую благословленные не могли бы общаться с железными. От удара молнии по краям острова у Разлома затопило земли. С тех пор он похож на картах на женскую талию с пупком в центре, чтобы железные не забывали кто настоящая сила в этом мире. — Омеги ближе всего к Богине, запомни. На тебе ответ за страну, Чонгук, но на Тэхёне теперь ответ за тебя, а это страшнее. Спроси потом у него как эту легенду рассказывают в Аютхэ. Уверен, по их мнению мы хитростью отобрали более богатые земли, заставив страдать. — Спрошу. Спасибо вам за этот разговор, отец. Мне теперь стало яснее, — он умолчал, что уже держал томик сборников легенд Разлома и обеих стран в своих покоях. Ещё тогда удивился, что даже в книгах, не то что на устах у каждого народа мироустройство в глазах отличалось. Аютхэнцы передавали друг другу, что отличались от Чинхе с самого начала, их неприязнь просто в крови. Вот так просто, война по привычке. Чонгук зачитывался, желая лучше понять край супруга, но теперь осознал, что ключик к пониманию как ему действовать дальше в их отношениях находился не в книгах, а совсем рядом. Отец заплохел, когда больше некому было согреть его сердце и унять слабость. Без своего любимого омеги обмельчал душой, а Чонгуку раньше казалось, что это альфы сильный пол и должны защищать слабых. На деле они больше других нуждаются в руке помощи от более нежного, ласкового, трепетного. Юный король только сейчас понял, что свадьба была ему на пользу, а не в насилие и наказание. Отец хотел, чтобы ему было легче справиться с престолом. Вдвоём. — Спите крепко, — поцеловав отца в лоб на прощание. Ему тоже не доставало главного омеги в жизни — папы, поэтому он понимал чувства бывшего короля. — Прости, что никогда не мог поддержать так, как ты нуждался, сын. Надеюсь, у тебя появится тот, кто сможет сделать это, — услышал Чонгук у самих дверей. Не нашелся с ответом, поэтому кивнул, скрылся в коридоре и поднялся в свои покои, чтобы собрать вещи на конную прогулку с омегой. Теперь уже хотелось стать к нему ближе. Лани оказался лучше, чем о нём думалось. Добрый, рассудительный и соглашается с любой идеей нового короля, идет ему навстречу, а не противодействует. Даже собственное тело готов отдать, чтобы помочь. Чонгук постарается быть достойным его доверия. Постарается стать надежным плечом, на которое не страшно опереться.

***

— Как сделать так, чтобы он побыстрее ко мне привык? — спросил Тэхён, стараясь тоже приблизиться к белому жеребцу, который периодически шугался, но проницательный взгляд Чимина его немного напугал. Иногда казалось, будто этот омега некий заклинатель над животными — все его покорно слушались, доверяли. Или чародей какой, знающий о людях все их секреты. Такие у него иногда были понимающие всё на свете глаза. — Это сейчас о коне? — Что? — опешил консорт, чуть покраснев. — Конечно, о коне, о ком ещё? — Вы… ты, — исправился конюх, памятуя о просьбе стать другом. Чимин не был против, однако для него было в новинку, что эльф просил о сближении, несмотря на невообразимо далёкие статусы. Тэхён ему казался вырезанным из уже привычного пейзажа Чинхе, он словно больше подходил нравам Разлома, где люди не пекутся о происхождении. Туда сбегали в поисках новой, лучшей жизни, потому взято за правило, что становились равными друг другу. Даже правитель Разлома жил среди всех других в обычной хижине, ничем не отличающейся от остальных, а не в королевском замке. По крайней мере так было тогда, когда омега уезжал. Первый правитель Разлома договорился с королями, сделав болотистые земли свободными и демократичными, а после его смерти это место занял тот, о ком не хотелось вспоминать. Поэтому-то омега и уехал, — никогда не задумывался о судьбе вот таких одомашненных животных? — Что ты имеешь в виду? — Тэхён подошел чуть ближе в ответ на поманившую его руку, держащую поводья. — Они ведь растут со своими семьями, у них есть братья, родители, но их забирают из места, которое считали домом, и отдают в другой. Появляется новый хозяин, который делает что захочет, не всегда животным с ним везёт, но они всё равно со временем прикипают, проникаются, считая новой семьёй, хотя и со страхом. Покажи, что ему нечего бояться, что ты ему друг, а не враг, — Чимин зашарил в сумке на поясе и протянул морковку. Омега принял её, осторожно предлагая коню, что с удовольствием захрустел угощением, чем, конечно же, порадовал. Тэхён с улыбкой встал поближе, наглаживая светлую гриву с несколькими