Husband material

— Пф, — смешок срывается с губ, стоит Субину позади запнуться о красный ковролин, покрывающий деревянные половицы церквушки. Ты не оборачиваешься, но даже так представляешь его надутые губы. Предугадать реакцию после стольких лет общения не составляло труда, как и собственную, когда его руки чуть подтолкнули сзади, — напряжение в месте, где касались холодные из-за прохладной ночи пальцы; неясное чувство смущения и узел в грудине. Давно пора бы привыкнуть. Оконная мозаика ловит свет луны, окрашивая стены в лазурный, иссиня-черный и оранжевый. Помещение будто не трогала тьма, она назойливо стучала в окна и двери, но изгонялась светом — даже сейчас на полу у рядов по центру стоят электрические свечи. На подмостке, где стоят аналой и скрытый позади алтарь, тоже горят одинокие огоньки — свечи в светильниках давно заменили на лампочки, но те быстро перегорают от постоянного использования. Сейчас церковь погружена в приятный полумрак, позволяющий представлять себе некоторую скрытность, но отбирающая при этом преимущество в манёвренности. Отводишь руку назад, предлагая её Субину, и тот легко переплетает пальцы в столь знакомом дружеском жесте. Держание за руки — это хорошо, безопасно. Знакомая территория. Ладони у него широкие, чуть мозолистые, но по-особенному успокаивающие. Личность Субина диктует, что он по всем параметрам должен быть крохотным, обхватываемым, словно желейный мишка гамми в руке, но высокое и неохватное тело, кажется, ему требуется для вмещения всей внутренней доброты и заботы. Субин, как сказали бы в комментариях чьего-либо поста, грин флаг, bf material. Husband, даже. Помимо этого, правда, ещё он был дураком с отсутствием понятия «хватит»; гигантом, умеющим казаться меньше своего размера; читателем, оставляющим книги на половине пути и не стесняющимся осуждать других придурком. В общем, твой типаж. По правде говоря, не то чтобы вам необходимо красться — время за десять, работники ушли ещё до семи, а Субин так и вообще помогает своему дяде, присматривая за церковью ночью в свободное время и получая скромную плату, которая позволяет выживать стажеру с мизерной компенсацией труда. Когда он просветил, что проводит ночи в столь таинственном для атеистов месте, просьба посетить её сорвалась с языка без какого-либо контроля. И каким бы Чхве ни притворялся паинькой на глазах начальника стажировки, профессоров бывшего ВУЗа и работников бухгалтерии, под этой личиной он оставался собой — непослушным и азартным, жадным до веселья, если его правильно развести. Уж на что у тебя и получалось его развести, так только на это. Бог знает насколько — или узнает теперь, раз тебе подумалось об этом в церкви? — очевидной ты была последние две недели в своём поведении и намёках. Все шутки чаще сводились к флирту и, обычно не-такая-уж-и тактильная с Субином, ты стала позволять ему задерживать прикосновения, продлевать ощущение тепла поперёк рук, талии и ног, если вдруг вам удавалось выбраться в «домашнюю» закусочную. Он всегда любил касания и жаловался на их недостаток — в шутку, конечно. Все знали, что в каждом слове Субина есть только правда. Ему не хватало лишь твёрдости в том, чтобы на чём-то настоять, если это касалось личных границ. Субин всегда отличался развитым эмоциональным интеллектом, в обычном, правда, кажется подкачал. Трясёшь головой, отгоняя мысли. — И почему я иду спереди? Разве не ты мой гид? Путеводная звезда-а-а… Тот закатывает глаза, — улыбка призрачно касается пухлых губ, — равняясь сбоку и, разъединяя ваши руки, раскрытой ладонью вновь проходится по спине, подталкивая вперёд. Пальцы у него запретно длинные, ладони того хуже. В особенности потому, что хватаются за что угодно. Всегда, везде — одновременно осторожно и уверенно, нежно и усмиряюще. Господи, услышь и помилуй! — Тише. Смеёшься: — Кто нас услышит? Бог? — Ты богохульница. — Удивил… Исправь меня, святейший! — и флирт уже не кажется чем-то неловким в разговоре. Субин не запинается ни чуточки: — Искупать в святой воде? — Я приняла душ 30 минут назад, когда ты вдруг вздумал осведомить меня о том, что будешь так рад тут видеть. Вода была прекрасной, кстати. Так что не заставляй меня жалеть. Устремляешься вперёд, подальше от загребущих ручищ. Субин фырчит где-то позади. На нём привычные серая толстовка и коричневые штаны, в атмосферу этого места он вписывается ещё хуже, чем ты в летнем платье, что накинуть наспех было легче, чем искать джинсы. Пусть большинство светильников и испытали модернизацию электричеством, запах свечей — расплавленного воска, — всё равно забивает ноздри. Делаешь пару глубоких вздохов, стараясь привыкнуть. Подмосток довольно низок, поэтому подняться на него удаётся без проблем, и потому ты игнорируешь двухступенчатую лестницу поблизости, к которой с приподнятой бровью направляется Субин. Проводишь пальцами по книге, лежащей на аналое, и бросаешь заинтересованный взгляд назад — парень уже склоняется сбоку. — Библия? — Гениальные умственные способности. — Интересно, сколько на ней микробов? — пропускаешь шпильку. — На тебе больше. — На тебе больше. Где уважение к старшим? — Пф. Именно из-за возраста на тебе их побывало больше. — Но ты больше, так что, чисто теоретически, разница в возрасте компенсируется площадью их распространения… — Ты звучишь, как Тэхён, — качает головой тот. — Ты уж определись. — А что определяться: как я и сказал, гениальные. Морщишься, отворачиваясь. Это ничего не значащий диалог, но он помогает заполнить тишину. Библия под руками пожелтела от времени, тут и там виднеются капли воска на страницах и пара закладок между страниц. Надписи в ней ожидаемо на латинском. Разворачиваешься, округляя глаза и щёлкая пальцем: — Я слышала, что воздержание должно вдохновлять! Представляешь? Хотя мне вот больше вдохновения даёт хорошая др- Рука поверх губ обрывает фразу на полуслове. — Т-с-с, — опережает возмущения Субин, быстро отступая назад, пока вы не оказываетесь за шторой, прикрывающей алтарь. Места на нём достаточно, чтобы парень смог забраться туда с ногами и с тобой вкупе. Поднимаешь вопросительный взгляд, с трудом расправляя задравшееся платье, и тот жестом указывает на ухо. Замираешь, прислушиваясь. Тихий шорох заставляет пропустить вздох, и ты придвигаешь глубже, ближе к грудине Субина. Плохо ли, если вас увидят? А что подумает повёрнутый на приличии дядя Чхве? Всего-то пригласили пройтись по закрытой церкви — подумаешь!.. Это, впрочем, пусть остаётся тайной. В какой-то степени дядя был довольно сносным, но по большей степени выводил из себя. Не терпящий возражений, категоричный католический отец, который исправно молится по утрам и засыпает ровно в восемь — сейчас он уже два часа как должен видеть сладкий сон. Кроме него здесь работал хор, уборщик и пара работников на полставки. Никто из них не додумался бы посетить церковь в это время. Хмуришься, откидывая голову назад и осматривая столь же напряжённое лицо Субина. — Кто?.. — шепчешь едва различимо. — Не знаю, — выдыхает тот в ответ. Ситуация — сюр, тянет на плохой анекдот. Передёргиваешь плечами, выбирая для опоры расставленные по сторонам от тебя бёдра Субина, чтобы выпрямиться и развернуться в ограниченном пространстве между его ног. Стоит, по крайней мере, выглянуть в щель между двумя алыми шторами, сейчас скрывающими вас от чужих взглядов. Дощечки под коленями неприятно скользкие, пропитаны не отмывающимся за столько лет воском — круглая конструкция, на которую капали им и устанавливали свечи. Алтарём он считается довольно