случайно разбросанными по шее косичками, прямо как и в его волосах. Сейчас убрал косы в аккуратную прическу на затылке, закрепленную серебряной спицей, только две тонкие прядки спадали около длинных ушей, невольно акцентируя на них внимание. Платье подобрал более плотное, дабы не замерзнуть осенним вечером, но всё ещё до неприличия длинное и не слишком погожее для конной поездки. Корсет раздражал, сковывал движения, словно грязло меж зубов жующей лошади. Челюсти Грозы ходили ходуном, но не имели полного простора действий — Тэхён понимал это чувство. Корсеты были похожи на удила, которыми отец его направлял и контролировал, и здесь те всё ещё не пропали. — Я тебя не обижу. Какой ты красивый… разве можно тебя обижать, ты же божье создание, — лелеял конскую гриву Тэхён. — Знаешь, Гроза? Мы немного похожи. У меня тоже раньше был другой дом… — в глубине конюшни щелкнул затвор загона, и ореховые глаза направились туда, чтобы тут же заметить приближающегося огромного черного монстра. Мрак был настолько красивым и величественным, насколько и пугающим, словно подыгрывал образу короля, сложившимся в глазах омеги. — Что ты делаешь? — Его высочество скоро придёт, нужно подготовить Мрака, — пояснил Чимин, выводя тяжеловоза фризской породы на воздух рядом с Грозой. — Откуда знаешь? Ещё слишком рано, он сказал прогулка вечерняя. — Просто знаю… — Чимин, ты провидец что ли? — усмехнулся омега. — С такой уверенностью говоришь, — тот пожал плечами, молча поправляя покрывало под седлом, украшенным вязью узоров. — Уже готовы? — послышался знакомый голос за спиной с характерными шагами, побрякивающими ножнами. — Молодцы. Как раз хотел пораньше выехать, пока солнце ещё не совсем село. — Мрак в вашем распоряжении, — холодок пробежался по коже от этих слов, сказанных человеком с как будто бы даром предвидения. — Принеси ещё фонарь — поедем в лес, — конюх поклонился, и скрылся в одной из дверей ближайшего склада, а король окинул взглядом фигуру супруга. — Не замёрзнешь? — тихо сказал Чонгук, подойдя ближе. Сам он одет в увесистую куртку с темной кожаной отделкой на воротнике и предплечьях, вырисовывающих изгибы крыльев, перьев и тонких бороздочек, и высокие сапоги до колена, в которые заправлены плотные штанины. — Не волнуйтесь за меня. — Не указывай мне, Лани, — усмехнулся король. — Хочу и буду волноваться, — он мотнул головой, подталкивая к седлу, намекая, что поможет забраться. Тэхён вложил руку в его, обжигаясь теплой кожей и таким редким касанием. Вставил ногу в стремя, пока Чонгук держал подол, не позволяя тому задраться, и, когда омега взял поводья в руки, отошел чуть в сторону, оглядывая с расстояния, заключая: — Ты одет крайне неудобно для нашей поездки. Великолепно. И чего ради он вообще старался? Выбирал кружевную манишку под горло из великого множества прекрасных уборов, надел ненавистный корсет по совету служанок и мастера нарядов, укутался в несколько слоёв подолов и толстой расшитой парчи, убрал волосы в красивую спираль на затылке, чтобы король, которому так хотелось понравиться, высказал своё высокое государево «фи»? Словно Тэхён не подготавливался битый час, желая произвести впечатление. Какая же всё-таки дурость — пытаться ему понравиться, у альфы в голове свои законы, которых омега не совсем понимал. Чимин протянул принесённый фонарь, государь принял его уже с высоты всадника, и дёрнул узду. Конюх стоял, будто осиротевший, провожая томным взглядом животных. Ему словно каждый раз было тяжело отрывать от сердца скотину — с каждой любился крепче, чем с людьми. — Холода грядут, — предупредил он напоследок, насквозь глядя в глаза наезднику Грозы, которой гладил нос, и отпустил в путь, провожая взглядом. Слушая цокот копыт, скрип отворяющихся высоких ворот и их мерное закрытие слугами, думалось только о предречении, о его возможном значении, которое Чимин, разумеется, не пояснит, как и в прошлый раз. Тэхён стал размышлять над появлением этого омеги в своей жизни. Он такой светлый и мягкий пирожок из рисовой муки, что хотелось сразу сблизиться, но вот такие зловещие фразы настораживали. Быть может, он ему пришел, как посланник, помощник, что гласом Богини укажет лёгкую дорогу и предупредит о недоброжелателях. Лорд О не обязательно таков, однако о нём предупреждал омега в прошлый раз — стоит присмотреться к обоим. — Красиво, — вывел из мыслей негромкий низковатый голос, льющийся дивной музыкой струнных по ушам-флейтам. — Вы что-то