условно. Крамольная мысль, проскочившая в голове на этот счёт, заставляет покраснеть и ускориться в попытках выбраться. Чувствуешь его руки чуть выше запястий, вынуждающие остановиться и посмотреть назад. «Куда?», вопрос одними губами. — Проверю. Пусти. Не тут-то было. Субин лишь тянет к себе. «Нет», мотает он головой, ловя недовольный взгляд, пальцы вдруг смыкаются чуть выше локтя. — Но… Тот прикладывает палец ко рту, не давая закончить. Кусаешься в ответ, из-за чего тот с шипением оттягивает руку, и вновь отодвигаешься, практически успевая долезть до шторы, когда он перехватывает тебя поперёк талии, отчего съезжаешь по его груди вниз, падая на задницу. Звук проехавшейся по полу от потери равновесия обуви точно выстрел в тишину. Приподнимаешься на руках, отрывая оголённые бёдра от холодных деревяшек алтаря. — Холодно- Ничего не говоря, тот лишь приподнимает тебя выше, просовывая собственные ноги меж твоими и усаживая на себя. Если кто и был там, за толстым материалом алой ткани, то уже точно услышал бы уже ваши препирательства. На секунду ты присмирела. Всего на секунду — ровно столько ушло у мозга на анализ положения, в котором вы оказались. О. О, это плохо. Стараешься сдвинуться с мёртвой точки, чуть отодвинуться от шпарящего тепла, исходящего от чужого тела и греющего спину через лёгкий материал платья, но руки Субина не дают уйти далеко, сжимая, словно удав — жертву. И что-то с похоронным звоном падает в желудке, когда постепенно отслеживаешь все участки тела, где соприкасаетесь: грудина со спиной, его бёдра и твоя задница, руки поперёк талии, способные обернуться вокруг; огненное в вечернем воздухе дыхание, задевающее ухо и кусочек плеча, — потому что он всё ещё хмурится, смотря на тебя сверху вниз, — посылает мурашки по позвонку. Ты вдыхаешь — он выдыхает. Его грудь наливается воздухом, а ты выдыхаешь в ответ. Словно пара лёгких на двоих. Вот когда всё идёт наперекосяк. Ты привстаёшь, надеясь лишь отдалиться, — он жмёт тебя за бёдра ниже. Не сдерживаешь писка от ощущения холодного металла ширинки поверх трусов — он выдыхает сорвано в шею. Вздрагиваешь в хватке, поворачиваешь голову, чтобы извиниться. Но у Субина никогда не имелось фильтра, предельно честный в потребностях и желаниях, — он вдруг встречает тебя поцелуем. И всё рушится. Рука, мгновенно появившаяся на щеке, кажется до комичного огромной, но ты не находишь причин смеяться, жмурясь и поддаваясь навстречу. Полуразворачиваешься в его неослабевающей хватке, ладонь сама находит чёрные, не тронутые химией волосы, которые разливаются под пальцами, точно вода. Его губы мягкие, тёплые, чуть горьковатые, будто до этого он пил пиво в подсобке. Субин горячий и отзывчивый под прикосновениями, настоящий, отвечающий на им же инициированный поцелуй так, словно тоже… тоже… Кровь в жилах вскипает тем ярче, чем раскованнее становится поцелуй. Всё вдруг становится на свои места и ты вздрагиваешь, безуспешно пытаясь приподняться выше. Выдыхаешь, позволяя углубить поцелуй, стоит ему чуть надавить большим пальцем на щёку. Нет ничего важнее сейчас, чем его язык, задевающий твой; чем желание быть поглощённой. Поза неудобна, поцелуй не скоординирован и ты всё задеваешь его зубы, но тому, кажется, совсем нет до этого дела — Субин едва слышно мычит, рука покидает твоё лицо и движется к низу живота, направляя и заставляя вновь сесть на него вплотную. Чуть тянешь его за волосы, не болезненно, но заметно, и тот хнычет в поцелуй, точно его ударили — звук, от которого напрягаются все мышцы в животе и хочется свести колени; действию этому мешают только ноги Субина, всё ещё заставляющие тебя полусидеть-полулежать на нём. Поцелуй становится всё хаотичнее, интенсивнее. От разжигающих движений языка и укусов острых