сказали? — Говорю, одет неудобно, но красиво, — пояснил Чонгук, тут же отвернулся в другую сторону, пряча лицо туда, где закат распалял огниво на редких пожелтевших деревьях, и омега улыбнулся. «Не зря». — Желтый закат говорит о скором холоде, — протянул тоскливое. И он туда же. Может быть, Тэхён всю эту ведунью приблуду только надумал, а чинхейцы просто считывали знаки природы, которым он ещё не научен. Как знать. Он постарался отвлечься и погрузиться в слияние с лесной тропкой на краю холма с обрывом. Чонгук глубоко вдыхал и выдыхал, будто медитируя в процессе, ехал верхом с закрытыми глазами, словно объединяясь с конём воедино и показывая пример. Омега сделал так же, глубоко набирая свежий воздух в легкие. Кони шли по вытоптанной дорожке, которую окаймляли густые рябины, тополи и клёны с одной стороны, иногда веточками задевали волосы, а с другой закат танцевал красками за закрытыми веками. Не заметно было даже как свет совсем исчез за горными камнями на линии горизонта, и король зажег фонарь. На душе разлилось спокойствие и умиротворение, которое ничто, казалось, не могло нарушить. С наступлением сумерек и углублением в чащу то тут, то там повыскакивали лесные звери: мелкие грызуны и птицы. Шебуршали в густых листьях, ныряли в норки и бежали следом за конскими копытами. Мышки попискивали среди травы, верхушки рябин сгибались под весом спелых ягод и поющих свиристелей, поклёвывающих красно-рыжие плоды, а королевские кони и их наездники были словно частью и одновременно только лишь зрителями природного дыхания. Нравилось вот так молча наслаждаться осенней песней леса, чинхейцы учили одним своим присутствием, и Тэхён думал, что действительно становился к ним ближе, лучше понимал, слышал, чувствовал. Ветка в паре метров впереди скрипнула, с неё сорвалась объемная крылатая хищница, налетая острой стрелой куда-то в траву у подножья. Сова почти бесшумна, но от этого более страшна. Схватила добычу, пролетев совсем рядом, едва не задевая Грозу крыльями, и лошадь сильно напугалась, встав на дыбы. Виновница услышала иступлённое ржание, улетела в другую сторону со своей жертвой, пока Тэхён едва держался в седле, цепляясь в мощную шею руками. — А-а-а! — невольно прокричал он, боясь упасть. — Тише, тише… — протянул руку Чонгук, стараясь успокоить. — Как назвал? — быстро кинул наезднику. — Гроза-а, — протянул тот, вытягивая поводья, изгибаясь со всей силы в спине. — Тише, Гроза. Тише, мальчик, не беснуйся, — белый конь встал на все ноги, тяжело дыша, а Мрак будто бы и ухом не вёл, спокойный до невозможности, поэтому Чонгук без страха оставил его одного, слез, встал рядом, что в принципе опасно делать перед испуганной лошадью, но альфе не было страшно. Именно потому жеребец внимал ему, приложившему лоб к переносице с короткой светлой шерстью. Раздутые ноздри пыхали паром, а альфа гладил животное по округлым скулам и ресницам, заставляя закрывать веки. Через несколько мгновений конь уже был в порядке, и король достал шоры для глаз, чтобы не обращал лишнего внимания на боковое зрение. Вокруг статной, широкоплечей фигуры альфы будто расступались деревья, ему подчинялись и все звери. Он смотрелся настоящим правителем этих мест, настоящим королём. Свиристели пели громче с каждым его шагом к зардевшейся рябине. Тэхён заметил, что рядом с ним частенько летали эти птицы, словно путали рыжеватые волосы и веснушки на руках с ягодами рябины, что так любят. Чонгук прошёл чуть вперёд и подобрал с земли несколько обломившихся веток и листьев красочного дерева. Рябиновый. Яркий, огненный, красивый, но горький на вкус. Альфа собрал два небольших букета и с улыбкой снизу вверх протянул один своему спутнику. — Благодарю, — растерялся Тэхён, принимая ценный подарок. Каждый знак внимания, каждая улыбка этих сильных рук и мягких губ согревали сердце. Он держал букет в руках, боясь убрать за пояс, в сумку или за узду, чтобы не потерять крупицу королевского внимания. — У меня есть один вопрос, может быть, ты поможешь мне с его решением? — сказал Чонгук, вновь продолжив путь. — Всё, что в моих силах, — согласился Тэхён, внутренне удивляясь такому порыву короля, словно что-то в нём быстро переменилось за один день. На сердце нахлынуло ощущение чуть морозного, но свежего ветерка, который охладил натянутую и раскалённую докрасна струну их отношений, сближение в глубине души радовало. — У границы накаляется конфликт с разломными людьми. Этот человек… что б его… не