зубов, оттягивающих нежную кожу губ, ты поневоле начинаешь задыхаться. Сжимаешь его волосы чуть увереннее, прерывая поцелуй и открывая шею уязвимо. Субин не сбивается с ритма, тут же покрывая её мокрыми следами, мгновенно превращающимися в укусы. Кожу под уверенными движениями зубов и губ раскрашивает, ты уверена, ежесекундно — лёгкие уколы боли заставляют тебя выгнуться, оттягивая пряди, зажатые в кулаке, уже без умысла на оное, но тот лишь шипит, неумолимый, его бёдра под тобой толкаются вверх, выбивая из груди нечёткий всхлип. Тогда-то ты и замечаешь — чёткая линия его члена, упирающегося через ширинку в твою задницу. Блять. Блятьблятьблятьблять- — Не знала, — с трудом выговариваешь, пока Субин покрывает мокрыми поцелуями шею в местах, где только что проходился зубами, — что для этого всего-то надо попасть к тебе в церковь. Не боишься, что нас услышат? — Тогда будь тише, — мурлычет тот в шею, одна из его рук поддевает твои трусы: самые обычные, тёмно-синие, но не снимает и даже не стягивает, вместо этого проходится рукой по коже под ними. Непривычная прохлада побуждает отдёрнуться, заёрзать на месте, но ты напрягаешься, подавляя это желание и отводя взгляд вверх, натыкаясь на прямой и открытый субинов. Он покраснел; пленительный в том, как глаза его заволокло дурманом, губы — распухшие, искусанные твоими усилиями — чуть приоткрыты. Сама отмечаешь, как лицо затапливает краской, и вновь льнёшь к нему, на этот раз аккуратно и на грани невыносимого нежно, в попытке избежать взгляда на его лицо, увидеть там ответы, к которым не готова. Потому что не касаться его становилось всё сложнее, физически больно, и поцелуй выходит робким, невинным, тихим обменом дыхания. Рука его двинулась дальше, ниже кромки и лобка, сдвинулась с центра и задела напряжённую внутреннюю сторону бедра. Бельё под напором растянулось, тканья неприятно отстала от места, где успело возникнуть мокрое пятно, из-за чего ты нахмурилась и недовольно промычала в поцелуй, стараясь сдвинуться и получить столь необходимое трение. Внутри всё пылало, словно ты была оборотнем, в которого ввели серебро и оставили страдать, а Субин — полная луна, дом, зовущий к себе. Но у него имелись иные планы. Другая его ладонь мягко высвободила твою ослабевшую руку из волос, сгибая вместе со второй в локте, и тут же обернулась вокруг, отрезая возможность двигаться. Мышцы под кожей у него напряглись, будто он боялся твоего сопротивления, — но ты была покорена им ещё до того, как он смог это осознать, — и вены проявились пуще прежнего. Сглатываешь, ощущая расплывчатый трепет внизу живота, оттеняющий пылкое возбуждение. Сколько раз преследовали эти ведения во снах, сколько раз ловила себя на долгих взглядах на прогулках, а к реальности готова не оказалась. Сама ты в обычные дни не тратила на подготовку много времени — желание всегда скорее походило на большую волну, затопившую с головой, которую хотелось смыть как можно быстрее. И если до этого тебя не покидала привычка свести ноги, закрыться, то сейчас раскрываешься навстречу прикосновениям, пока лицо находит изгиб его шеи. Он бросает играться с ногами, рука находит путь из-под трусов на них, шершавым пальцем проходится по полоске губ, тут же добавляя второй и надавливая по сторонам, прижимая ткань ближе и позволяя ей намокнуть ещё сильнее. Но он не задерживается на месте, лишь собирает просочившиеся излишки смазки, тут же двигаясь в сторону другого бедра, пронзая кожу влажным холодом. — Ты собрался… — соскребаешь мысли в кучу, — собрался меня пытать? Изучаешь анатомию? — Забавно, — хмыкает тот хрипло в волосы. — Даже так ты не можешь замолчать. — Ты не сделал ничего, что отбило бы у меня дар речи, — заламываешь бровь. И тут же жалеешь о сказанном. Ведь это не ты