хочет меня слушать. Что правитель Разлома, что северные лорды, никто не хочет уступать и прекращать грызться за выдернутые колышки. Сначала в одном месте метр не поделят — крестьяне дерутся, потом в другом — то же самое. Я писал Мину, но он и слушать меня не желает, говорит, мои лорды виноваты, это я за них отвечаю, а своих людей он ограничивать в этом вопросе не будет, потому что Разлом специально отделили и будут его защищать. Как вот мне быть? — Господин Мин всегда был упёртым, государь, поэтому его и выбрали разломные люди. — Тот ещё баран… — выругался Чонгук, а Тэхён улыбнулся. Северные лорды, короли обеих стран и правитель Разлома, как ни иронично, все невозможные упрямцы. — Боюсь, что беды не миновать, если так продолжится. Не хотел обсуждать это сегодня, потому что не нашел решения, а лорд О и так вывел из себя. Вздёрнуть бы его… — Думаю, он понял, что с вами лучше не шутить, — альфа цокнул и смотрел упорно вперёд, пока попытки решения возникшей проблемы заполоняли разум обоих. Король доверился — нужно не подвести. — Конфликт ведь растёт из-за сложного рельефа, правильно? — рассуждал вслух. — Колышки, очерчивающие границы, тонут в болотах, а люди так и не могут договориться где их ставить заново. — Всё так. Сначала в нашу сторону перекос, потом в их, и так годами. — Может, вам следует сосредоточиться не на договоре с людьми, а природой? — альфа нахмурился, повернув голову и фонарь, освещая лицо спутнику. Его выражение стало более серьёзным, а искры в глазах сверкали, как звёзды на тёмном небе, омега весь сам по себе как путеводная сверкающая звезда. — Я имею в виду, что стоит проложить дорогу, которая будет ясным разграничением, или же засыпать болота, а где проходят горы — прорубить. — Как у вас, аютхэнцев, всё просто, — рассмеялся Чонгук, в голосе его слышалась лёгкая издёвка. — Может вам и не жалко под себя пейзаж менять, а мне вот жалко. Нет, рубить никто ничего не будет. Дорога — ещё куда ни шло, но что-то мне подсказывает, что её разрушат ещё до конца строительства, потому что люди не готовы мириться с переменами. — Так вы не говорите для чего она, будьте хитрее, — король склонил в вопросе голову. — Знаете, я довольно часто в последнее время захожу в королевскую библиотеку, там есть роман, в котором говорится, что на Разломе магия особенно сильна. Энергия будто вырывается из болот светлячками. Есть поверье, что те — духи утонувших путников, их Богиня направляет домой сквозь туманы и помогает другим не заплутать. Наверняка там много верующих, но храмов и статуй я не видел, когда проезжал. Подарите правителю Разлома большой колокол для алтаря, да настолько огромный, что пришлось бы строить новую дорогу, чтобы его перевезти. Так покажите своё уважение, сыщите расположение и заодно очертите границы насыпями для железных опор и рельс дороги. Глаза Чонгука были на грани высекать искры радостью и восхищением. Эту мысль однажды можно было бы осуществить, как будто сама природа им подсказывала, как найти выход из ситуации. Тэхён, как отец и сказал, был его спасением. — Почти приехали, — уронил вместо благодарности. Показывать истинные чувства страшно, в них такая жестокая уязвимость, а король больше всего боялся оказаться слабым, но Тэхён понял — задумка пришлась по вкусу, и улыбнулся сам себе. Они зашли в глухую чащу, где ветви склонялись, словно порталом вокруг дороги. Синеватый туман прополз меж древних стволов к величественной статуе Богини со сложенными крыльями и длинными ушами, стоящей в окружении папоротников и последних отцветающих растений, а за ней, будто под охраной, виднелся не то храм, не то склеп из мрамора с низкой крышей. Чонгук спрыгнул с коня, привязал его к толстой ветке, опустившейся до самой земли в поклонении, поэтому Тэхён повторил и следовал рядом в любопытствующем ожидании услышать пояснения их приезда. — Мы приехали помолиться? — не выдержал он, вглядываясь в задумчивое лицо альфы. — А ты сильно верующий? — Как и все, должно быть, — пожал он плечами. — М-м, хорошо. Будешь молиться вместо меня? — Чонгук приблизился к статуе и возложил букет к её ногам на пьедестале. — За вас буду. А вы не молитесь? — Больше нет. Богиня не любит слушать меня, больше её не тревожу, — альфа сложил руки на животе и тоскливо смотрел в лицо каменному изваянию, подняв голову вверх. Мимика выражала спокойствие, смирение, но вместе с тем, глядя на прекрасные черты Богини, её длинные уши и чудесные крылья за спиной, внутри возникало чувство надежды на лучшее. Наверное, такими должны быть все религиозные статуи, однако конкретно эта вызывала особый трепет. — Тут, честно сказать, не место для молитвы, а памятник моему папе, — Тэхён резко оторвал взгляд от камня, смотря большими глазами на короля. — Отец велел высечь его лицо и наделить крыльями, которых никогда не было, чтобы охранял склеп, где спят мои предки. Некоторые горожане молятся здесь, но я вот никогда. Здесь было моё любимое место для пряток от занятий в детстве. Никому и в голову не приходило, что могу убежать так глубоко в лес, да ещё и к фамильной усыпальнице. Так меня ни разу и не нашли, — он усмехнулся горестно. — Думал, что здесь, с папой, до меня не доберутся учителя и бурмозубы. — Спасибо, что показываете ваше безопасное место, — Чонгук повернулся. Хотелось, чтобы муж стал его частью, — для меня это очень ценно. — Нам же необязательно быть врагами, правда? Пусть и состоим в ненавистном браке, — Тэхён пытался выдержать зрительный контакт, но опустил глаза, ему самому брак уже не казался ненавистным. — Мне подумалось, что так быстрее подружимся. Тем более в свадебной клятве было «мои предки теперь наши общие». — Не знаю, что могу дать взамен на ваше доверие, — прошептал на грани слышимости. — Не надо. Главное, ничего не отбирай. Юноша приблизился к памятнику, погладил ему ступни и приложился к ним лбом, поправил букет из рябины, а затем поманил рукой к огромному дереву в отдалении, у корней которого нашлись небольшие дощечки, прибитые к стволу. Окинув взглядом целиком, омега заметил дом на дереве. Не слишком аккуратный, доски все разного размера, цвета и текстуры, будто ворованные, но выглядел крепким. Имелся пол, импровизированный забор и небольшая крыша. Альфа потянул легкую улыбку, смотря на собственное творение, обозвал его лаконичным «шалашик», пояснив, что смастерил где-то в десять лет после смерти папы, поэтому домик постепенно покрывался мхом, а древесина теряла цвет под влиянием времени. — Заберёмся? — задорно спросил он, улыбнувшись во все свои травоядные зубы. Вставая следом к хлипким дощечкам, по которым альфа уже заметно упрыгал вверх, омега неоднозначно повёл плечами, проклиная на чем свет стоял спицы, сжимающие живот, что мешали даже нормально согнуться, не то что по деревьям лазить, словно белка. — Чего там копаешься? — Чонгук спрыгнул с высоты, заметив замешательство, и раздраженно прыснул: — Говорил же! Неудобно будет, — он взял омегу за плечи, развернул к себе лицом и быстро отстегнул петельки от небольших пуговиц верхнего слоя платья, а Тэхён так опешил, что даже сдвинуться с места не мог, только иступленным выражением лица наблюдал, как король его раздел до корсета и оглядывал с разных сторон. — Завязки сзади? — получилось как-то глуповато кивнуть, и юноша встал за спиной, тут же поддев ногтем ленту, развязывая. — Бес бы побрал эти шлёвки и банты… — бубнил ругательства, высвобождая из клетки. Тэхён вздохнул так, будто до этого не дышал вовсе. Свобода. Что может быть лучше? Чонгук торопливо, но с заботой обогнул руками его талию и вынул с одной стороны кружевной панцирь, сложив многократно, всунул, будто торчащую палку, себе за пояс. — Ну вот, — удовлетворённо расправлял он складки на платье, задерживаясь на изгибах тела. — Так-то лучше. Да, ведь? — заглянув из-за плеча в лицо омеги, что таял от каждого прикосновения и глупенько покивал. Королю показалось недостаточно. Он присел спереди и стал оценивать ширину подолов, раскрывая и так, и сяк, не сковывают ли и они движения тоже. Не нравилась длина, поэтому он скрутил их все в толстенный узел сбоку, открыв вид на кожаные остроносые сапожки. — Корсеты — мучение, да? — завёл разговор, вставая на ноги. Проницательность у короля в крови. — Всегда так считал, — кивнул омега и на пробу согнул ногу в колене, покрутил носочком с улыбкой, едва не срываясь в пляс. — Зачем носишь их? Это же жутко неудобно, — альфа подошел к лесенке снова и поставил руки Тэхёна на дощечки, давая понять, что страхует. — Королевских нарядов мастер говорит, так будет красиво, — «и вам понравится». — Чего-о? — протянул Чонгук с земли, и тоже пополз наверх. — Ты же первый омега королевства! Скажешь одно слово, и завтра все будут ходить в одних портках, уверяю. Не бойся командовать, это же твоё тело, тебе носить. Другие должны равняться на тебя, а не ты на них. — Не думаю, что мои слова имеют такой большой вес, государь, — засмущался