командуешь рукой, мгновенно останавливающей свой путь, прежде чем двинуться дальше. — Мне остановиться? Это Субин держит вожжи, его ладони исследуют кожу вокруг, его палец давит на вход через ткань трусов. — Нет, — выдыхаешь без боя. — Нет, нет, нетнетне- — Как у тебя теперь с речью? — довольствуется он, улыбка слышит в шёпоте. — Побудешь тихой? Киваешь, не доверяя голосу, и парень целует висок в качестве награды. — Умница. Чтоб его. Его, и невовремя налитые свинцом руки, подавляющие любое движение, даже когда он снимает наконец с тебя трусы — те застревают из-за позы чуть ниже бёдер и Субин безжалостно их рвёт, придурок. И приподнимается вместе с тобой, оттягивая собственные штаны с бельём. Поза выходит неудобной и он почти роняет вас обоих в процессе, но выглядит настолько по-дурацки охваченный собственным триумфом, что ты находишь себя за глупой улыбкой. На кончике языка крутится вопрос, — с каких пор ты стал таким? — но слетает с губ только надрывный вздох, тут же заглушённый в его шее, стоит ему усесться, позволить налитому кровью члену упереться в тебя спереди. Хнычешь, пытаясь сдвинуться, но обречённая на провал. Субин приподнимает подол платья, прижимая его вместе с руками. Но вместо того, чтобы войти, он направляет головку к клитору, собирает смазку и не прекращает пытку, двигая её круговыми движениями, прикрывая ладонью с другой стороны, пока ты полностью не принимаешь судьбу, расслабляясь в хватке, хотя не заметила даже, когда успела напрячься. Рука его ускоряется, трение о клитор и складки становится всё сильнее, жёстче. Голова у тебя начинает кружиться от непрекращающейся стимуляции, взрывающей что-то в груди. — Субин, Субин, подожди- Я так- Я- Тот словно и желал этого услышать, хватка поперёк усиливается, пока он лишь набирает скорость. Косишь взгляд вниз, там, где вы соединяетесь, но и без того ощущаешь, как напрягается живот, как растёт огонь у входа и сжимается всё внутри, в то время как головка его члена из раза в раз затрагивает самую чувствительную точку. Знакомое тепло, плотное, набирающее давление глубоко в тазу. Зажмуриваешь глаза, тело словно натягивается, и мгновением позже вдруг кончаешь, горячая пелена проходит по всему телу от головы до пят. Глушишь протяжный стон в его шее, кусая губы практически до крови. На глазах от глухого чувства унижения выступают слёзы — или от удовольствия, несмотря на страх быть застанными. — Боже. Субин хрюкает тебе в уши, рука его не останавливается, улыбка озаряет самодовольное лицо. — Я тут. Тяжело дышишь, ощущая, как нега постепенно сменяется болью, но недостаточно, чтобы останавливаться или сказать ему. — Нас не могли не услышать, — выдыхаешь ты, не чувствуя рук, но зато явно ощущая, как по вспотевшей шее катится капля пота. — Не могли, — со смехом соглашается Субин. — Но… — Но?.. Тому хватает совести неловко отвести взгляд, когда он произносит: — Это была просто крыса. Открываешь рот, поражённая, но не успеваешь ничего придумать: секундой позже ты уже не сидишь на Субине, а стоишь на коленях, его собственные — единственная опора перед тобой, за которую ты успеваешь схватиться, прежде чем тот тянет тебя вниз. Вздох покидает лёгкие, заменяясь лишь дурманящим давлением снизу, пока тот уткнулся лбом тебе в спину и медленно ввёл один палец внутрь. Они плотнее твоих, намного длиннее. И Субин в сексе такой же, как с едой: тщательный, но неаккуратный, ладони сминают мякоть бёдер то с излишней силой, то практически отпускают, позволяя контролировать темп. Но ты ещё не успела отойти от предыдущего оргазма и шока, ноги от дополнительно фрикции дрожат, воздух не доходит до дна лёгких, сердце бьётся где-то в виске. Палец, второй, третий — постепенно пытка превращается в бесконечный поток стонов от