Тэхён, чуть кряхтя, закидывая лодыжку на деревяный пол домишки. — А я вот думаю! — Чонгук чуть подтолкнул, помогая вкатиться на небольшую площадку под крышей и сам прытко подтянулся на руках. — Надо тебе почаще выходить в свет и знакомиться со знатью и народом, — отряхнулся он и сбил пыль ещё с платья спутника. — Пусть тоже привыкают, а коль не будут уважать, станут иметь дело со мной, — слова прозвучали крайне твёрдо и убедительно, поэтому омега застыл на месте, боясь сдвинуться и нарушить столь ценный момент, когда сам король пёкся о его благополучии, о комфорте. Он разве заслужил? Чонгук же прогулялся по помосту, перекинулся через низкий самодельный заборчик и нашел среди ветвей соседних деревьев какие-то небольшие незнакомые аютхэнцу плоды. Сорвал, обтёр о грудь, надкусил один из трёх, что держал в пальцах, и протянул несколько из другой руки. — На, очень вкусные, — предложил он. По виду были похожи на сливу или алычу, а на вкус словно сладкая груша. Тэхён встал рядом, любуясь видом свысока на горные хребты, густые леса и лучи почти полностью ушедшего рыжего чинхейского солнца. — И правда вкусно, — широко улыбнулся в ответ, и король завис. То была самая сладкая улыбка для него. Пока смотришь, ветра останавливаются, и на душе собирается спокойствие, она счастливым изгибом мягкого лунно-белого света озаряет мир в кромешной темноте. Прекрасная. Вечерняя прогулка стала переломным моментом. Последним хорошим событием, что запомнил за прошедшие несколько суток. Дни после потянулись одним большим неподъемным ломтём сала, размазанным по лбу, стекающим мерзким жиром по глазам. Чонгук последним запомнил только квадратную улыбку, а после не видел за пеленой дней, света, ночей и людей, только слышал слова соболезнования и пожеланий «быть сильным». Все только и делали, что говорили быть сильным. Не понятно было откуда доносятся голоса. Только стоя над хладным телом отца, понял, «спите крепко» были последние ему слова. Джонхван ушел спокойно, во сне и без лишнего шума, в противовес тому, как жил. Колокола рыдали тяжелыми ударами. Столица погрузилась в траур. Ленты, до этого украшающие дома, спустили в память по любимому правителю. Тэхён видел состояние супруга, тот стал похож на призрака совсем без эмоций, поэтому сам выступил с площади Коронации перед народом, сообщив о великой потере. Спустя трое суток прощания наступил тот самый страшный день. Проводы в последний путь здесь тоже отличались от всего привычного и родного. Омега был готов поехать к морю, чтобы отдать тело воде, но здесь огромная процессия устремилась в глубину леса. К месту, куда хотел вернуться в совсем других обстоятельствах. Чинхейцы провожали ушедших четырьмя стихиями. Землёй, погружая тело к корням, запуская круг жизни вновь, огнём, воздухом и водой. Когда погребение в фамильном склепе было завершено, Чонгук во главе огромной толпы в белых ханбоках из крапивы, освещал путь к реке факелом. Позади несли луки, стрелы с маслеными наконечниками и лодку, в которой лежал увядающий венок бывшего короля. Было очень холодно, совершенно неожиданно выпал снег раньше положенного, он в принципе редко выпадал здесь, а сейчас прилег белым покрывалом на ещё не засохшие кусты и траву, словно природа тоже плакала и провожала, сама облачилась в траурный белый. Музыканты играли на глюкофонах, вторя каплям, срывающимся с лиц, хористы завывали, будто ветра надвигающейся холодной зимы. Тэхён шел рядом с королем, сочувствующим взглядом окидывая его ничего не выражающее лицо, и стал искать в толпе Чимина. Холода пришли. Чонгук запустил первую огненную стрелу в воздух, что упала в лодку с венком, плывущей по реке. Лучники натянули тетиву, огненные стрелы градом обрушились на воду, и музыка смолкла. Кто-то продолжал стоять, провожая взглядом огниво, а кто-то, как король, сорвался с места, расходясь по домам. Тэхён тенью следовал за угрюмым альфой вплоть до дверей в его покои. — Позвольте зайти с вами? — нарушил молчание он. — Мои покои только для меня, — холодным, грубоватым тоном ответили ему. — Мне позвать кого-то другого? Кого-то, кто ближе вам… — замялся перед широкой спиной и профилем, отвёрнутым от него, подбирая слова, — чтобы не быть одному. — Мои покои только для меня, что в этом непонятного?! — король оскалился, будто пес, защищающий единственное, что у него имелось — свою конуру. — Тогда пойдемте ко мне? Он обернулся с прищуром, вглядываясь в сочувствующее лицо. На него все так смотрели. Так тоскливо, зубодробительно противно, ведь каждый подобный грустный взгляд будто рушил защиту и напоминал о слабости, о том, что должен, наверное, что-то чувствовать за бронёй стойкости. Невозможно уже на это смотреть. Чонгук прошел по коридору и вошел в чужую комнату, как в свою, лишь бы куда-то сбежать. Хотелось бы, чтобы можно было на минуточку сбежать и из своего тела, чтобы внутри перестала так ныть и нагнивать рана, не дающая покоя и подрывающая банальное самоуважение. Настоящие альфы не должны плакать и грустить о ранах. — Вы можете рассказать мне, что чувствуете. Отпустить печали, поплакать, — тихо начал Тэхён войдя в комнату следом, зажигая свечи по периметру. В темноте не видно было, но теперь понятно, что то темное пятнышко на столе, к которому Чонгук подошел, было вазой с веткой рябины. Несколько ягод упали на стол, а листочки подсыхали. Многое теперь «подсыхало» и в нем самом. — Альфы не должны плакать, — твёрдо ответил он, притрагиваясь к веточке. — Я никому не скажу. Давайте вместе поплачем? — омега завершил своё дело, поставив подсвечник у кровати, и присел на неё. — Нет. — Тогда просто прилягте рядом, — он откинулся на изголовье, уместившись среди объемных подушек, — будем вместе не спать. Отдайте мне свои печали, а я их выплакаю за вас. — Я должен быть сильным. Я — король, — вторил отцовским словам, вложенным с детства. Чонгук напоминал, пояснял, стоя в середине комнаты с таким ощущением, словно один в целом необъятном поле. В груди давило, сужалось, царапало, жгло что-то тяжелое. Такое, что даже руки поднимать невмоготу, но никто не должен об этом знать. — Печаль не делает вас слабым, только напоминает, что вы всё ещё живы. Не отрекайтесь от неё, она тоже нужна, ведь без таких чувств потом невозможно сполна прочувствовать радость. Вы будете очень сильным, если примете её существование в сердце, — альфа нахмурился тёмными бровями-пиками. Тэхён странный. Сначала что-то умное скажет, а потом как выпалит сущую пустословицу, что совсем не понять. — Ладно, — буркнул и сел на другую сторону кровати спиной к говорящему. — Откиньтесь. Хотелось зарычать, но тело дубовое, с трудом двигалось, да и голос едва подчинялся. Он присел поглубже, как попросили и опёр спину на изголовье. — Хотите, я поглажу вас по голове? — Не хочу, — как всегда непробиваемая упрямость. — Так будет легче. Вы сами говорили пробовать новое и привыкать. Вечно от своих чувств нельзя бегать, иначе никаких чувств не остаётся. — Что ты такое говоришь вообще? — Просто попробуйте, — погладив себя по белому подолу ханбока. Чонгук кусал губу, хмурясь, и всё-таки положил голову на ноги омеге, держа всё ещё не расцепленные руки крестом на груди. Упал, словно бревно или железная балка, ухом на колено. Тэхён видел это напряжение в каждом действии и слове. У короля челюсти весь день были так сильно сжаты, что на скулах желваки играли и, наверное, уже болели. Он старался расслабить, помочь, успокоить как мог, но ощущать тяжесть дум альфы на своих коленях оказалось невообразимо трудно. К нему хотелось прикоснуться, забрать боль, но он будто обжигал холодом льда. Ладонь несмело дотронулась до медных волос, и Чонгук вздрогнул, что отдалось и по всему телу Тэхёна. Небольшая косичка свисала по шее, надетые на неё оранжевые бусины поблёскивали, отражали танец свечи, и омега решил дотронуться до них сперва, чтобы оба привыкли. По очереди, медленно, тягуче снимал каждую бусинку, укладывал с тихим стуком на соседнюю тумбочку, растягивая движения. Следом принялся распускать косичку также неторопливо и, когда дошел до её основания, запустил пальцы в волосы, поглаживая. — Мой папа часто гладил меня по голове, когда я плакал, — трепетно произнёс, поправляя рыжеватые прядки. — Я раньше много-много плакал, а папа успокаивал. Вот так. Становилось легче. — А мой папа умер, — как в гонг ударил заявлением Чонгук. — Заболел, — омега застыл рукой над его головой. Напряжение всё ещё было слишком сильным. — Отец теперь тоже. И крыльев у меня больше нет. И брата, как у тебя, никогда не было. Я один остался, — будто бы бесстрастно перечислял, посылая ножи в своё и чужое сердце. — Можно я буду с вами? Я, конечно, не из Чинхе, но нас связала Богиня четырьмя стихиями. Вам так не будет одиноко? — Чонгук повернулся, на секунду посмотрел снизу вверх, моргнул быстро пару раз и спрятал глаза в складках одежды. — Только ты теперь моя семья, Лани. Ты и дядя Хосок, — бубнил он в белую