неги, заполняющей тело, как туман. Когда пальцы наконец сменяются пустотой, а после — чётко направляющей рукой, ты вздыхаешь с облегчением, однако и оно длится недолго, когда давление снизу оказывается не менее подавляющим, головка растягивает стенки, точно намеривая пробурить дыру. Он всё движется, глубже и глубже, пока не доходит до мест, до куда не могли достать пальцы. И каким-то образом не останавливается, пока ты не чувствуешь, что вот-вот сломаешься вдвое, готовая отказаться от этой затеи, как он останавливается. Хватаешься влажными ладонями за материал его брюк, стараясь стабилизироваться, пока Субин проводит своими по твоей спине, скрытой материалом платья, и вдруг собирает её в кулак. Прохлада воздуха лижет кожу бёдер, почти болезненно кусает там, где вас двоих успела запачкать смазка. — Ты же… — затихаешь, оборачиваясь. — Чист, да? Субин не выглядит впечатлённым. — Как вовремя ты об этом подумала. Но! — прерывает он тебя, — да, я чист. Ты? Киваешь, ощущая румянец на щеках. Какое-то вы просто сидите, переводя дыхание, и после Субин слегка приподнимает тебя за бёдра, сам оставаясь на месте. Шипение, покидающее ваши губы, до смешного синхронно. И начинает двигаться. Рот у тебя тут же раскрывается, но стон выходит беззвучным на фоне движений его бёдер, встречающихся с твоими в быстром темпе. Внутренности пылают, вход свербит от трения, но тело ощущается так, словно ты вот-вот улетишь, дыхание выбивается каждым толчком. Давление на стенки не исчезает ни на секунду, это не сравнимо ни с одним ранее опробованным вибратором, не говоря уж про мужчин — секс для тебя, по-видимому, будет отныне навсегда завышен в рамках сегодняшней ночью, и Субину придётся нести за это ответственность. Вот только ты не находишь сил огорчаться — не когда по коже и венами расползается лишь нега, обволакивающая сознание дурманом. Ты не можешь остановить себя от стонов и неясных просьб — не когда знаешь, что не от кого прятаться, а чувство заполненности сшибает любые преграды и предубеждения. Контроль над телом словно полностью покидает тебя, оставляя лишь безнадёжно держаться на разъезжающихся коленках, и чувствовать, как задница горит от толчков, а тело содрогается каждый раз от вновь приближающегося оргазма. Чувствуешь себя так, словно тело застряло в постоянном кругу блаженства такой силы, что имя Субина слетает с твоих губ в качестве литании. И когда кажется, что лучше стать не может, тот лишь ускоряется, будто сам на грани, его тяжёлое дыхание вкупе со стонами лишь подгоняет к обрыву. Звуки, покидающие тебя, становятся практически неловкими — хныканье на грани с мяуканьем. Но осознанности для чувства униженности у тебя нет, не когда Субин словно поставил целью извести тебя всю, превратить в звёздную пыль. — Бли- Близко, — выдавливаешь из себя, руки сами сжимаются в кулаки, практически не держась за штаны, а скорее сжимая их в хватке. — Мм. Тогда кончай, — говорит он, голос низкий, как не бывает никогда в обычной жизни, и осознания этого хватает, чтобы повиноваться. Мышцы живота на секунду напрягаются вновь, бёдра извиваются в крепкой хватке, и с всхлипом ты ощущаешь, как едва содрогаешься вокруг него, прежде чем следом вскрикиваешь от шпарящего жара, растекающегося внутри, покрывающего стенки, больше и больше, и начинающего стекать по ногам, но так и не заканчивающегося, пока Субин продолжает медленно вбиваться в тебя, превращая сладкое удовольствие в колющую боль. Почти не слышишь его утешающих слов, гиперстимулированная и потерянная. Только когда белые пятна пропадают из поля зрения и вязкая жидкость между ног наравне с мягким членом внутри прекращают быть желанными, ты выдавливаешь: — Валим. Сейчас же. Ко мне. И отчётливо слышишь хмыканье позади. Чёртов husband material.