ткань, рукой прихватывая ещё немного. — Не держите в себе. Тут никого нет. — Мне стыдно, — глухое. Он зарылся носом в чужой ханбок и стал мотать головой в отрицании. — Вам нечего стыдиться. Чувства — то, что делает нас живыми. — Думаешь, я когда-то смогу снова что-то почувствовать? — Попробуйте. Без плохих эмоций невозможно насладиться хорошими. Не держите в себе. Попробуйте поплакать, — он стал очень тяжело дохать, периодически цепляя ткань пальцами и тыкаясь ей в глаза. — Не получается. Давно уже не плакал, хотя слёз в моих днях предостаточно. Каждый день пью кубки, наполненные ими со всей страны. Каждому нужно как-то помочь, но многие противоречат друг другу. Как тогда быть? Я не умею. Я не справлюсь без отца. — Уже справляетесь, вы всё выдержите, — переубеждал отчаянную, вырывающуюся по крупицам боль. — Вы очень сильный, главное верить в эту силу. — Нет, я слабый и одинокий, — Чонгук съёжился и будто стал меньше в размерах. — Только и делаю, что нужно для большой страны, для тех людей, которые во мне нуждаются, а сам ничего не имею. Они возвращаются ночью к своим близким, а мне больше не к кому. Такой большой замок, но тут стены опустели. Какой смысл быть королем, иметь всё это, если мне даже поговорить не с кем? Я будто не человек вовсе, а только «государь». — У вас есть я, — погладил по покрасневшему уху омега. — Вы всегда можете прийти ко мне поплакать, когда устанете быть сильным. Вы очень сильный, вы мужественно выносите трудности. Вы прекрасный король и станете ещё лучше, — альфа затрясся и немного будто заскулил. Резко поднялся, смотря красными глазами со слипшимися ресницами и вскинулся к омеге, обнимая того за шею. — Прости меня, прости, что был с тобой груб, — всхлипнул безнадёжно мучительно. — Мне не хотелось брака, но ты не виноват в этом. Ты тоже не хотел, а я злился на тебя. Прости, прости меня, — его голос быстро загнусавил, а руки двигались как оборванные бумажки. Он разбился, как ваза, в обнимающих нежных руках. Плач был интенсивным. Болезненным, наполненным смесью облегчения и горя. — Ничего страшного. Всё хорошо, — Тэхён гладил по голове, прижатой к его шее. — Вы только не держите в себе плохое, пусть оно выходит со слезами. Чонгук плакал так истошно, что часто задыхался, захлебываясь в эмоциях и лавине, налетевшей на него. Напряжение уходило, оставляя горечь пережитого как тоскливое послевкусие. Накатывали воспоминания, и с каждым вдохом, стараясь уже успокоиться, он срывался сильнее, но чувствовал как душа высвобождалась из клетки. Эмоциональный катарсис поглотил его и выжал до последней капли. Слёзы прорвались сквозь плотину, снеся с ног, но принесли очищение и способность выдержать тяжесть нового одинокого мира. Тэхён был рад быть рядом и принимать боль на себя. Забирать её, чтобы Ему становилось легче. Он прилег чуть пониже и уместил бесценную ношу на груди, поглаживая по голове, пока свечи не догорели. Чонгук так устал, что уснул, будто погас сквозь слёзы, утыкаясь носом в сладкий успокаивающий туман. — Спите крепко, мой рябиновый, — протянул омега, когда дыхание стало более размеренным, гладя по мягким прядям на затылке, пропуская пальцы сквозь них. Это было так интимно. Словно откровение, словно король раскрыл для него собственную грудину и вывалил сердце в руку. Всё что оставалось — сберечь, согреть и поглаживать, заставляя продолжать биться. У Чонгука рот приоткрывался, и Тэхён думал, что он один видит его таким. С распухшими веками, солеными струйками на щеках и растрепанными волосами, которые без конца приглаживали. Тэхен танцевал тенями, смотря на их слепленное воедино тело на стене. Они поделили ночь на двоих. Тэхён стал той поддержкой, которой никогда не доставало мальчику, слишком рано ставшим взрослым. — Я уснул у тебя, — первое, что сказал король, промаргиваясь, и нелепо одёрнувшись. — Уснули, государь, — поддакнул, протирая глаза с рассветом. — Тэхён… Лани. Спасибо тебе… За то, что не спал со мной. И что поспал тоже. Мне было приятно проснуться не одному. — Приходите, если станет одиноко. Мне тоже иногда бывает, — Чонгук хотел бы предложить приходить к себе тоже, но отчего-то не смог. Что-то ещё сдерживало, так что он неловко спрыгнул с кровати, поклонился глубоко и ушел, а Тэхён остался там, смотря на пятнышко на своей одежде, образовавшееся от давно сдерживаемых слёз. Это самые горькие слезы в его жизни. Полноводные реки слабости от самого сильного и удивительного альфы в его жизни.